Новая история старого мира

— Завтра же объявляю по всему княжеству, что ты лишаешься титула, — ударил по подлокотнику Дмитрий. Дерево жалобно скрипнуло, словно отзываясь на его боль.

— Ты доживи до завтра, — буркнул княжич, хлопая напоследок дверью так, что стены вздрогнули и где-то в углу осыпалась штукатурка.

Дмитрий не услышал его последних слов: болело сердце, стонала душа. Единственный сын, надежда и опора, оказался предателем. Ощущение потери было таким же реальным, как боль в груди — казалось, он теряет не только сына, но и остатки смысла в жизни.

Что теперь делать, он не знал, понимая: если Леннария решит их захватить, противопоставить ей будет нечего. Остаются два варианта — выйти на бой и погибнуть или же собрать как можно больше людей и бежать. Путь только один — через восточный лес, дальше в горы. По слухам, там даже видели гномов. Надежда слабая, почти призрачная, но иной дороги не было.

Подумав про лес, он вспомнил про Захара:

«Как там у тебя дела, старый друг? Надеюсь, мы успеем повеселиться напоследок».

Дмитрий отчётливо понимал, что для того, чтобы сбежало как можно больше магов и воинов с семьями, ему придётся оставаться на месте и, скорее всего, погибнуть. Мысль о собственной жертве не пугала его — страшнее было осознание, что родовой дом рухнет, а с ним и память о предках. Всё, чем он жил, превращалось в прах на глазах.

Дождь всё так же глухо стучал по крыше, будто вбивал в тишину тяжёлые гвозди. Дмитрий остался один. Не звал слуг, не отдавал приказов. Просто сидел, глядя, как капли сползают по оконному стеклу чёрными дорожками, и думал, что завтра объявит о лишении Вольдемара титула. Время словно остановилось: снаружи бушевала стихия, а внутри терема царила застывшая безнадёга.

Он налил себе ещё немного, выпил, не чувствуя вкуса, и уронил голову на скрещённые руки. Уснул прямо так — не раздеваясь, не снимая меча. Во сне ему мерещились лица ушедших, запах детства, забытые слова матери, и всё снова обрывалось в темноте, где не было ни будущего, ни спасения.

В это же время, в темноте, там, где дождь смывал все следы, к терему уже скользили три фигуры в плащах с глухими капюшонами. Они двигались бесшумно, будто сами были частью этой сырой, тяжёлой ночи, растворялись в каждом отсвете молнии и исчезали в каждой тени. Их шаги не было слышно даже по гравию, а лица скрывали глубокие складки ткани.

В покои проникли через окно. Одна накинула парализующую сеть — на всякий случай: не было уверенности, что князь совсем беззащитен, даже в таком состоянии. Вторая подошла вплотную, в её руке сверкнуло лезвие — короткий, точный удар, так, что Дмитрий даже не вздрогнул. Он не проснулся, не издал ни звука — будто смерть пришла за ним мягко, по-родственному, избавив от последних мук.

Магессы вышли тем же путём, что и пришли. Окно тихо закрылось. Дождь продолжал падать, смывая любые следы. Ветер завывал в трубе, разгоняя по комнате сырость и запах крови. А в комнате остался только мертвый князь — и недопитая рюмка на столе, тусклый отблеск которой дрожал на столешнице, как эхо ушедшей жизни.

Спешили, как оказалось, зря. Жрец ждал нас только после завтрака. Мы, запыхавшись и переглядываясь, словно дети, попавшие впросак, были вынуждены коротать время за пустыми разговорами и тревожным ожиданием. Лишь когда солнце поднялось повыше и воздух наполнился запахом жареного хлеба и пряных трав, Захар, не торопясь, велел собираться. Вместе с ним мы ушли в лес — тропа петляла среди могучих стволов, по бокам сочился тёмный мох, а под ногами хрустели прошлогодние листья. Вскоре мы вышли на небольшую полянку, где, по его указанию, сели в круг вокруг Захара и приготовились слушать, чувствуя, как напряжение висит в воздухе, будто перед бурей.

— То, что я вам расскажу, — начал он свой монолог хрипловатым голосом, чуть понизив тембр, — вы могли слышать от родителей или кого-то ещё. Но то были лишь отголоски, пересуды, а я поведаю вам историю о том, как наш мир перевернулся с ног на голову. Как сильная держава, имевшая свой флот и сильнейшее на материке войско, превратилась в маленькое княжество, которого больше нет, и имя которого с каждым годом всё тише звучит даже в наших песнях. — Захар тяжело вздохнул, опустив взгляд на траву, будто сам только что осознал, как мала осталась от былого величия крупинка.

— Вчера я получил весточку: убит князь Дмитрий. А может, он сам решил уйти из жизни — кто теперь разберёт в этом вихре предательств и страхов? Его сын якшается с леннарскими сучками, продаёт родную кровь и честь за чужеземные ласки. Не сегодня, так завтра Подгорье станет наделом одного из домов соседнего королевства — и тогда исчезнет последняя искра свободы на этих землях.

«Приплыли, — подумал я, чувствуя, как внутри разливается ледяная тоска. — Вот и всё. Что-то теперь будет, и, похоже, ничто хорошее.»

Княжество находилось у чёрта на куличках, и, возможно, именно поэтому так долго и продержалось — забвение и уединение были его щитом. С одной стороны — море, холодное и беспокойное, с суровым скалистым берегом, где только одна бухта, да и та со сложным, коварным фарватером, из-за чего даже опытные шкиперы боялись входить туда ночью. С другой стороны — непроходимые горы, вечные, словно сама память, острые пики которых прятались в облаках, и никто не знал, что скрыто в их ущельях. С третьей — дремучий лес, где и днём стоял полумрак, а в густой тени бродили звери, изменённые магией, о которых матерые охотники предпочитали не рассказывать за столом. Только с юга можно было добраться до Подгорья — через долину, перекрытую высокой древней стеной, на вершинах которой день и ночь ходили дозорные воины и маги, готовые защитить последний рубеж.

Пока я пытался осмыслить услышанное, представляя себе гибельную судьбу края, жрец продолжал говорить, не замечая, как мы затаили дыхание:

— Когда Тор ушёл, взяв с собой жену, то оставил вместо себя своего старшего сына, Торгрина. Всё было спокойно: люди рождались, жили, умирали. Верили в того бога, к которому лежала душа. Их было много, и каждый взял себе какую-нибудь отрасль. У сапожников, кузнецов, торговцев, магов, алхимиков, даже у пьяниц был свой небесный покровитель. Всё у каждого было по-своему, но общий порядок не нарушался: умели делить между собой людей, подкидывать им чудеса и знаки, иногда даже спорить за души, но без великого зла, больше — ради забавы.

Захар достал фляжку и сделал из неё большой глоток. Его взгляд задержался где-то между прошлым и настоящим, в уголках губ заиграла еле заметная тень усталой усмешки.

— На чём я закончил? — Он секунду подумал, вытирая губы рукавом, и продолжил, голос его стал чуть ниже и глуше: — Всё было спокойно, пока в наш мир не проникла сильная сущность. Вечно голодная, она, обретя своих первых последователей, стала насаждать через них веру в себя. Назвавшись Трёхрогом, сущность питалась душами поверивших в неё людей. Её жрецы построили храмы и заманивали туда всех подряд. В храме человека одурманивали, и он выходил из него ярым сторонником. Больше всего любила эта тварь чистые души, не запятнанные кровью, — таких она пожирала с особым смаком, вытягивая из них всё до последней капли.

Сначала никто и не заметил, как по городам и деревням возникали новые алтари, как вместо привычных песен стали звучать странные чужие гимны, а запах ладана сменился сладким, дурманящим благовонием. С каждым годом храмов Трёхрога становилось всё больше. Росло число последователей, которые стали рушить алтари старых богов. Жрецов и верующих в них людей приносили в жертву, сжигая на кострах. По ночам над городами поднимались багровые зарева, а утром находили обугленные останки — не разбирая, был ли ты простым крестьянином или же служителем былого божества.

Возмутились и боги, и люди. Торгрин собрал божественное войско и пошёл изгонять голодную сущность. Одновременно с этим на земле начались войны верующих в старых богов против последователей Трёхрога. Брат шёл на брата, жены на мужей, кровь лилась рекой — но иного выхода не осталось.

Небесная битва длилась семь дней и семь ночей. Сущность Трёхрога была повержена, в астрале бушевала буря, такая, что даже звёзды на небе дрожали. Многие погибли, погиб и Торгрин. Оставшиеся в живых, сильно израненные и обессиленные, находились в беспамятстве. После битвы кто-то из них откликнулся на призывы своих верующих и помог, за что получил «откат». Мироздание запрещает богам и иным сильным энергетическим сущностям напрямую воздействовать на физический мир — за нарушение карает жестоко, отнимая силу, память, иногда и саму сущность.

Одна богинька не участвовала в битве, а, спрятавшись, притаилась. Звали её Танара, и была она сумасшедшей богиней блудного разврата, вызывая у остальных лишь омерзение. Они так и говорили про неё, когда та проходила мимо: «Фуу, Танарка». Даже в самые тёмные времена её избегали, считая постыдной. Когда боги зализывали свои раны, Танара подкралась незаметно и ударила со всех сил, убивая ослабленных битвой небожителей. Некому оказалось противостоять ей — слишком ослабли. Так во всём мире осталась одна богиня — развратная сука Танара.

Она была слабой и неопытной, но эти недостатки со временем проходят. Главное, весь мир теперь принадлежал ей одной. На земле в это же время творилось страшное: кровавые войны, наводнения, проснулись спящие вулканы. Один материк ушёл под воду, другой подвергся сильнейшему удару из астрала: на нём погибли почти все люди и звери, а те, что выжили, превратились в страшных магических монстров. Более-менее уцелели лишь два материка из четырёх: Евгения, на котором сейчас находимся мы. Именно здесь была империя Родан, от которой осталось княжество Подгорье. Другой уцелевший материк — Ардия. На нём находился главный храм Танары. Оттуда и расползлась эта мерзость по всей земле.

Когда отгремели битвы и люди зажили мирно, оказалось, что богов больше нет. К кому ни обращались, кого ни призывали — никто не отвечал. Только в храмах Танары продолжались службы. Её жрицы стали наделять своих последовательниц физической и магической силой. Придёт избитая жена, пожалуется на мужа-пропойцу, а потом выйдет из храма и дома переломает своего алкаша через колено.

Тут ещё одно несчастье: мальчиков рождалось всё меньше и меньше. Да и те с каждым поколением становились слабее. Год за годом, страна за страной — Танара не спеша захватила весь мир. Сейчас только у нас в княжестве ещё остались мужчины, способные сражаться и держать в руках меч, а в остальном мире мужики слабее наших баб.

Богиня сделала из своих самых сильных жриц, магесс, наделив их способностью через алтарь оплодотворять свою паству. Мужички по всему миру сдают надойный налог, а жрицы поливают их семенем алтари — без устали, без стыда, с торжествующей улыбкой на устах.

— Вижу, вы устали уже сказки слушать, — оглядел нас Захар, его голос звучал будто издалека, но в глазах теплилось понимание и лёгкая насмешка. — Перехожу к сути.

— Давным-давно любил Тор, когда на его алтаре лишали невинности девиц. Вселялся он в парня, а жена его — в деву, и предавались они страсти безумной. Под домом находится последний алтарь ушедшего бога. Завтра вы лишите своих девиц девственности и попытаетесь призвать ушедшего бога. Может, увидит хоть одним глазком Тор, что творится в мире, и придёт. — Жрец встал, чуть покачнулся, будто под тяжестью воспоминаний, и посмотрел на каждого из нас в отдельности, словно запечатлевая лица.

— Идите сейчас, отдыхайте, готовьтесь к завтрашнему дню. — И, повернувшись к нам спиной, он ушёл, тяжело опираясь на посох. В тишине долго ещё звенели его шаги, а в воздухе витал тяжёлый, дурманящий запах древней истории и грядущих перемен.

Святилище спрятали под старым, мрачно возвышающимся домом, словно укрыв его от посторонних глаз и случайных путников. Вход был только один — подземный ход, теряющийся в густой тени вековых елей на опушке леса. Воздух там всегда стоял прохладный, влажный, пахнущий землёй и чем-то древним, таящимся в глубинах.

В самом центре зала, где стены были вырублены прямо в камне, возвышался огромный круглый валун — алтарь, источающий мягкое, мистическое свечение. Его глянец был испещрён рунами, а поверхность казалась тёплой на ощупь, будто он дышал. Сумрак вокруг алтаря едва разгоняли чадящие по углам факелы, чьи языки пламени плясали, рисуя на стенах причудливые тени — то ли звериные морды, то ли человеческие лица, искажённые болью или восторгом.

На алтаре стояли обнажённые Захар — высокий, с мускулистым телом, отмеченным шрамами, и Эльза, стройная, гибкая, будто созданная для ритуалов и танцев под луной. Эльза была жрицей Астры — её рыжие волосы спадали волной на спину, а лицо озарялось странным внутренним светом. Они читали вслух — то ли древнее заклинание, то ли молитву, в словах которой смешивались страсть и мольба, власть и покорность. Их голоса сливались, создавая вибрацию, от которой по коже бежали мурашки.

В зал одна за другой вошли девушки — совсем юные, в тонких нательных рубашках, прозрачных на свету. Их волосы были распущены, а глаза — широко раскрыты, полные ожидания и лёгкого страха. Они молча взобрались на алтарь, сели спиной к жрецам, поставив пятки на гладкую поверхность камня. Каждая развела колени, открывая доступ к своим девственным "пещеркам", как того требовал ритуал. Лёгкая дрожь пробегала по их телам, но никто не отводил взгляда.

Их щёлочки, поблескивая капельками влаги на мягких волосках, истомившись от ожидания, уже смотрели на возбужденные "копья" обнажённых парней, которые вошли в зал вслед за ними. Взгляды сплетались в воздухе, разгораясь, словно костёр, который вот-вот вырвется из-под контроля.

Захар начал призыв, его голос стал громче, насыщеннее, как будто по венам текла не кровь, а чистая магия. Когда он достиг своего пика, я, будто повинуясь невидимому порыву, пристроился напротив своей тройки девчат. Из одежды на мне остался лишь венец на челе — из серебра, украшенный рунами всех стихий, он казался живым, и тонкие линии на нём мерцали в полутьме.

Вокруг ощутимо сгущалась энергия — она вибрировала, звенела в воздухе, казалось, вот-вот прорвётся наружу ослепительной волной. Я подошёл к Таисии — её глаза, большие, карие, с золотистыми искорками, встретились с моими. В них был и страх, и доверие, и тихая, ещё робкая нежность. Я почувствовал, как сердце забилось сильнее, и с осторожностью, почти трепетом, приставил член к её девственной щёлке, одновременно направив в неё тонкий поток энергии — чтобы унять боль, чтобы соединить нас на новом уровне.

В следующий миг я резко вошёл. Таисия вздрогнула, её тело напряглось, пальцы вцепились в камень, и она попыталась отодвинуться, но я крепко держал её за плечи, шепча слова поддержки, обещая, что всё будет хорошо. Постепенно боль отступила, и она, глубоко вздохнув, начала подмахивать попкой, двигаясь со мной в унисон, принимая и отдавая, растворяясь в ритме древнего обряда.

Её влагалище плотно охватило член, и в этот момент ядро её "Дара" и мой источник в груди вошли в резонанс, словно два музыкальных инструмента, настраиваясь друг на друга. И вдруг всё внутри взорвалось — разноцветная вспышка магии пронзила нас, высвобождая энергию, которой не было числа. Несколько капель девственной крови стекли по бедру Таисии, ложась на алтарь, и тут же впитывались в камень, вызывая лёгкое свечение.

Я отпустил Таисию — её губы были приоткрыты, а глаза затуманены блаженством и удивлением. Переместившись к Наталье, я уже собирался войти в неё, когда вдруг что-то пошло не так. Внезапно чужая, сильная, безжалостная воля обрушилась на меня, лишая возможности управлять собственным телом.

Я, словно кукла, наблюдал со стороны, как моё тело лишает девушку девственности — уже не я, а кто-то другой, неизвестный, опасный. Когда чужой захватчик кончил, энергия рванулась изнутри, пробуждая источник полностью, разжигая в груди магическое пламя. На венце зажглись новые руны — стихийные, яркие, будто вырезанные огнём.

Ощущения были глубокими, насыщенными до боли, но моё тело подчинялось чужому разуму — и это приводило в бешенство, вызывало злость и отчаяние.

— «Аватар, етить его в коромысло!» — промелькнуло в голове. — Скорей бы этот шабаш закончился... — Я сжимал зубы, наблюдая, как мой пробуждённый "Дар" жадно впитывает разлитую вокруг силу, наливаясь мощью.

Я откуда-то знал — это Тор, бог войны, готовит моё тело как вместилище для своей частички. Но помешать воплощению этого божества я ничем не мог.

— Берегись! — неожиданно прозвучало в голове, и меня с силой отбросило от алтаря. Я перелетел через зал, приземлился возле выхода, вскочил и, не оборачиваясь, бросился прочь, ведомый инстинктом самосохранения.

Позади раздался грохот — стены дрогнули, камень застонал, и в спину ударила взрывная волна, выталкивая меня из захлопнувшейся ловушки. Я вылетел на улицу, теряя сознание, не видя, как складываются внутрь стены, как проваливается крыша и огонь охватывает всё вокруг, превращая святилище и дом в пылающий ад.

Я не слышал, как гибнут все, кого любил, с кем дружил, к кому успел привязаться в этом мире. Лёжа без чувств, с закрытыми глазами, я не ощущал, как в груди формируется новое, могущественное ядро магической силы и где-то глубоко внутри прячется частичка Тора — бога войны.

Широко раскинув ноги, старшая жрица центрального храма богини Танары лежала на спине и прислушивалась к своим ощущениям, словно ловила музыку внутри собственного тела. Глаза её были полуприкрыты, тяжёлые ресницы дрожали в ритме едва сдерживаемого наслаждения, губы влажно поблёскивали в полумраке, а крупное, властное тело, густо покрытое тёмными волосами, блестело от пота — каждая капля отражала колеблющийся свет свечей, застывая на изгибах сильных бёдер, на животе, на высоких грудях с тёмными сосками. Влажная прядь волос прилипла к виску, подчёркивая выражение полного растворения в происходящем.

Между её колен, покорно склонившись, пристроился обнажённый светловолосый юноша, его загорелое, худощавое тело напряжённо выгибалось, будто он поклонялся самой сути жизни. Своим необычайно длинным, гибким языком с раздвоенным кончиком он с огромным усердием вылизывал густо заросшее тёмными волосами лоно главной магессы мира, временами зажмуриваясь от старания и трепета. Не просто лизал — вычищал, вырабатывал, словно послушный зверёк, воспитанный в храме с младенчества, для которого это не унижение, а высшая награда, высший смысл существования. Для него, рождённого в почитании Танары, лизать манду главной жрицы было не долгом — счастьем, единственным, на которое он был годен, и он жадно ловил каждый её вздох, каждый дрожащий звук, что срывался с её губ.

Слюни обильно стекали по подбородку юноши, капая на холодный каменный пол, оставляя тёмные пятна, смешиваясь с потом и соками жрицы. Он работал неутомимо — пальцы вцепились в её бёдра, словно боялся отпустить, а в глазах светился религиозный экстаз, где-то на грани страха и обожания. Жрица, лежа, словно царица на троне, поглощала его эмоции — его трепет, его обожание, его животный страх — и млела от удовольствия, как сытая кошка под ласковым солнцем. Она чувствовала, как волна наслаждения разливается по телу, как всё внутри неё поёт благодарственные гимны богине.

«Если бы этот лизун знал, что она сейчас является вместилищем для своей богини, — он умер бы от восторга», — подумала она лениво, едва сдерживая довольную усмешку, ощущая себя не только женщиной, но и сосудом для силы, что переполняла её изнутри.

Неожиданно женщина замерла. Осоловевшие глаза полностью остекленели, тяжёлое дыхание оборвалось, сильные ноги сжались с такой бешеной, нечеловеческой силой, что паренёк едва успел испуганно всхлипнуть, — и паренёк тонко вскрикнул, потому что рёбра его хрустнули, а лицо раздавило, как спелую сливу. Он ещё дёргался, его руки судорожно сжались на её бёдрах, ногти вонзились в кожу, но она уже не слышала и не чувствовала его — что-то иное, великое, помимо человеческого, захватило её тело и разум.

Танара, кайфуя ощущениями жрицы, внезапно почувствовала странные эманации. Где-то далеко, на краткий миг, проявилось чьё-то присутствие. Что-то до боли знакомое и давно забытое — как шрам, который давно не болел, а тут вдруг садануло так, что дыхание перехватило.

Разорвав связь, она резко покинула свою аватару. Тонкая серебристая нить, соединявшая её с телом, оборвалась с хрустом, будто рвётся сухожилье. Жрица обмякла, лишившись чувств, — тяжёлое тело рухнуло на холодный камень, и из-под неё тут же потекла густая тёмная лужа, растекаясь по полу алыми прожилками. Влажный след оставался на её бедрах, а бледные руки скользнули в стороны, словно она пыталась ухватиться за ускользающую жизнь.

Взлетев вверх, богиня осмотрелась — и метнулась на север, быстрее, чем молния успевает родиться и умереть. Её бестелесная суть пронеслась сквозь пространство, срывая с неба клочья облаков, разгоняя призрачные тени между мирами. Там, где она пролетела, воздух трещал и звенел, искры божественной ярости разгорались по всей округе, заставляя птиц замолкать, а зверей — скрываться в норах.

Зависнув над густым лесом, она увидела несколько строений, которые и являлись причиной её беспокойства. Лесные вершины колыхались, будто пригибаясь перед её присутствием. В центре лесной поляны стоял дом, окружённый магической защитой — призрачной сферой, мерцавшей голубоватым светом, внутри которой плясали руны и тонкие нити энергии. Где-то совсем рядом, под землёй, что-то происходило, богиня не видела что, но продолжала чувствовать чьё-то присутствие — острое, инородное, как заноза под ногтём, как чужой запах в своём логове, вызывающий щемящее раздражение и тревогу. С каждым мгновением это ощущение становилось всё явственнее, будто кто-то нарочно подзуживал её, дразнил, испытывая терпение.

На миг оно проявилось сильнее — и вновь исчезло из мира, как будто его вырвало потоком ветра, оставив после себя болезненный вакуум. И она вспомнила, кто это.

Бог войны Тор.

Как она боялась и ненавидела его! Как часто, после очередной кровавой битвы, он вызывал её к себе — издевался, унижал и драл, как последнюю шлюху, наслаждаясь её беспомощностью, и она терпела, потому что была слабее, потому что нельзя было иначе, потому что его сила была абсолютна. В его руках она была игрушкой, сосудом для извращённых прихотей, и каждый раз мечтала вырваться, ответить, но не могла — цепи были слишком крепки, а гордость не позволяла подчиниться окончательно. Как долго она мечтала отомстить ему! И вот — он здесь. В её мире. В её владениях. Снова. Его присутствие было вызывающим, наглым, он вторгся, не спросив позволения, и её кровь закипела от унижения и злости.

Ярость и гнев охватили Танару — такая, что воздух вокруг неё раскалился и лес под ногами начал дымиться. Ветви деревьев трещали и увядали, трава умирала, не успев пожелтеть. Над ней заклубился горячий пар, и небо почернело, сгустившись в тугой свод.

— Это теперь мой мир! — закричала богиня, вскидывая вверх руки. Её голос разнёсся эхом по лесу, вызывая дрожь в стволах, пробуждая древние страхи в обитателях чащи.

Огромная ветвистая молния устремилась вниз — не одна, а целая сеть раскалённых белых нитей, врезавшихся в землю с оглушительным треском. Сильный удар сотряс лес, деревья выворотило с корнем, и защита тайного храма не выдержала — лопнула, как мыльный пузырь, и погасла, оставив после себя только клубы магического дыма и запах палёного.

Но богиня ничего этого уже не видела: её настиг откат. Он ударил в спину, в голову, в каждую клетку её божественного тела — словно тысячи игл одновременно пронзили её изнутри, отняли все силы, выжгли остатки сознания и надолго погрузили в темноту. Она падала, как подстреленная птица, и мир вокруг неё гас, растворяясь в вязкой черноте без времени и памяти.

«Нельзя безнаказанно нарушать законы мироздания и напрямую воздействовать божественной силой на физический мир. Нельзя убивать людей праной». (Творец)

Покидая свой храм, богиня сильно спешила и забыла разорвать ментальную связь с главной жрицей. Часть отката досталась и той — разорвав голову, как перезревший плод, разбрызгав мозг и кости по стенам. Вся паства Танары — каждая жрица, каждая магесса, каждая последовательница во всём мире — ощутила чувство потери, пустоты, как будто из груди вырвали сердце. В этот миг в храмах, на уличных алтарях, в тайных женских кругах раздался единый вопль боли и ужаса, и тишина обрушилась, заполнив собой всё пространство.

Когда жрицы вбежали в покои старшей магессы центрального храма, они увидели: тело без головы, разорванное одеяние, мокрый каменный пол. А между раздвинутых ног мёртвой магессы лежал мёртвый паренёк с раздавленным лицом — его рука ещё дёргалась, хотя он уже не дышал. Кровь и влага смешались, стекая по камню, а в воздухе висел приторный запах смерти и магии, напоминая всем о неминуемой расплате за божественное безумие.

Я открыл глаза и некоторое время смотрел на шелестящую в кронах листву, слушая пение птиц. Небо над головой было прозрачным, словно свежевымытым дождём, и в его синеве лениво плыли облака, не подозревающие о боли и разорении, что остались внизу. Я лежал, вжимаясь спиной в тёплую землю, и пытался понять — жив ли я на самом деле, или это обманчивое затишье между двумя кошмарами. Ничего не болело, регенерация пробудившегося источника работала на все сто: мышцы наливались силой, кожа была гладкой, ни царапины, ни синяка — только странная пустота внутри.