Пашкины крылья

– Позавчера. Батюшко ездил на трамвае в город. Вернулся с пакетом. – Тим чуть не свалился с дерева. Тётя Люба!

– Что в пакете-то? – насмешливо спросил Пятаков.

– А я откудова знаю? Он мне не сказывал. Велено про подозрительное записывать, я и записываю.

– Дальше!

– Ты, батюшко, не серчай… Дальше. Вчера… Один из мальцов приходил, о чём-то говорил с батюшкой.

– Какой малец? О чём говорили? – Голос Пятаков стал серьёзным.

– А я откудова знаю? Которые в церкви да в сторожке крутятся. Старшой среди них, беленький такой. Тимофеем кличут. А о чём говорили, не слыхала. Тихо шептались.

Тим слушал, затаив дыхание. Вчера он получил от отца Иоанна очередную порцию «помощи». Видимо, тётя Люба застала момент, когда батюшка перечислял, кому на этот раз нужно её отнести. Сами кульки и пакеты лежали в это время в шкафу – отец Иоанн вручил их Тиму позднее, когда они остались наедине. Хоть здесь пронесло…

– Всё?

– Да что ж больше-то?

– Ну, всё так всё. Я тебя не держу больше, ступай… Да, если поп твой ребятишек будет охмурять – записывай. Мне нужно содержание бесед… Поняла? Глупости про пакеты больше не носи. Свободна. Васька, покажи, где выход.

Тим подождал, пока Любовь Феоктистовна вышла. В комнате погасили свет. Шаги переместились в дальнюю часть дома. Кажись, здесь никого не осталось. Драпать…

– Ну? – Тим обвёл взглядом товарищей. – Сидеть будем или дадим жару тётке?

– Дадим! – откликнулся Тёма.

– Дадим! – рубанул Пашка. Ну и Любаша!!

– Дадим!!! – Антон тронул брата за плечо. – А какого жару, а?

– Пустяшного. – Тим пошёл в угол чердака и взял лук, который валялся там уже целый день без дела.

Они похватали свои луки, из боевого запаса каждый вынул по одной стреле с тяжёлым наконечником. Тим – две. Брали только с чистым древком, без опознавательных знаков. Тщательно вытерев руки.

Пока шуршали по огородам, Пашка пытался сообразить, к какой засаде лежит их путь. Он не знал, где жила тётя Люба. Оказалось, всё просто, – через три дома от храма, на Дубовой.

Заняли позицию на задах соседского участка, откуда в свете полной луны хорошо просматривалась часть окон.

– Это Любкин закуток, – зашептал Тимофей, показывая на два тёмных окошка пристройки. – Тут снимает.

– Тим, но дом-то не Любкин! – возразил Пашка. – Хозяину за что убыток?

– Хозяин этот, – медленно проговорил Тим, – Демьян Ильич, раньше в двадцатке был. Ещё при отце Сергии. А как стали на храм нажимать, он не только из двадцатки слинял, но и других пугать стал. И Любку пристроил в приход неспроста, чует моё сердце. Год носу не казал и вдруг заявился: «Отец Иоанн, прости меня грешного, что не хожу, время больно опасливое… Зато рабу Божию к тебе привёл, помогать горазда». Вот и помогла, – заключил Тим. – И с Демьяном поквитаемся. – Даже в темноте было видно, как блестят его глаза.

Ясно. Ходу назад нет.

– Целим по стёклышкам. От меня тёте Любе и Демьяну два привета – по верхним стёклам. Паш и Борь – ваши нижние в левом окне, Тох и Тём, у вас – правые. Огонь по счёту «три». Раз… Два!.. Три!!!

Окна взорвались синхронно, только второе верхнее – чуть позже, когда Тим перезарядил стрелу. Будь обстановка более спокойной, Пашка от души бы порадовался слаженной работе стрелковой команды. Но и сейчас он успел оценить, как красиво полились осколки из оконных проёмов. Даже Тоха не подкачал, растёт молодёжь!

– Драпаем, пацаны! – Они заскользили по траве.

Через несколько минут все лежали на чердаке.

Тим, кажется, заснул почти сразу, ребята тоже.

Пашка смотрел в темноту. Всё здорово, они славно повоевали за приход.

Но что-то было здесь не так. Зачем обязательно стёкла бить? Хотя – не в милицию же на тётю Любу заяву катать.

Ладно, сделанного не воротишь! Пашка вздохнул пару раз и затих.

Луна плыла над посёлком. Тишину нарушали только дальний лай дурной собаки да причитания Любовь Феоктистовны. Она собирала осколки с полу своего жилища в свете керосиновой лампы – электричества в закутке не было. Демьян Ильич стоял рядом. Он не шумел. Наклонившись, Демьян разглядел одну стрелу с железкой на конце. Так, надоть сохранить. Вот вторая. А вот и третья. Все пригодятся.

2.

На следующий день Тим получил по первое число от отца Иоанна. Нет, батюшка не применил старинное средство воспитания отроков, весьма популярное даже в девятнадцатом веке. Но когда Тимофей заявился в дом священника, чтобы забрать пакет с деньгами для Варвары Александровны и гречку для своей бабушки (отец Иоанн просил об этом Тима в воскресенье), выскочил он оттуда как ошпаренный и предстал перед остальной ватагой, ожидавшей на пустыре, с лицом унылым и взором долу опущенным.

– Отругал меня, – мрачно сказал Тимофей, передавая деньги Пашке, а кулёк – Тёмке. – Велел пока на глаза не показываться. И вот это, – ткнул он в передачку, – не носить.

– За Любку? – уточнил на всякий случай Тёма, хотя и так было понятно.

– Ага.

– Так мы же все стреляли.

– И слушать не стал. Ты, говорит, за это дело в ответе.

– Почему? – Пашка всё-таки не мог понять вину Тима.

– Потому что мы дураки. А я – первый. – Тим наконец поднял глаза на товарищей. – Просто, как дважды два. Если Пятаков свяжет наш набег на Любку с её стукачеством (а Пятаков не глупый), то храму может быть конец.

– Почему? – отозвался Тоха.

– Потому что она, Любка, тоже вроде как государственный шпион. Короче, типа сотрудника, только тайного. И нападение на Любку есть нападение на Советскую власть. Батюшка сказал, что у Пятака точно будет такая интертрепация (Борис поправил – «интерпретация», но Тим только обречённо махнул: какая уж теперь разница!).

У Пашки похолодело внутри. Это ж так просто!!! И они не сообразили. Затмение ума-разума, как говорит мама, – настоящее затмение.

– Что делать? – спросил Пашка. И с ужасом почувствовал, что вряд ли что-то можно сделать. Сели в лужу, да ещё в какую!! Ту самую, которой боялись больше всего.

Тим только махнул рукой.

– Кончай махать, – обиделся Тёмка. – Батюшка сказал, что делать, или нет?!

– Сказал… Меня одного то касается.

Тёма дёрнул Тима за рукав:

– Как в разведку к Пятаку ходить – один попёрся! А стрелять – мы ему понадобились.

Тим удивился:

– Я тебя не тащил. Не хотел идти, сидел бы на чердаке.

– Дурило ты, Тим. Я не про то…

– Про что?

– Сделали вместе, исправляем вместе. Выкладывай, что батюшка прописал. Извиняться к Любке идти, что ль?

Тим вздохнул.

– Нельзя, тогда точно капут всем. Я уж батюшке предлагал. Любка знает меня как облупленного. Так хоть могут подумать на неизвестных хулиганов, а если признаемся – приходу конец. Прописал мне батюшка пятьсот поклонов ежедневно, «с покаянием и сокрушением». Такие дела.

– И всё?

– И всё.

– Ну, тогда делим на пять. Приступаем к делу. – Борька дал знак рукой, и они побежали на чердак, отрабатывать епитимью.

…Весь следующий день назревала гроза, это чувствовалось по многим признакам.

Пашка с ребятами, сидя в засаде за домом Пятакова, видели, как открыто, и уже не таясь, хаживали туда то Любка, то Демьян. Любка – всё ещё с зарёванным лицом, бегала к участковому трижды, видимо, каждый раз с новыми жалобами. Задерживалась в доме надолго, последний раз её насильно выставили с крыльца.

После каждого Любкиного визита они неслись в длинный дом, делали новую сотню поклонов. И летели обратно к месту наблюдений за жилищем участкового.

Под вечер пришёл Демьян, с небольшим свёрточком в руках. Через десять минут поворотил обратно.

Когда сгустились сумерки, хмурые и голодные (с утра во рту не было ни крошки), они вернулись на чердак. Ещё одна сотня – и, без задних ног, спать. Никто не проронил ни слова.

…День был тяжёлым не только для чердачной команды. Товарищ Пятаков тоже утомился. Особенно от этой «дуры-тётки», которая допекла его сегодня своими визгливыми жалобами до печёнок.

– Васька, – загремел он вечером.

Дубинин поднял голову от тетради с политзанятиями.

– Что можешь предложить по делу этой припадочной, а?

Предлагать обычно было делом Петра Ермолаевича, поэтому вопрос застал Василия врасплох.

– Ну…

– Что «ну»?

– Посадить.

– Кого?

– Попа.

– Поп, что ль, стрелял? За что сажать будем?

– Ну, так он же… Точно, Пётр Ермолаич (обрадовался Васька внезапной догадке), он же – как его, ор-га-ни-затор преступления, вот!

– Правильно мыслишь, Василий. Учёба тебе явно на пользу идёт. Но то, что поп – организатор этого обстрела (участковый вдруг неожиданно хохотнул), надо ещё доказать.

Петру Ермолаевичу вдруг стало очень смешно. Он представил, как стрелы (или что там ещё приволок этот увалень Демьян) дзынькают по стёклам – то в одно окно, то в другое, а дура-баба мечется по комнате, выкатив глупые телячьи глаза. Участковый захохотал в полный голос. Василий на всякий случай поддержал начальника коротким сдержанным смешком, про себя удивляясь – по какому поводу происходит это сотрясение воздуха.

– Ой… – Участковый утёр выступившие слёзы. – Вот дура-то… А если серьёзно, – перестал смеяться Пятаков, – то я их, честно тебе скажу, братец Василий, не лю-блю!

– Кого?

Виной излишней откровенности (как считал потом сам Пётр Ермолаич) была рюмка очищенной, которую он принял по окончании трудового дня, аккурат перед описываемым здесь разговором. Но – раз уж сказал «аз», глаголь «буки».

– Стукачей – не люблю! – решительно проговорил, как отрезал, товарищ начальник.

У Дубинина вытянулось лицо. Участковый посмотрел на Ваську и махнул рукой:

– Да, да, да… Ты мне скажешь: их работа необходима, они тоже трудятся на общее благо. Всё так. Но гады они – порядочные! Один такой «доброжелатель» мне в своё время… Да что уж вспоминать! Короче, квалифицирую инцидент с разбитием стекла у означенной… как там её… Ох, и надоел же мне писк её сегодня… квалифицирую как «мелкое хулиганство, совершённое неустановленными злоумышленниками». Дай-ка мне стрелы, что Демьян принёс… Слушай, а ведь похожи на те, которыми шары сняли тогда у церкви ихней. А может, и не те совсем… Сейчас уже не разберёшь. Я думаю, эту бабу любой нормальный пацан мог проучить. И дело не в том, что она с Бобровым работает. А просто – за вредный её характер. Кстати, стрелы выкини, нужны они нам тут, как свинье помада.

Изрекши сию тираду, товарищ начальник отправился почивать.

А Василий задумался, и не на шутку.

Вновь явился на свет синий блокнот, в котором уже были заполнены две-три страницы. Дубинин воровато огляделся и стал выводить мелкими каракулями: «…июля 1935 года… ликвидацыя вищественых даказательств… критика действий асвидомителей НКВД… асуждение скрытых методов апиративной работы…»

Перед Васькой будто выступило из темноты лицо Быстрова, и Дубинин словно наяву услышал уверенный и нахальный голос: «Эти пни трухлявые только тормозят развитие милиции… наше с тобой развитие и выдвижение… пора им на свалку истории (будь она снова неладна!)».

Ночью Васька спал хуже некуда и всё слышал быстровский голос, шепчущий откуда-то издалека: «На свалку… на свалку… на свалку…» От этих слов Ваське делалось нехорошо, и он просыпался.

3.

Не спал и отец Иоанн. Вновь становился на колени перед тёмным образом Спасителя, висевшим в кухне. Поклон, ещё поклон, молитва. Опять поклоны.

– Ваня… – На пороге стояла матушка Маруся. – Время – три.

– Сердце тревожно… Давай вместе помолимся?

– Давай.

– «Живый в помощи Вышняго в крове Бога небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и прибежище моё, Бог мой, и уповаю на Него…» Тот, кто живёт надеждой на Бога, покрыт Его защитой. Не испугается грозной встречи в ночи и беса полуденного, змеи и скорпионы не причинят ему вреда. Тысячи, десятки тысяч врагов падут и не приблизятся к нему. Потому что Бог – защитник тому, кто прибегает к Его помощи. «Ты надеялся на Меня, и Я избавлю тебя. Покрою тебя, потому что ты познал Имя Моё. Воззовёшь ко Мне, и услышу тебя. Прославлю тебя, и явлю тебе спасение Моё».

«Господи, помилуй… Господи, помилуй… Господи, помилуй… Из-за глупости детской, рвения их неразумного – не дай погаснуть лампадам в храме Твоём, не дай прерваться Божественной Евхаристии, погибнуть месту сему святому…»

Утомлённые, сидели священник и его жена на лавке под иконами, склонившись друг к другу.

– Только бы обошлось на этот раз. – Матушка перекрестилась.

– Я почему-то верю – обойдётся.

– Дай-то Бог.

Они помолчали немного.

– Надо спать, батюшка ты мой.

– Надо… Знаешь, что я подумал?

– ?

– Не отправиться ли с ребятами на нашем ялике ещё разок, погонять по Среднему? Павлик в гроте бегучий такелаж нашёл, сейчас можно и парусом как следует поиграть.

У Маши, казалось, не нашлось слов. Она отодвинулась от мужа и изумлённо посмотрела ему в глаза.

– Они такое натворили, Ваня… Их драть надо, а не на лодке катать!!! Может, тебя посадят завтра из-за них! Или ещё хуже того… – Матушка заплакала.

– Ну, ну… Машенька… Может, ещё не посадят… Не надо, милая… Несмышлёные они, это да. Неразумные. А я… так мало успел для них сделать. И, наверное, мало что успею.

Матушка подняла глаза на отца Иоанна. Он продолжал:

– Знаешь, это ведь и моя давняя мечта – испытать её в серьёзном деле. Давай так: мы с мальчишками завтра-послезавтра опробуем новые снасти – в бейдевинд сходим, на скорости полетаем. Настю тоже можно взять, кстати.

Маша отрицательно покачала головой.

– Ну, как скажешь… Да, наверное, ей рановато. Если всё будет в порядке и никаких последствий от разбоя не последует – поедем в воскресенье кататься с обоими малышами!

Маша улыбнулась сквозь слёзы.

– Я поняла. Лодки, паруса, стрелы, луки. Ты просто… такой же мальчишка, как они!

– А как же!

Снова паруса

Отец Иоанн оказался прав – пронесло. На этот раз пронесло. Пятаков так и не явился в храм после разгрома Любкиных окон. «Сотрудники» тоже будто не заметили нападения на их помощницу; как обычно, отдежурили по очереди один за другим на службах – сначала Бобров, затем сменщица. И всё, никаких громов и молний со стороны компетентных органов.

Пашка не знал, что и думать по этому поводу: то ли вражья сила просто затаилась, дабы ударить по храму в более удобный момент. То ли действительно Любка оказалась не столь важной фигурой, чтобы Советская власть ломала за неё копья.

Похоже, единственной потерпевшей пока что оказывалась сама Любовь Феоктистовна. Мало того что жилище её лишилось остекления, так пришлось потерять куда более важную вещь – работу в храме. Кстати, никто Любовь Феоктистовну не выгонял. Она сама пришла к отцу Иоанну и заявила, что по семейным обстоятельствам работать в церкви более не может. Батюшка коротко рассказал пятёрке об этом приходском событии, добавив: «Кажется, совесть у неё всё-таки осталась». Тим покривил губы, Тёмка сдвинул брови, что у обоих означало крайнее недоверие – Пашка знал теперь этих товарищей, можно не гонять лишних вопросов! – но сам он вполне допускал: раз Любка решилась бросить работу, видать, Любаше и вправду стыдно смотреть в глаза настоятелю «академического» храма.

Обеды в сторожке больше не готовили, но никто из пятёрки об этом не жалел.

Зато школу бурсака отец Иоанн собирал почти каждый день – в надежде, что предателей в храме больше не осталось (так, по крайней мере, Пашка истолковывал действия батюшки).

А в начале очередной шестидневки команда встретилась с отцом Иоанном и за пределами храма. Наконец-то состоялась вторая водная экспедиция на батюшкином ялике.

В этот раз никуда не высаживались, собственно, и маршрут оказался короче – ограничились манёврами на Среднем озере. Зато было чем маневрировать. Пашка вырыл в одном из сундуков Васильича целый набор бегучего такелажа для малого судна, о котором отец Иоанн когда-то только мечтал. Блоки, и гафель с готовыми шпрюйтами и дирик-фалом, и гардель, и мелочёвка для регулировки стаксель-шкота… Чего-чего там не нашлось (Пашка попросил батюшку лишний раз проговорить все эти морские слова и на всякий случай даже записал их в свою тетрадку, снабдив рисунками). Судно уже больше недели стояло оборудованное новой оснасткой, готовое к спуску. Который всё откладывался – несколько дней священника не отпускали дела по храму, а затем поход едва не погубило Любкино стеклобитие.

…И вот корабль пошёл от причала. Да – уже настоящий корабль, а не посудина с парусом: маневренный и с характером. Конечно, впереди лежал не океан и, несмотря на свежий бриз, рябь на Среднем озере мало напоминала картины Айвазовского, но им пришлось очень быстро убедиться: этот новый, будто незнакомый, ял требовал внимательности и искусства. На каждое движение снастью судно немедленно отзывалось: ускорением, креном или рывком. Неуклюже справившись с первыми скачками «иноходца» (так обозвал ялик Тим), матросы-«академики» осторожно, едва дыша, – где по науке, а где по наитию – медленно приручали почуявшее свободу судно. Они чуть не положили его посреди озера, поймав с юга свежий порыв бриза. Через десять минут едва не вылетели на мель около острова – дело спас Тёмыч, который вовремя сиганул на сушу и со всей силы толкнул борт: лодка как следует шоркнула по песку, но не завязла. Ну, а когда из-за того же острова вынырнула рыбацкая пирога деда Сафоныча, только реакция отца Иоанна спасла акваторию Среднего пруда от редчайшего в здешних водах события – кораблекрушения.

И всё-таки они победили. Через тройку часов после старта уже гоняли по центру Среднего пруда на скорости. В бакштаг, и в галфинд, и в фордевинд; прямо, и большими зигзагами, и малой змейкой. Ветер дул что есть мочи, солнце рассыпалось в брызгах, волны радостно шлёпали в борта… Тоха верещал, Тёмка сиял, Тим бурчал – что-то очень хорошее (Пашка, правда, не слышал, что именно), даже Борька подпрыгивал, сидя на борту, – то ли от усердия, то ли от счастья. Отец Иоанн выполнял бо́льшую часть матросской работы, но, кажется, и он успевал вполне насладиться минутой – будто нет на свете пятаковых, васек дубининых и предателей из двадцатки.

Вернулись поздно. «Жуть как здорово!» – сказал на берегу Тоха. Устами младенца!

…В тот же вечер Николай Колобов передал священнику письмо с неожиданным, но заманчивым приглашением – устроить себе короткий отпуск и отправиться на «дачу» в Рузу, в одно из красивейших мест области. Куда переехал в своё время давний прихожанин храма Сергей Иванович Рукавишников, родственник Колобовых. Он работал агрономом в колхозе и жил в одиночестве на окраине большого села. «В маленьком домике на крутом косогоре: за окном – только поле и небо», – как писал он теперь отцу Иоанну.

Сергей Иванович звал священника с семьёй провести у него две недели («а можно – и больше»): подышать деревенским воздухом, попить парного молочка, а детям к тому же – побегать по настоящим, а не опытным лугам и полям.

Отец Иоанн хорошо помнил Сергея Ивановича и ценил за смелость. «Мало кто в наше-то время священника в дом введёт… Настоящий человек».

Маша настойчиво просила мужа принять приглашение. Отец Иоанн колебался: как приход оставить, мало ли что… Вот и власти опять со своими налогами, и «сотрудники» не дремлют. И Пятаков с «хвостиком» шныряют, а Васильич не может достойный отпор недругам дать, как в былые годы. Тревожно.

Но о семье тоже нужно подумать. Отец Иоанн решил поговорить со своим другом, отцом Михаилом, – не сможет ли тот заменить его в храме «у Академии» на время отпуска – дней на десять, в крайнем случае – на две недели.

Разлад

В выходной шестидневки Пашка побывал на очередном авиазанятии дома у Бориса. Борька, как и всегда, передал приглашение Сергея Александровича всей четвёрке, но на этот раз остальные не смогли поехать, из-за домашних дел: Кондратьичей запрягла бабуля, а Тёмку – дед. Поэтому Пашка прибыл вдвоём с Борей.

Сегодня речь шла об аэростатах. Борин отец за полтора часа изложил историю этих аппаратов, от Монгольфье до современности, снабдив лекцию небольшими отсылками в смежные темы: физику/химию основных газов-носителей, аэродинамические свойства объёмных фигур, поведение человеческого организма в разреженной среде.

Попив чай с традиционным вареньем, Пашка стал было прощаться с хозяевами, но Боря вдруг сказал:

– Может, по центру проедемся?

Пашка с готовностью кивнул. Он давно хотел покататься по столице, но – стыдно признаться – до сих пор побаивался её многолюдства, запутанных улиц и несметного количества трамвайных пересадок.

– На Красную площадь? – спросил Борька.

– Давай. Только…

– Куда?

– Я в метро ещё не был.

Пашка сказал это, будто извиняясь: Борька сколько раз уж, поди, ездил по подземной дороге – вряд ли ему туда так уж хочется.

Но Борис не повёл бровью:

– Отлично. Начнём с метро!.. Пап, мы в город! – крикнул он, закрывая тяжёлую дверь.

Выйдя из дома, они дождались трамвая и покатили в центр.

Чтобы охватить всю линию разом, Боря предложил проехаться на «шестом» номере до самых Сокольников. А затем нырнуть под землю и пролететь ветку насквозь. Пашка был на всё согласен.

Они долго тряслись по улицам, некоторые из которых оказались знакомыми. Да что там несколько! Как только свернули с Садово-Триумфальной (названия, конечно, выдавал Борис), трамвай вновь оказался на их с мамой первом маршруте. Дмитровка, грустный Пушкин и «Автодор» на колокольне, другая Дмитровка – ещё более тесная и запруженная народом, кони на огромном здании с колоннами («Большой театр!» – прошептал в ухо Борька), Третьяковский проезд…

А город изменился. Первая Пашкина поездка проходила в суматохе и нервном напряжении, и тогда он мало что разглядел как следует. Было не до деталей: осталось только ощущение грохота и движения, звонков и песен из репродукторов, гудков и шелеста шин на фоне мелькающих улиц и перекрёстков. Действительно, Пашка не помнил почти ни одного здания с тех пор, кроме Большого театра, Страстного монастыря и нескольких домов с Дмитровки. Но общее впечатление не могло обмануть: этот город даже с тех недавних пор быстро и целенаправленно изменил свой облик. И, конечно, не собирался останавливаться на достигнутом.

…Площадь, проезд, снова площадь. А вот и улица, где когда-то стояла печальная церковь с разбитой иконой. Но теперь церкви не было вовсе. Забор и груда обломков за ним. Пашка проводил взглядом то, что осталось от храма. Из кучи камней виднелся разбитый купол с погнутым крестом. «Нехристи», – вспомнилось мамино слово. Борис прошептал название церкви и добавил: «Древняя, начало семнадцатого века». Оба вздохнули.

Трамвай бодро пробирался по улице. Вот павильон метро («Кировская»!), ещё рывок, большая площадь – вокзалы. Здесь знакомые места кончились. Вновь звонок, толпа схлынула наружу, другая толпа влилась в вагон. «Дзынь, дзынь!» – вокзалы остались позади.

Остановка «Сокольники». Пашка с Борей выбрались на улицу, как и большинство народа из трамвая.

Середину площади занимал новый массивный павильон, состоявший из двух частей. Между ними виднелся проход на бульвар с только что высаженными деревцами. Над проходом – большие буквы «МЕТРО» и лозунг: «Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять. И. Сталин». Два портрета, как в Пашкином классе в Рязани: Сталин и Каганович.

Борька потянул его за руку. Вместе с толпой просочились внутрь павильона и зашагали вниз по лестнице. Неподвижной.

– Почему не едет? – Пашке казалось, что самое время начаться чудесам. А тут – обыкновенные ступени.

– Эскалаторы – на других станциях.

Пашка был немного разочарован. Ну да ладно, все чудеса впереди!

Они заняли место в кассу и через несколько минут получили картонные билетики: «Московский метрополитен. Годен на одну поездку до конечной станции». На карточке пропечатан рисунок вагона – похожего на трамвайный, но более приземистого и длинного.

Сами вагоны увидели чуть позже, когда спустились на перрон.

Из чёрного квадрата в конце платформы раздался приглушённый стук, скрежет, чёрный квадрат перестал быть чёрным – из него возникли два светящихся глаза, и на станцию с грохотом влетел поезд. Крестьянин в серой рубахе, стоявший рядом и, так же как Пашка, вытянувший голову в сторону приближавшегося рёва, отпрянул от края. Пашка невольно сделал шаг назад, но его придержал Борис.

– Все пугаются поначалу, – прокричал он сквозь грохот.

Пашка поспешно вернулся на исходную позицию и посмотрел вокруг: никто, кроме Борьки, не заметил его «шваха»?

Людям было не до него. Вагон остановился, двери открылись (сами!), все хлынули внутрь. Жжих! Двери сомкнулись обратно, сдавив парня в белой кепке, замешкавшегося на входе; товарищи весело втащили его внутрь. Двери лязгнули ещё раз: «не зевай», и состав тронулся. Проморгав первую станцию, Пашка с Борисом принялись разгребать путь к выходу: надо же осмотреть как следует все эти подземные дворцы! Не зевай, толкай, выпускай!