Пашкины крылья

– Ты служишь в рабоче-крестьянской милиции, которая помогает – кому? Нашей партии. Это значит, что мы: а) обязаны знать историю ВКПб; б) руководствуемся в своей жизни не всякими там милостями, как при царском режиме, а социалистической законностью. Доставай тетрадь, пиши!

Василий нехотя полез за тетрадью.

Полгода назад он был зачислен в милицию по очередному набору из деревенской молодежи. Когда в родном селе организовали колхоз, Дубинин, как сын бедняка-активиста, получил должность секретаря правления. Но вскоре был её лишён из-за ошибки, которую допустил в отчётности, направленной в район.

Тянуть соху Ваське уже не хотелось, но вдруг – удача! Подоспел набор в милицию. «Тут грамотой не будут мучить», – подумал он. И ошибся.

Новоиспечённых стражей социалистической законности направили на краткие курсы милиционеров. А затем распределили кого куда.

Васька попал аж в саму столицу, что сначала расценил как явную благосклонность судьбы. Но, оказалось, та решила зло над ним посмеяться.

Потому что поступил Василий под начало к товарищу Пятакову. Помощником участкового, причём на неопределённое время. «Для ускорения профессионального роста», – как сказали в управлении.

Нет, мужик тот был хороший. Начнём с того, что поселил у себя на квартире. Конечно, жил Пятаков бобылём, и потому изба-пятистенка, которую ему выделили на окраине посёлка в качестве служебного жилья, была по нынешним временам роскошью. Но ведь никто не заставлял участкового отдавать целую комнату Ваське. Другой бы сказал: майся в общежитии, в одном закутке на шестерых! Ан нет, товарищ Пятаков разместил Василия по-царски, дав отдельное помещение. Кормил и поил (точнее, кашеварили они по очереди, но Пятаков давал деньги на продукты). Купил Пятаков на первых порах своему помощнику и кой-какую одежду, и зачем-то – тетради и карандаши. Обещал, что в два счёта научит его милицейской службе.

Вот тут-то и явила свою мерзкую харю судьба-злодейка. Всё оказалось неспроста – и квартира, и тетради, и два счёта. Засадил Пятаков Ваську за политучёбу. И за освоение разных премудростей, связанных, как говорил Пётр Ермолаич – виноват, товарищ участковый, – с работой милиционера. Каждый день рассказывал новому помощнику про всякие там дознания, перекрёстные допросы свидетелей, агентурную работу и даже про отпечатки пальцев. И, главное, твердил всё время: «Уши не развешивай, пиши, пиши, пиши». А потом проверял, что накалякал Василий. Ошибки черкал, заставлял переписывать.

За что такая напасть ему приключилась, было Ваське неведомо. Лучше бы в колхозе остался, честное слово.

Вот и теперь, попробуй-ка успей записать все эти мудрёные слова? «Притворный либерализм министра внутренних дел»… Может, «придворный», а не «притворный»? А… всё одно, пёс с ними. «…не мог обмануть бдительности революционно настроенных студентов… Агенты царской охранки выслеживали членов подпольных революционных кружков…»

Лучше бы делом занялись настоящим. Вон, попа бы этого сегодня арестовали, чесслово. Чем писаниной маяться. Глядишь, и начальство бы спасибо сказало. А то: «Пусть поживёт поп… стоит ли помогать…» Вишь, какой добрый. Он-то поживёт, а ты мучайся с этим либерализмом.

3.

Пятёрка вернулась на церковный двор. В углу, за сторожкой, было укромное место, невидное даже от входа в храм. При обсуждении важных дел и в случае опасности собирались здесь. Сейчас решили дождаться отца Иоанна, чтобы узнать – большая ли беда надвигается и как теперь быть.

Служба закончилась, немногочисленные прихожане ушли. По двору, слышно, прошелестела тётя Люба. Хлопнула дверь в сторожку. Наверное, пошла готовить обед на завтра. При мысли о еде у Пашки засосало под ложечкой.

Наконец неслышно и быстро подошёл священник. Высокая фигура протиснулась между забором и краем пристройки. Отец Иоанн поманил их к себе и заговорил скоро и тихо, почти шёпотом:

– Пятаков каким-то образом узнал, что вы трудитесь для храма. По нынешним временам это – нарушение закона. Во-первых, эксплуатация детей, причём церковниками, враждебными Советской власти элементами. Во-вторых, неразрешённые собрания с участием несовершеннолетних.

– Какие собрания, батюшка? – удивился Тёма. – И что мы там трудимся? Ну, в алтаре уберёмся, ну…

Отец Иоанн приложил палец к губам:

– Такое время, братцы. Никто наши, а мои особенно, оправдания и объяснения слушать не будет. Поэтому – самое главное: чтобы не поставить под угрозу храм… полностью переходим на нелегальное положение. В церкви теперь появляетесь только на службе – раз. Не следите за свечами, не помогаете на клиросе, не убираете в алтаре. Второе: не заходите в сторожку. Совсем. К сожалению, придётся вас отныне не кормить – отменяем приходские обеды. Третье! Самая неприятная, но, надеюсь, временная мера – пока что прикрываем школу бурсака. Считайте это незапланированными каникулами. – Священник тяжело вздохнул. – Что-то ещё хотел сказать… Да, вспомнил – в продолжение обеденной темы. Но это уже относится к четвёртому пункту. Четвёртый пункт, «помощь» прихожанам, остаётся без изменений – только в список адресатов добавляетесь вы.

Все дружно запротестовали, но священник снова сделал знак – «тише».

– Помощь вам будет совсем маленькая, по горбушке хлеба на брата. «Хлеб сердце человека укрепит». – Отец Иоанн слабо улыбнулся. – Всё, по домам. Связь через Тима, он скажет, когда и куда приходить в следующий раз. С Богом.

Отец Иоанн осенил их широким крестом. Один за другим полезли через дыру в заборе на соседский огород.

…Пашка продирался сквозь высокую траву и невольно поёживался. Вот оно, недоброе море. Только всё успокоилось на академическом пятачке, только улеглись всяческие страхи от Крохи и его придурочной армии, а тут – почище Крохи. Несмотря на тёплый летний вечер, Пашка ощущал лёгкий озноб: на него веяло чем-то страшным, по-настоящему грозным. Уф-ф… Надо добежать до длинного особняка, забраться в надёжное убежище. И там всё обсудить в спокойной обстановке.

Несмотря на золотистый свет вечернего неба, вокруг дома уже лежали сумерки.

Пашка махнул ребятам: я сейчас…

– Проверишь? – понимающе кивнул Тим. – Пошли! – Остальные бесшумно скрылись во входном окне.

Закрыв проём листом железа, Пашка долго стоял на подоконнике и смотрел сквозь щель. Взгляд то перебегал к полуразрушенной калитке, то скользил вдоль забора с его многочисленными прорехами. Вроде никого, порядок. Крапива и строительный хлам, всё как обычно. Тишина. Пашка чуть успокоился, хотя правая коленка продолжала подрагивать.

Теперь наверх, к своим. Он тщательнее, чем обычно, осмотрел коридор и парадную лестницу. Ну вот, опять Тошка ступил своей лаптёй в кучку осыпавшейся извёстки, можно хоть мерку снимать с ноги! Пашка покачал головой. Ага, и доску неловко двигали, под входом на чердак валяются кусочки штукатурки, которых утром здесь не было. Он поднялся по оставленной верёвочной лестнице, убрал её и аккуратно положил доску на место.

На чердаке висело молчание. Пацаны расселись на полу в странных застывших позах, они не двигались. Только Боря стоял у подоконника и глядел вслед заходящему солнцу.

Пашка подошёл ко второму окошку. Огненный диск уже спустился за дальние верхушки елей, но небо продолжало гореть ровным розовым светом.

– Тим! Ти-и-им! – протянул Антошка.

Тим не ответил.

– Ти-и-и-им…

– Что?

– Как теперь будем, а?

– Будем, если не помрём.

Тим обернулся к Пашке:

– Порядок?

Пашка хотел сказать про Тохин след, но не стал: как-нибудь потом. В глазах у Тима он прочёл тревогу. Ещё бы!

Молчание продлилось несколько минут. Наконец Боря повернулся к ребятам:

– Плохо, пацаны. Вот смотрите: в Академии домовую церковь снесли в тридцатом, отца Даниила арестовали – за неуплату налогов… В Разумовском в тридцать втором храм переоборудовали в склад. Отца Виктора, настоятеля, тоже осудили. Теперь мы. С отцом Иоанном Пятаков хочет провернуть то же самое?

– Нас не спросят, – мрачно отозвался Тим.

– Помните, батюшка рассказывал? – Боря оглядел товарищей – Пашка заметил, как заострились вдруг Борькины черты – будто он успел похудеть за этот вечер. – Три года назад, когда объявили «безбожную пятилетку», в газетах писали: к 1 мая 1937 года имя Бога должно быть забыто на всей территории СССР. Понятно, что это значит? Закроют все храмы. А священников…

– Что? – жалобно протянул Тоха.

Ответом было молчание.

– Ну, батюшку не арестовали, – заговорил молчавший до сего времени Тёма. – И храм не закрыли. Мало ли что они обещали к тридцать седьмому году… Борь, нагнал ты страху. Что сегодня было? Зашёл Пятаков, нахамил отцу Иоанну. Всё!

– Не всё, Тём. – Пашка нахмурился. – Они храм могут закрыть, понимаешь? Борька об этом говорит. А тогда и батюшку…

– Они могли закрыть храм двадцать пять раз! Не закрыли ведь.

– И что? На двадцать шестой, глядишь, получится.

Долго сидели молча. Погас золотой закат, посёлок погрузился в серую мглу.

Прочитали короткие вечерние молитвы и легли на полу, подложив себе под голову каждый что нашёл – картуз, старую куртку или просто подперев щёку ладонью.

Пашка лежал с открытыми глазами и думал.

Советская власть не бросает слов на ветер, это уж точно.

Опять вспомнилась поездка к деду. Да, смешно дед тогда придумал с цыплёнком, ловко поводил за нос продовольственных комиссаров. Только вот в конце концов победил не дед, нет. Те красные грабители уехали из деревни без большого улова. Но затем явились другие, третьи. Дед писал потом, что деревню всё-таки загнали в колхоз. Недовольных выслали, кого-то даже арестовали, а может, и расстреляли – поди узнай наверняка, куда пропал человек… Храм в деревне переделали в амбар.

А в рязанских Подосинках, где жила двоюродная тётка? Всё то же самое. Раскулачивание, закрытие церкви.

То, что делает Советская власть, она доводит до конца. Сказали: «будет коллективизация» – она пошла полным ходом, сказали: «строим заводы» – они строятся. Большие, красивые, мощные. Сказали: «наши стальные птицы полетят выше пернатых» – полетели. Да, самолёты иногда падают, и колхозы, наверное, не везде приживаются, но в целом – Советская власть гонит всё старое, и старое уходит. Навсегда. Что, если закроют церковь? Арестуют отца Иоанна? Закроют все храмы? Будут сажать в тюрьму всех верующих?

Опять – куча вопросов без ответа. Новые, страшные тупики на горизонте.

Но – без паники. Ведь должен быть выход – как тогда, с Крохой. Надо действовать!

– Пацаны! – Голос Пашки прозвучал как сигнал тревоги.

Ребята повернулись к нему. Никто, оказывается, не спал.

– Пошли к отцу Иоанну!

Никто не спросил – зачем. Все молча поднялись, и ноги заскользили по старой верёвочной лестнице.

На улицу выходить не стали, добирались огородами. Дом настоятеля встретил их тёмными окнами. Тишина.

Пашка перелез через забор и подобрался к окну. Тихо постучал. Через минуту послышался скрип открываемой двери и негромкий голос священника:

– Кто там?

Пашка сделал знак рукой – пацаны, стараясь не шуметь, перебежали двор. Зашли внутрь, отец Иоанн закрыл дверь и запер на задвижку.

Намолчавшись за вечер, ребята заговорили наперебой:

– Он вас арестовать надумал, мы поняли!!!

– Давайте по всей слободке пробежимся, людям скажем… Пускай идут защищать!

Отец Иоанн замахал руками:

– Стойте, стойте! Тише… Ночь на дворе. Пойдёмте на кухню и тихонько поговорим.

Он провёл их через коридор на кухню, не зажигая свет. Тоха зацепил ногой пустую кастрюлю, которая покатилась по половицам и с глухим стуком ударилась в стену. На него зашикали.

Отец Иоанн ввёл ребят на кухню, закрыл за собой дверь и снова приложил палец к губам, показав на спящий дом.

Расселись на двух лавках, стоящих углом под образами.

Священник немного помолчал.

– Хорошо, что пришли. Двигайтесь, всем места хватит. Чаю не предлагаю – скоро служба… Не спалось? – Они закивали. – Значит, взбодрил вас товарищ Пятаков… Меня тоже. И не только он.

Отец Иоанн невесело усмехнулся, но тут же лицо его посерьёзнело.

…Когда несколько часов назад мальчишки спешно, не оглядываясь, уходили из церкви и их тени одна за другой исчезали в проёме церковной ограды, его сознание с болью пробила мысль, не дававшая покою вплоть до сей минуты. Вот, дождался: они уходят… Пока Тимкины «обормоты» постоянно бывали в церкви, рядом с ним, – помогали в алтаре и читали на клиросе, убирали храм и следили за свечами, наконец, просто «крутились под ногами», как говаривала сердитая Фёкла Матвеевна, – он, как священник и духовник, не дал им так многого. Может быть, самого важного и нужного для той жизни, что ждала их теперь. Не успел? Возможно. Боялся лишних ушей? Да, и это. Но, может, просто не понял, как мало у него остаётся времени. А вот теперь они ушли… Увидит ли их ещё?

И священник благодарно перекрестился, ещё раз оглядев нежданных гостей.

– Молодцы, что нагрянули.

Отец Иоанн заговорил отрывисто и скоро, обрывая предложения и не договаривая фразы.

– Бояться нам с вами, конечно, не следует. Но… пугать будут и дальше. Будьте уверены, Советское государство христиан в покое не оставит! Меняется отношение к Церкви – становится ещё суровее, ещё жёстче. Вы видите, что происходит кругом. Повсюду рушат, отбирают, перестраивают храмы. Арестовывают священников. Я уже говорил об этом: не за преступления, не за контрреволюцию – за веру во Христа. Наш храм пока существует – но только милостью Божией. Вы знаете, это последняя церковь во всей округе.

– Почему? – спросил Антон.

– Что – почему?

– Почему арестовывают?

– Они считают, что мы, верующие, одни из главных врагов Советской власти. Это, конечно, не так – ведь мы честные граждане своей страны, готовы помогать ей и защищать её. Но мы действительно враги – враги тех идей, которые навязываются нашему народу. Да-да! Вера, Церковь зовут человека не к коммунизму, а совсем к другим целям. Эти цели выше, лучше. Они вечны. Люди, по-настоящему верящие во Христа, никогда не станут коммунистами и не пойдут за их ложными призывами. Я, наверное, непонятно говорю? – Отец Иоанн чуть улыбнулся и потрепал по затылку Антона.

Тот отрицательно покачал головой:

– Они хотят, чтоб все думали, как они велят. А вы… мы не можем.

– Точно. Ещё… Кто знает, будет ли у нас другая возможность поговорить по душам… Что важно помнить. Самое главное. Ведь вам придётся жить в этом грозном мире. Безбожном мире. Но вы – со Христом. Я прошу: не забывайте этого. Не предавайте Его.

– Батюшка, – Пашка наконец собрался с духом задать тот вопрос, который и привёл его сюда в неурочный час, – что, если всё снесут… Все приходы разгонят. Ведь такое может быть?

Отец Иоанн долго молчал, прежде чем ответить:

– Может.

– …что делать тогда?! Ведь Церкви не будет, получается.

– Будет.

– Где?!

– Мы с вами – Церковь. Церковь – это люди. Не только архиереи, не только священники. Знаете, было такое время в Малороссии, когда униаты вместе с католиками усилили гонение на православных. Дело дошло до того, что в тех краях почти не осталось православного духовенства. Иные не выдержали преследований, других изгнали. И тогда на защиту веры встали миряне из так называемых братств. Братчики помогали друг другу, содержали храмы, искали верных Церкви пастырей. Между прочим, в уставе одного из братств были слова, я бы сказал, неслыханные в нашей Церкви, в которой всё делается по благословению священноначалия. Так вот, там было написано примерно следующее: «Если архиерей или священник предаст веру – поступать с ним как с врагом истины». То есть у братчиков было такое чувство: «Нас все оставили – государи, знать, воины, даже духовенство… надеяться нам не на кого, только на Бога и на свою веру». И они не отступили, защищали православие. А потом настали более благоприятные времена, Господь не дал до конца погибнуть… И мы не знаем, как долго продлится наше суровое время.

…Пашка задумался.

Это, конечно, здорово – знать, что Церковь не погибнет до скончания века. «Врата ада не одолеют её» – вспомнилось из Евангелия. Но ведь их маленькую церковку «у Академии» могут уничтожить запросто. И не когда-то – в конце времен, а хоть завтра. И отца Иоанна – в тюрьму упечь, ахнуть не успеешь!

Он услышал, как в соседней комнате во сне забормотал Федька. Вот ещё вопрос: Маше с детьми куда деваться, если батюшку заберут?.. Ясно – не говорит настоятель всего, жалеет пацанов! А лучше б не жалел.

– Вас же арестовать могут, – почти сердито сказал Пашка.

Отец Иоанн взглянул на него и ответил коротко:

– Могут. Без паники, Павел.

Без паники… Делать-то что тогда?

Пашка кивнул на спящий дом:

– А…

Отец Иоанн сделал движение рукой: не надо. Ну, не надо так не надо. Пашка прикусил губу и замолчал.

– Давайте во ВЦИК напишем, – сказал Тимофей. – В комиссию, как при отце Сергии. Чтобы Пятакова от храма отвадить. И вас чтоб не трогали.

Отец Иоанн с сомнением покачал головой.

– В пруду Пятака искупать, и точка! – сердито бросил Тёмка. – Вместе с «хвостом».

Священник ответил без улыбки:

– Не пойдёт, ребята. В пруду купать – тогда храм точно закроют.

Тёмыч махнул рукой: а, правда!..

Священник встал и прошёлся по комнате, из угла в угол.

– Давайте так: будем делать то, что в наших силах. Прежде всего – соблюдать осторожность, на каждом шагу. От нашего аккуратного поведения зависит, чтобы у Пятакова и тому подобных «товарищей» не возникло повода закрыть храм. Это сейчас самое главное. А что будет с нами – предоставим Богу. «Сами себе и живот наш Христу Богу предадим…» – это не просто красивые слова. – Батюшка вновь взглянул на Пашку.

Тот кивнул: понятно… Только дюже как не просто.

Тем временем Тоха засопел в углу, привалившись головой к стене. Отец Иоанн показал на младшего:

– Ребятки, давайте по домам, пока все не попа́дали под стол. Прошу без моего ведома никого не купать в пруду. Насчёт комиссии ВЦИК – надо подумать, но, похоже, её времена прошли. А остаётся, как всегда, – что? Молиться. Надеюсь на вашу молитву, братья…

Тим попытался что-то возразить, но священник вместо ответа молча благословил его, а затем по очереди всю команду.

Тоху ласково растолкали, и они потянулись к длинному дому.

…«Взрослые совсем, – подумал священник. – Господи, я не представляю, как они будут жить. Но – слава Тебе за всё. Тебе всё возможно. Помоги, вразуми, защити…»

Дом союзов

Судьба всё-таки улыбнулась Ваське Дубинину. И кто бы мог подумать – добрые вести пришли от деспота и мучителя, товарища Пятакова.

Через день после посещения вражеского гнезда и рассадника мракобесия Пётр Ермолаевич с утра засобирался в районный отдел. Пробыл там недолго, вернулся к обеду.

– Василий! – прогудел он с порога зычным басом, в котором сегодня звучали непривычные торжественные нотки. – Василий!!

Васька вздрогнул, как всегда при звуке этой «трубы иерихонской» (застряло вот словечко в памяти, откуда – неизвестно), и затаился в своём уголке, за перегородкой. Он сидел там уже часика два, сам-друг с собою, никого не трогал и наслаждался жизнью: лущил семечки и сплёвывал очистки на пол. Отвечать очень не хотелось. Особенно из-за этих радостных интонаций, которые натренированное ухо Василия уловило в крике Петра Ермолаевича. Когда сердится – плохо, но когда гражданин начальник радуется – того хуже: придумал, видать, для Василия Дубинина новую работёнку, сейчас запряжёт.

Но, как ни тяни, отозваться придётся.

– Я, товарищ участковый! – Васька вылез из закутка и воззрился на Пятакова.

– Дуракам, говорят, счастье, – довольный, пробурчал Пётр Ермолаич. – Это я не в обиду… Так вот, товарищ Дубинин, Василий Михалыч, через неделю поедешь в центр. В Колонный зал Дома союзов.

Василий замигал. Он понял пока только одно: кажется, от Петра Ермолаича можно будет скоро дать дёру.

– Навсегда? – спросил он с замиранием в голосе.

– Дура! Навсегда… Кому ты нужен там – «навсегда». Народный комиссариат внутренних дел, – внушительно произнёс Пятаков, – проводит совещание для молодых работников милиции. Это, конечно, не всесоюзный съезд комсомола, но событие тоже немаленькое. На повестке мероприятия – учёба (Василий помрачнел), доклады руководителей комиссариата. Может быть, даже выступит кто-нибудь из членов Политбюро. И практическая, так сказать, часть – опытные товарищи поделятся опытом своей работы в органах. Расскажут, как лучше и эффективнее бороться с нарушителями социалистической законности и выявлять врагов народа. Ещё будет концерт, буфет и культурная программа.

Против последних вещей Василий ничего не имел. Мелькнула даже мысль: а что, если съезд этот, или совещание, повернёт его, Васькину, судьбу? Напишут, мол, Пятакову: «Василий Дубинин, милиционер и член комсомола, как активный участник съезда-совещания, направляется в… (пока ничего не придумывалось) другое место». И – прощай, Пётр Ермолаевич! Что такого замечательного мог сделать на съезде Васька, он не знал. Но мало ли? Вдруг повезёт. Уж оченно заела тут жизнь.

– Служу трудовому народу! – выпалил милиционер и член комсомола.

– Ну, и добре. – Пётр Ермолаевич перешёл к текущим делам. – Отчёт за прошлую неделю дописал? Вещдоки с последнего обыска в опись внёс? – И так далее.

…Дом союзов встретил Василия Дубинина оркестром. Ещё с порога он услышал «буп-буп» огромной трубы, продирающееся сквозь стройный хор трубочек поменьше. Звучало гораздо внушительнее, чем тот разнобой, который довелось застать Василию в их околотке – в честь закладки новой школы проводили торжественный митинг, и на него пригнали шайку разношёрстных музыкантов с красными носами – они долго мучили уши собравшихся граждан хрипами своих дуделок… Здесь же оркестранты сидели на красивой эстраде, каждый был чист, свеж, одет в парадную милицейскую форму, а все инструменты – чудеса! – играли слаженно и совсем не противно. Василий огляделся по сторонам. Мама родная! Чисто дворец! По стенам – лепные украшения, в простенках – канделябры и кресла с витыми ножками и золочёными спинками, а потолок – вообще… держат белые полуголые мужики с гипсовыми бородами. Васька даже разинул рот, как в детстве, но, поймав насмешливый взгляд молодцеватого паренька в щёгольской гимнастёрке с четырьмя треугольниками в петлицах и красивых хромовых сапогах, сомкнул челюсти, чуть не прикусив язык.

– Из каких краёв, товарищ комсомолец? – весело спросил паренёк.

– Тутошние мы, – ответствовал Василий, но немедленно поправился, назвав своё отделение. И на всякий случай щёлкнул каблуками. Мо́лодец засмеялся и отошёл.

По краю фойе тянулись длинные столы, у которых девушки в нарядных передниках наливали лимонад всем желающим. Совершенно бесплатно! На столах можно было взять белого хлеба и печенья. Что Василий и проделал, причём неоднократно. Жизнь определённо налаживалась… Лимонад был замечательным, и печенье вкусным, и девушки – очень красивыми. Вокруг ходили много молодых милиционеров – таких, как Васька. Но не все скромничали, будто барышни. Прямая осанка, лихо заломленный чуб, смелый взор – некоторые глядели прямо-таки орлами! Шумный, весёлый разговор вспыхивал то тут, то там. Молодые люди смеялись, шутили, подходили к столикам и угощались. На петлицах гимнастёрок мелькали треугольники, а у некоторых – даже кубари. Ого, да народ-то идёт в гору!

Зазвенел колокольчик. Оркестр перестал играть, участники съезда столпились у больших двустворчатых дверей. Потолкавшись со всеми, Васька просочился внутрь и увидел большущий зал со множеством колонн. Вот тебе и раз! Оказывается, многие заняли места заранее, положив на стулья кто газету, кто фуражку. Свободных сидений почти не было. Василий заволновался, что ему придётся отодвинуться на самую галёрку, откуда он ничего не увидит и не услышит. Васька заметался по проходу и побежал не в ту сторону – к сцене, где точно всё уже было занято. Но вдруг – удача! – он увидел свободный стул очень близко к трибуне, ряду в восьмом или девятом.

– Можно?

– Можно.

Подняв глаза, Василий увидел: соседом оказался тот самый насмешливый молодец с треугольниками, что спросил, из каких он краёв. Васька хотел удрать, но было уже поздно: раздались аплодисменты, и на трибуну поднялся первый оратор, худой человек в очках и с бородкой клинышком (фамилию и должность Василий прослушал). Зал затих. Очкастый кашлянул и начал чуть надтреснутым голосом:

– В одной из своих речей товарищ Сталин сказал: «Только люди, впавшие в детство, могут думать, что законы артиллерии сильнее законов истории».

Вся история последнего столетия есть история неуклонного и неудержимого роста сил международной пролетарской революции. Вместе с тем эта история есть история непрерывных и безуспешных попыток буржуазии всеми доступными ей средствами остановить, смять, уничтожить это движение, повернуть историю назад.