Пашкины крылья

С историей буржуазия была издавна не в ладах. Даже в лучшие для капитализма, давно прошедшие времена передовые буржуа трактовали историческое прошлое как нелепое нагромождение случайностей. Но чем дальше, тем всё в большей мере классовое чутьё буржуазии открывало ей, что историческое развитие несёт с собой неизбежную гибель капитализма. Тем упорнее вся буржуазная общественная «наука» посвящала себя опровержению этой неизбежности, то есть опровержению истории…

Василию стало нехорошо. Что ж это за напасть такая – куда ни попадёт он, везде «история, история, история». У Ермолаича – история, и здесь – история. Он, конечно, простой комсомолец и милиционер, но, будь его воля, он бы запретил всякую историю. По крайней мере, в милиции. Вот есть враги у Советской власти – бей их! И все дела. Пусть учёные-профессора копаются во всяких там бисмарках и чан кайши (эти имена только что прозвучали с трибуны), а его, Василия, задача – крушить и громить контрреволюцию. Васька осторожно оглянулся на следующий ряд. Ну, точно, как есть – вот этот милиционер, белобрысый, тоже ни бельмеса не понимает в речи «профессора» (так он мысленно назвал выступающего) – ишь, как глаза выкатил. И этот – черноусый, с кубарями – тоже! Василий немного успокоился и даже попытался вновь вслушаться в слова доклада.

– Только пролетариату дано строить свою политику в соответствии с законами истории. Но если исход нашей борьбы исторически предрешён, то её ход и её сроки зависят от боевых качеств самих коммунистических партий и от того «спокойного, своевременного, обдуманного руководства», которое, по словам Энгельса, предохраняет пролетарскую партию «от долгих блужданий по ложным путям»…

Все громко захлопали, Василий от души присоединился к аплодисментам: одним выступлением стало меньше.

– Народный комиссар внутренних дел… Союза Советских Социалистических Республик… товарищ Ягода! – громко объявил кто-то, и зал взволнованно зашумел.

На трибуну поднялся лысый человек с чёрными усиками и влажными глазами.

Товарищ нарком не стал терять времени попусту, не то что предыдущий выступающий. Первая половина его речи была гневным и убедительным разоблачением гнусных убийц товарища Кирова. Он напомнил слушателям, как быстро и решительно органы внутренних дел разобрались с непосредственными исполнителями этого злодеяния, а затем раскрыли множество террористических подпольных групп, которые готовили другие кровавые акты. Высокий уровень подготовки, несокрушимая ненависть к врагам, большевистская бдительность работников НКВД СССР – всё это не дало ни малейшего шанса гнусным негодяям-убийцам избежать справедливого народного возмездия.

Но главное даже не это. Убийство товарища Кирова понудило пересмотреть само отношение к контрреволюционным элементам и их деятельности. 1 декабря прошлого года, сказал товарищ Ягода, положило конец всякому миндальничанью с врагами народа. Они, как выяснилось, способны покуситься на самое для нас дорогое – партию и её вождей. Поэтому пусть не ждут пощады.

– Банда фашистских наймитов злодейским выстрелом в Смольном оборвала замечательную жизнь пламенного борца за дело коммунизма, любимца партии и народа, Сергея Мироновича Кирова. Его светлый образ будет жить в веках, вдохновляя молодёжь на борьбу со всеми врагами коммунизма, на героические подвиги во славу великого дела Ленина-Сталина!

Здесь голос народного комиссара достиг высшей точки, потонув в оглушительной овации. Товарищи комсомольцы повскакали со своих мест и хлопали, хлопали, хлопали… Наконец оратор сделал знак рукой, все снова заняли свои места. Голос наркома стал твёрже и резче:

– Это гнусное злодеяние не заставит нас лить слёзы. Мы ответили этой банде и ещё ответим. Отныне наш долг – ещё твёрже стоять на страже социалистической законности, ещё более непримиримо бороться с вражеской сволочью – где бы ни свила она своё поганое гнездо.

Вы знаете, что в тот же день, когда был убит товарищ Киров, Президиум ЦИК Союза ССР издал два постановления, которыми отныне руководствуется наш народный комиссариат. Согласно этим документам, предписывается:

Следственным властям – вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком. Судебным органам – не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании. Органам Наркомвнудела – приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров.

Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик:

Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней… Дела слушать без участия сторон. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

Нарком говорил ещё долго и горячо.

Василий не всё понял, но главное до него дошло: с врагами народа теперь не будут церемониться, как раньше. Всё, хватит: терпение пролетариата кончилось. Громить, преследовать, уничтожать!

– Бешено, со звериной злобой, ненавидя свободные народы нашей великой Родины, фашистские изверги убили товарища Кирова и хотели физически уничтожить нашего любимого вождя – товарища Сталина и ближайших соратников Ленина-Сталина: товарищей Молотова, Кагановича, Ворошилова. Но они просчитались! Никому не дано отнять у нас наше счастье. Никогда и никому не удастся остановить великое строительство коммунизма, ибо во главе его стоит непобедимая сталинская большевистская партия под руководством товарища Сталина!

Зал вновь взорвался аплодисментами. Теперь они не умолкали, волнами заполняя огромное пространство. Василий хлопал, как ему казалось, громче всех. «Вот это да! – только и мог он повторять про себя. – Вот это да!» Небывалый восторг затопил всё его существо. Казалось, этот восторг охватил и тех, кто был вокруг, – стоящих и рукоплещущих: в партере, в проходах, у колонн. Море голов, обращённых к трибуне, море рук, и овации, овации, овации…

Объявили перерыв.

Василий хотел вновь отправиться к столам с лимонадом и печеньем, но был остановлен своим насмешливым соседом. Он протянул Ваське руку и сказал:

– Надо познакомиться, что ли. Помощник начальника отделения угрозыска Бауманского района Быстров Дмитрий.

– Помощник участкового инспектора Дубинин!.. Василий. – Васька снова покосился на петлицы соседа. Ничего себе! Парень едва ли старше его самого, а вон уже…

Дмитрий стал расспрашивать Ваську о том, как он служит, чем занимается. Выяснилось, что их с Пятаковым участок – самый захолустный. «Это, почитай, деревня! – бросил новый знакомый, но тут же ободряюще добавил: – Не важно, главное, что ты в структуре столичного аппарата». После этого Быстров стал подробно объяснять, кто кому подчинён в Управлении НКВД. Было не очень интересно, но Василий покорно слушал – внимание Дмитрия ему льстило. Вскоре Васька осмелел и стал сам спрашивать кое о чём: ему очень хотелось узнать, на каких опасных делах побывал Быстров и где ему удалось заполучить петлицы с треугольниками. Дмитрий сначала не мог понять цели Васькиных вопросов, но вскоре догадался. Он хитро поглядел на Дубинина и сказал:

– А ты, брат, не так прост, как кажется! – и захохотал.

Василий тоже немного посмеялся, из вежливости.

Они поднялись и вышли в фойе. У Быстрова оказалось немало знакомых среди участников совещания. Скоро Васька, будто свой, толкался в кружке весёлых милиционеров, хохотал, жал кому-то руку, снова смеялся и что-то отвечал. Впрочем, говорить он старался мало. Товарищ Пятаков однажды сказал ему, что Васька «лишён дара разумной речи», и, хотя это было обидно, Василий признавал – для подобного приговора были основания.

В этот день слушалось ещё два доклада. Затем начались практические занятия по группам, сформированным очень просто: по рядам в зале. Таким образом, Василий вновь оказался в одной компании с Быстровым.

Как и предсказывал Пятаков, пришли опытные инструкторы и принялись делиться опытом. Опыта было ужасно много. Василий проглотил страшное количество ценных сведений по оперативно-розыскной деятельности, политической истории (да-да, не обошлось!) и другим дисциплинам, но, надо признать, бо́льшая часть прослушанных знаний в нём не задержалась. Уж очень всё это было ново и непривычно, голова шла кругом. Когда инструкторы принимались задавать вопросы, Васька норовил спрятаться за чужие головы, чтобы не быть вызванным к ответу и не осрамиться. Но в этом не оказалось нужды. Потому что среди его новых товарищей было несколько таких, что ловили знания на лету (а может, уже обладали ими раньше?). И эти ребята вызывались отвечать сами. Быстров, один из таких счастливчиков, выступал едва ли не лучше всех. Иной раз он даже мог перебить инструктора – какогонибудь пожилого, слегка занудного дядьку со старорежимным лицом, – но делал это так весело и лихо, что совсем не казался хамом.

Участников совещания позвали на обед, и опять Дубинин сидел рядом с Быстровым. И тот, казалось, не уставал от Васькиного общества. Не то что Пятаков – у того всё: «дубина», да «олух», да «вот навязался на мою голову»…

После обеда снова пошли занятия. Василий очень устал, но возбуждение этого дня будто зарядило его тройной силой. Когда он прощался вечером с Быстровым и другими новыми товарищами, гудели ноги и ещё более – голова. Но не только из-за усталости. От приятных мыслей, которые бродили в уме комсомольца Дубинина.

Но пока он трясся в трамвае по душным улицам, вися одной рукой на перекладине, приятные мысли постепенно сменились одной – большой и неприятной. Василий вдруг понял, что жизнь – «бурлящая, кипучая, могучая», как сказал товарищ нарком, проходит мимо. Да, он в одном строю с ними, бойцами пролетарской милиции. Но есть разница между Василием Дубининым и Дмитрием Быстровым. Да что там Быстровым – любым из тех весёлых, смелых ребят, с которыми он сидел сегодня в зале. В чём именно состояла разница, Василий выразить не мог. Но она совершенно точно была.

Как говорила мамка, непутёвый он и оченно смирный. Пошибче надо быть… И потому одним – столица, а другим даже в столице – «деревня» да Пётр Ермолаич над душой, будь он неладен. Посмотрел бы Васька, как Пётр Ермолаевич посмел учить уму-разуму Быстрова! Мысль была настолько дикой, что Васька заржал, чем вызвал недоумение соседей по трамваю.

И беготня на побегушках кое у кого – не жизнь. И писанина про всякую историческую муру – не жизнь. И что настоящих дел нету – не жизнь. И что врагов они не сажают и не крушат – тоже не жизнь! Васька стукнул кулаком по спинке скамейки. Народ вокруг заволновался, кто-то успокаивающе протянул: «Товарищ милиционер, осторожнее, тут коробку помнёте».

Околоток «у Академии» показался Василию маленьким невзрачным местечком, а своё бытование у Петра Ермолаевича – прозябанием вдали от мировой истории (бац, опять она!). И мучительно заныло-засвербило в мозгу: как выбраться из болота? Дума крепко засела в комсомольской голове и не отпускала даже ночью.

В третий день съезда, в обед, он решился. Была не была, надо поговорить по душам с Быстровым. Пусть посоветует: Дмитрий человек бывалый и к Ваське расположенный.

Беседа состоялась вечером, по окончании последнего занятия.

Они сели в уголке опустевшего фойе. Сначала долго и сбивчиво говорил Василий. Быстров терпеливо слушал, вертя в руках новенькую фуражку и время от времени оценивающе поглядывая на собеседника, будто проверяя – врёт он или не совсем врёт. Когда Васька стал повторяться и пошёл по второму кругу в своих жалобах, Дмитрий остановил его: «А теперь ты послушай!»

Он говорил минуты две, не больше. Тихо, но очень отчётливо. За эти две минуты лицо Васьки поменяло цвет от возбуждённо-красного до бледного как полотно. В середине быстровской тирады он вдруг вскочил и хотел убежать, но спохватился и вновь бухнулся на стул.

Быстров закончил, хлопнул Василия по плечу и энергично бросил на прощание: «Вот так, брат! А слюнтяям здесь не место. Давай!», после чего встал и вышел, звонко хлопнув дверью.

Васька сидел ещё несколько минут в молчании. Затем поднялся и медленно направился к выходу. Перед тем как сесть на трамвай, он зашёл в большой магазин на углу площади Дзержинского и улицы Кирова и купил тонкий синий блокнот, который положил в карман гимнастёрки.

Поздно вечером в блокноте появились первые записи, выведенные неуклюжими Васькиными каракулями.

Битые стёкла

1.

Прошла неделя после посещения храма Пятаковым.

Службы шли своим чередом – только без младшей алтарной братии. Помогал священнику Григорий Васильевич, в выходной шестидневки – Тихон.

Чердачная команда первые три дня отсиживалась в засаде неподалёку от церкви, караулила Пятакова. Но ни он, ни «хвост» не появлялись. На одну из служб, правда, занесло лысого, на другую – вторую энкавэдэшную тётеньку («точно, по сменам работают» – в сердцах буркнул Пашка!), но они вели себя по-прежнему, внешне безобидно: вынюхивали, высматривали, да и только. В общем, всё как раньше, ничего нового.

Успокоенный этими благоприятными признаками, отец Иоанн в конце шестидневки созвал пятёрку на школу бурсака, а на утро провёл обычную раздачу «помощи». И опять – тишина.

Пашка к концу недели также окончательно пришёл в себя. «Пятак сдуру воду намутил, а нынче позабыл про нас – за хулиганами бегает», – сказал вечером Тимыч, и Пашка поспешил с ним согласиться: да, на Пятакова тогда просто «накатило», а сейчас он занялся своими прямыми обязанностями и забыл про храм. Не вспоминай подольше, Пётр Ермолаич! Хотя в душе у Пашки, конечно, продолжало ныть противно и муторно – но где-то на задворках. Днём он совсем не думал про Пятакова и «хвоста», тревога оживала, только когда гасли длинные летние сумерки.

Все последние ночи команда проводила в длинном доме. Нина Петровна, кажется, уже махнула рукой на то, что «горюшко» в своей светёлке появлялось исключительно при свете дня. «От рук отбился совсем», – говорила она Пашке, когда тот налегал на чёрный хлеб, вернувшись поутру в тёти-Танину избу. Пашка, великолепно изучивший мамины интонации, понимал: неудовольствие выказывается только для вида, ночёвкам в длинном доме ничто не угрожает. Ладно, хоть с мамой бороться не надо. Уже хорошо!

…Сегодня вновь ночевали на чердаке. На улице давно стемнело, но никто ещё не спал.

Пашка читал вслух – две недели назад он предложил чередоваться с Борисом в этом занятии, так как у Борьки тогда побаливало горло. Хотя Борис давно поправился, Пашка не отключился от чтения и стал Борькиным постоянным сменщиком: Боря был только «за», остальные тоже не возражали, хотя до Борискиного уровня Пашка, конечно, не дотягивал.

В руках у Пашки был журнал «Нива» 1902 года, статья о покорителе Африки Давиде Ливингстоне.

«В 1843 году Ливингстон оказался на землях народа тсвана, где Давида познакомили с местным вождём Сечеле. Ливингстон, как и всегда в подобных случаях, от кратких приветствий немедленно перешёл к цели своей миссии. Он стал читать Евангелие и рассказывать о Христе. Сечеле принял проповедь близко к сердцу, уверовал и крестился – таким образом, он стал первым христианином среди предводителей тсванских племён.

Ливингстон прожил некоторое время у Сечеле. Туземцы познакомили его с бытом племени, местными обычаями. В свою очередь, Давид учил своих новых друзей простым навыкам врачевания и некоторым ремёслам. Новообращённый вождь стал большим другом Ливингстона. Когда Давид сказал, что хочет идти на север, по неведомым для европейцев странам, Сечеле дал подробные сведения об этих областях: “земле большой жажды” (пустыне Калахари) и озере Нгами.

В 1844 году Ливингстон отправился в местечко Га-Мабоца, чтобы устроить там новую миссию. В дороге на Давида напал лев. Спутники Ливингстона отогнали свирепое животное и спасли миссионера, но рука его осталась искалеченной на всю жизнь…»

– Па-а-аш, – позвал Тоха.

– Чего?

– Что такое «мили-си-о-нер»?

– Миссионер, – поправил Пашка. – Это вроде проповедника. Да, Борь?

Боря авторитетно кивнул.

– А у нас есть ми-си-си-онеры?

– Не знаю, – пожал плечами Пашка. Вспомнив последние накаты на приходы, он понимал, что, скорее всего, нет.

– Сейчас – нет, – отрывисто сказал Борис.

– Жалко… Идёшь, проповедуешь, а вокруг лианы. Настоящие. Мартышки, дикари. Тарзан, может, по веткам летает. Львы, тигры, слоны. Красота!

Борька вздохнул:

– Жалко-то жалко, только… Англичане на своих миссионерах в Африку въехали – будь здоров. Ливингстон туземцев Евангелию учил, водопады открывал и озёра. А за ним шли колонизаторы.

– Кто?

– Английские военные. Они превратили африканские земли в британские колонии. Заставили местных жителей подчиняться английским властям, работать на них. Почти как рабов.

– А у нас лучше, что ли? – глухо возразил Пашка. – Англичане вон чужих покоряли. А своих священников в тюрьму не сажали.

– Не сажали… – подтвердил Борис.

– И канал рыть не заставляли. И храмы не закрывали.

– Не закрывали… – тихо отозвался Боря.

Несколько минут стояло молчание. Нарушил его Тёмка:

– Пацаны, про Пятака…

– ?

– Я всё думаю, откуда Пятак про нас пронюхал, а? Зуб даю, кто-то нас ему сдал.

А ведь правда… Они здорово укрывались от НКВД все эти недели, а до того – без Пашки – месяцы и годы. Лысый нюхал-вынюхивал – ничего. Тётка – тоже. И Пятак только неделю назад проснулся. Сам Пятаков пацанов в храме не видел – это точно. Но кто тогда «стукнул»? Не Тихон же и не Васильич, в конце-то концов?

Ответ пришёл неправдоподобно быстро. С грохотом.

Внизу хлопнула дверь, через минуту стало слышно, как кто-то быстро лезет по верёвочной лестнице.

В проёме показалась голова Тимофея. Вихры стояли торчком, взгляд – мрачен. Тим резко задвинул крышку ногой.

– Пацаны, я узнал, кто в храме предатель!

Вот это да! Они повскакали с мест и окружили Тима.

Тимофей резко кивнул: дай отдышаться!

Через несколько секунд Тим начал свою историю. Несмотря на возбуждение, он рассказывал по порядку, с подробностями. Как будто не хотел упустить ни одной мало-мальски важной детали.

…Ещё в начале верёвочных упражнений в каштановой роще Тиму пришла мысль применить лианы на практике, в разведывательных целях. Поначалу, правда, он не мог придумать, что именно надо разведывать. Ясность пришла после посещения храма Пятаковым. Конечно! Будет полезно, подумал Тимофей, подобраться ближе к логову врага и попытаться выведать его планы.

Тим знал, где обитают товарищ участковый и его «хвост». Дом этот стоял на южном краю посёлка, рядом с трамвайными путями. Сегодня днём Тимофей отправился на первую разведку. Подробный осмотр местности показал: дом окружён высоким забором, без единой прорехи; прямо на участке, около избы, имеется цепочка из нескольких подходящих деревьев.

Вечером Тим приволок несколько верёвок – таких же лиан, что висели в каштановой роще.

…Тут все возмутились.

– Чего нас-то не позвал? – резко бросил Тёма.

– Все бы вместе пошли, – добавил Пашка.

Даже Борис покачал головой.

– Я хотел примериться. А всех назавтра собрать… Только дела сами закрутились! – оправдывался Тим.

Артём проворчал: «Закрутились, вишь» и недовольно засопел: нечего вести себя не по-товарищески!

Пашка сначала очень удивился: не похоже всё это на Тима – и единоличная разведка, и, ещё больше, «оправдыванье». Но тут же пришла другая мысль: наверное, старший Кондратьич не хотел подвергать пятёрку опасности – чтоб её застукали прямо в милицейском логове. Особенно это касалось Тохи, который преспокойно просидел весь вечер в длинном доме, слушая пересказы ливингстоновских приключений и в ус не дуя.

Тимофей метнул на Пашку быстрый взгляд – виноватый и в то же время упрямый. Пашка незаметно кивнул: я всё понял, Тим. Рассказывай!

…Итак, вечером Тимофей притащил верёвки к логову.

Пятакова и Дубинина не было дома: окна темнели в сумерках. Тим принялся развешивать лианы. Сначала – на деревьях рощи, примыкавшей к участку Пятакова. Здесь не было лишних глаз, дело двигалось быстро. Тимофей смастерил что-то вроде лестницы – канат с узлами, по которому можно быстро залезть на липку, с неё легко перепрыгнуть на американский клён, который широкими лапами свешивался внутрь участка, за забор. На всякий случай Тим протянул страховочную верёвку между клёном и липой.

Дальше действовать пришлось медленно и осторожно – деревья на участке хорошо просматривались со всех сторон. Поэтому Тим дождался темноты и только тогда приступил ко второй части плана. Хорошо, что хозяев унесло из дому до самой ночи (как выяснилось позже, Пятаков потащил Ваську на вызов: в Тополином переулке дебошир Гришка Щепкин отделал утюгом свою бедовую жёнушку Агриппину – Пётр Ермолаич вынужден был не только отоварить Гришку, но и дождаться фельдшера; задержались у Гришки до двенадцати). А Тимофей не терял времени даром. Деревья на участке стояли близко друг к другу и соприкасались ветвями, ближайший к дому тополь протянул две большие ветки к самой крыше. Поэтому Тим сделал нечто вроде мостика: от американского клёна за забором к клёну на участке, от того – к следующему клёну, а там – к последнему дереву, тополю. Канаты Тимофей проложил в густой листве, а сверху добавил верёвку – чтобы держаться руками, переходя от дерева к дереву. Конструкция походила на «рельсы» Пашкиного трамвая. Вся работа заняла час, не больше, – не зря всё-таки они вязали эти верёвки десятками в тарзаньей роще!

Наконец лестницы протянуты, охотник сидит в засаде – в кустах около первого дерева в цепочке… За полночь Тим услышал голоса: стражи порядка возвращались домой. Скрипнула калитка, голоса – ближе:

– Товарищ участковый, разрешите вопрос.

– Валяй!

– Чего мы там торчали, доктора ждали… Не наша ведь работа, а?

Хлопнула дверь, голос Пятакова что-то раздражённо ответил, слов было уже не разобрать.

Тим полез по канату вверх. Вот засветилось сквозь забор окно, вот – второе. Тим поднялся выше, окна стали видны целиком поверх досок изгороди. Первый переход – простой: от липки к клёну. Тим перемахнул на первый клён, а затем, через забор, на второй. Всё хорошо, движения получились бесшумными, если не считать лёгкого шелеста листьев. На всякий случай Тимофей ненадолго затаился. Нет, те, кто в доме, ничего не заметили. Да и не могли заметить – окна в доме были закрыты. Но вдруг в одном из окон – ближе к противоположному краю – распахнулись створки, и бас Пятакова проворчал: «Духотища-то!»

Тим снова замер. А через минуту пополз дальше. Когда он добрался до последнего дерева, прямо под ухом раздался резкий стук открываемых ставен. И тут же зажгли свет совсем рядом, в комнате, над которой висел теперь Тимофей. Вот удача! Разведчик скрыт в ветвях, свет из комнаты падает мимо – во двор. А звуки из комнаты, даже негромкие, слышны Тимкиному уху.

Но лазутчика, оказывается, ждал куда больший успех.

Поначалу Пятаков и «хвост» обсуждали героев последнего вызова: Гришку и его Агриппину. Затем «хвост» забубнил про какое-то совещание в Доме союзов, на котором он провёл целых три дня и «оченно набрался знаний-опыта». В общем, ничего интересного.

Повисев минут десять и дождавшись, пока милиционеры выйдут из комнаты (раздался звук шагов и стук двери), Тим хотел уже завершить разведку. Но слабый скрип калитки заставил его замереть. Кто-то шёл в дом к товарищу участковому. Это в первом-то часу ночи!

Стук в дверь.

– Кого нелёгкая принесла! – Даже здесь было слышно «иерихонскую трубу» товарища Пятакова.

Ответили негромко:

– Товарищ участковый… По делу. – Тиму этот женский голос показался как будто знакомым.

Открылась дверь. Тимофей решил не торопить события и дождаться, чем кончится поздний визит незнакомой тётеньки.

Повезло. Посетительницу проводили в эту самую комнату. Судя по шуму, вошло два или три человека.

Загремел пятаковский голос:

– Давай, мать, рассказывай, что тебя принесло. Если по пустякам, то… Василий, не уходи.

– Дак это… товарищ участковый… Мне же сказали – к вам в любое время дня и ночи приходить. Ну, или туда, но туда ведь далеко, а я и дорогу-то не знаю.

– Так, Васька, это твоя родственница, что ли?

– Никак нет, товарищ уполномоченный!

– А я думал, из твоих. Тоже ни шиша… Так, ладно, придётся вытягивать. Кто сказал, что ко мне можно по ночам шастать?

– Товарищ Бобров.

– А… понятно. Вась, это сотрудник, который в церкви. «Туда» – это к ним. Валяй дальше, мать!

– Он сказал, если что узнаю, так надо ехать к нему либо передать вам… как её… информацию. К ним далеко, не найду я… А здесь днём нельзя, заметят. Я первый раз к вам. Прошлый к нему-таки ездила.

– А говорила – не найдёшь… Ну ладно, передавай информацию. Только побыстрее.

Женщина заторопилась и чем-то зашуршала. Видимо, доставала из сумки свёрнутые бумажки.