Новая история старого мира

Белка всё ещё лежала с закрытыми глазами, будто боясь прервать мгновение, и продолжала держать меня во рту, легонько причмокивая, словно наслаждаясь вкусом и самой близостью. Я провёл рукой по её волосам, поцеловал в макушку.

Оглядевшись вокруг, я вдруг заметил — на нас уставились десятки глаз. Кто-то приподнялся на локтях, кто-то просто открыл глаза и смотрел, не мигая. Я поспешно прикрыл Белку одеялом, стараясь заслонить от чужих взглядов. Она, кажется, до сих пор ничего не замечала.

Степан с Федотом засопели, отворачиваясь. Ага, «онанизм — вещь полезная, особенно по утрам», — вспомнилось мне, и я чуть не расхохотался.

У большинства девушек, наблюдавших за нами, руки подозрительно двигались между ног, но никто ничего не сказал. Все будто онемели.

«Стыдоба-то какая», — мелькнула мысль, но в тот же миг из-под одеяла вынырнуло личико Таисии. Она оглядела присутствующих своим сонным, затуманенным взглядом и громко, с вызовом заявила:

— Чё вылупились? Нет больше вкусняшки. И вообще — это мой, и я его сосу. Ищите свободные, а этот занят! — Белка демонстративно облизнулась, совершенно не заботясь о чужом мнении.

Все, мягко говоря, на время потеряли дар речи. В избе повисла напряжённая тишина, кто-то чуть не подавился, кто-то уставился в потолок. Точнее, «офонарели» — другого слова не подберёшь. Спас нас только глухой удар по щиту.

Начинался новый день.

Серое рассветное небо уже светлело, когда мы с ребятами были на пробежке. Федот со Степаном, как всегда, не могли упустить случая порасспрашивать меня о вчерашних событиях — и, выдержав пару кругов, неожиданно для меня ускорились и догнали на тропе между мшистых корней.

— Саш, а ты что с Таисией делал? — выдохнул Федот, а Степан, казалось, вот-вот подпрыгнет от любопытства и спросил почти в унисон.

Я скосил на них взгляд, мысленно вздохнул:

— Да не я с ней, а она со мной, — отмахнулся я, понимая, что уйти от ответа не получится. С этими двумя лучше объяснить сразу, иначе не отстанут.

— Ну хоть намекни, как оно вообще? — парни чуть не подпрыгивали на бегу, глаза их загорелись азартом, и в голосе слышалась зависть, перемешанная с неподдельным интересом. Их возбуждение передавалось и мне — но не хотелось раскрывать все карты.

— Она меня очень любит, потому и делает, — сказал я, стараясь отделаться общей фразой. Но мои слова только подогрели их жажду подробностей.

— А как ты её уговорил? — не унимался Степан, а Федот согласно закивал, не отставая ни на шаг.

— Никак. Просто она чувствует, что мне это нужно, — уже начинал раздражаться от навязчивых расспросов. — Смотрите, сколько девчонок вокруг ладных, неужели вы никому не нравитесь? Больше с ними общайтесь, тогда и поймёте, как это работает. Главное — не будьте грубыми и не давите, — я говорил это почти наставительно, вспоминая недавний разговор с Таисией и то, как важно было не переступить грань. — Им важно, чтобы всё было по-человечески. А будут говорить, что стыдно, скажите: под одеялом не видно.

Парни переглянулись, явно обдумывая мои слова, но всё равно не были удовлетворены и готовились задать ещё десяток вопросов.

— Ребят, я сейчас энергию разгоняю, давайте потом поговорим, — резко бросил я и, прибавив скорости, оставил их позади. Сердце колотилось не только от бега, но и от напряжения — как же они любят копаться в чужих делах! Хорошо хоть отвязались.

После обеда, когда шум столовой стих, а дневное солнце лениво ползло по стенам, ко мне подошёл Бельчонок — Таисия. Она остановилась рядом, чуть склонив голову, её глаза светились смешинками и каким-то новым, глубоким теплом.

— Саш, тебе понравилось сегодня? — спросила она тихо, почти шёпотом, но так, чтобы я не мог не услышать. В её голосе звучала лёгкая неуверенность, как будто она ждала моего одобрения.

— Таись, конечно, солнышко моё, мне так хорошо ещё никогда не было, — ответил я искренне, не скрывая улыбки. Мне и правда не хотелось юлить или что-то приукрашивать.

— У меня сегодня все девчонки по нескольку раз спрашивали, что я делала. Саня, а ведь ты меня зарядил очень сильно, — призналась она, чуть покраснев. Я заметил, как она теребит край рукава и чуть опускает глаза, будто боится сказать лишнее.

Я стал вспоминать свои ощущения. Действительно, когда накатывал пик, я сознательно направил часть энергии в этот импульс, словно делился с ней чем-то своим, важным и тёплым. Немного подумав, рассказал об этом Таисии, описал, как это было — как будто между нами протянулась невидимая живая ниточка.

Девушка призадумалась, закусила губу, и спустя пару минут подняла на меня задумчивый взгляд:

— Санечка, а можно я теперь каждое утро буду у тебя подпитываться? — спросила она с такой искренней надеждой, что я едва сдержал улыбку. Её глаза светились ожиданием, и в этот момент я понял, насколько ей важна эта близость.

— Конечно, можно, — порадовал я Бельчонка, стараясь говорить шутливо, чтобы не выдать, как мне это самому приятно. (Хотел бы я посмотреть на больного на всю голову придурка, который в такой ситуации сказал бы «нет», хотя лучше не стоит — вдруг ещё от него заразишься.)

— Я сейчас пойду про энергию девчонкам расскажу — они ребят засосут до смерти, хи-хи, — весело сказала она и, задорно махнув мне рукой, умчалась к своим подружкам, оставив после себя лёгкий аромат её духов и приятное тепло внутри.

Вечером по всей спальне раздавались тихие стоны, приглушённые и протяжные, будто сама ночь шептала свои тайны. Были и не очень громкие претензии, когда кто-то давал девчонкам «незаряженный» импульс — без той самой искры, о которой теперь знали все. Я слышал приглушённые смешки и шёпоты, иногда — короткие вспышки обиды, но всё это делало атмосферу только острее, насыщеннее, живее.

Белка, кроме себя, ко мне никого не подпускала. Мне её вполне хватало, но однажды после бани — куда девчонки ходили с Эльзой, а мы с Захаром и охраной — Таисия подсела ко мне на койку и спросила:

— Саня, а кто, кроме меня, тебе из девчонок нравится? Только честно.

Я отложил книгу, чуть нахмурился, но не стал юлить:

— Если честно, то Наталья, Глаша темненькая, Настя… Да все девчонки у нас красавицы. Вы же магини будущие, — сказал я недоумённо, гадая, к чему этот разговор.

— Да так, просто, — ответила она, улыбнувшись уголком губ, и Белка быстро убежала к подружкам, а я продолжил читать книгу по основам магии, ощущая лёгкое волнение от недосказанности.

Теперь, как только было время, я читал взахлёб. Пусть пока многие заклинания нам недоступны, но придёт время, и, возможно, эти знания спасут мою жизнь.

Утром Таисия, как обычно, лёжа под одеялом, делала мне приятно — её горячие губы и проворный язычок творили со мной чудеса, а сама она при этом закрывала глаза и, кажется, втягивала в себя тот самый поток, о котором Эльза Матвеевна не раз упоминала на занятиях. Для Таисии это был не просто способ порадовать меня — она действительно заряжалась энергией, становилась бодрее, концентрированнее, словно с каждым движением становилась сильнее и увереннее в себе. Но сегодня я вдруг почувствовал что-то странное, едва уловимое беспокойство, пробежавшее по спине мурашками. Всё шло как обычно, но в воздухе витало нечто иное — может быть, чья-то тень или взгляд, или даже просто перемена в дыхании рядом.

Лишь когда показалась голова Натальи — её волосы растрёпаны, губы влажные, а во взгляде играл озорной огонёк, — я понял, что меня смущало. Она коротко посмотрела мне в глаза, довольно облизнулась, словно гордилась тем, что застала нас врасплох, и, подмигнув мне, ушуршала на свою койку, оставив за собой лёгкое облако девичьих духов.

Я откинулся на спину, уставился в потолок, пытаясь осмыслить происходящее. Не прошло и пяти минут, как под одеялом что-то зашевелилось вновь — чьи-то аккуратные пальчики ловко обнажили меня, и чей-то горячий рот снова обхватил моего дружка. На этот раз я не стал возмущаться и даже не удивился: по лёгкому, немного неуверенному движению губ и тому, как Белка внимательно наблюдала за происходящим со своей койки, я понял — это не она. Белка, хитрющая, смотрела на меня со смесью ревности и насмешки, словно испытывая меня — и себя — на прочность.

— И что всё это значит? — спросил я, когда Настя, улыбнувшись широкой довольной улыбкой и проведя язычком по губам, убежала к себе, оставив меня в лёгком замешательстве и с жаром по всему телу.

Белка, не переставая изучать меня взглядом, вдруг стала серьёзной. Она приблизилась ко мне вплотную, её дыхание стало горячим и прерывистым, и она зашептала мне на ухо, будто боялась, что кто-то ещё может подслушать:

— Помнишь, несколько дней назад Матвеевна собирала нас в дальнем углу храма, где мы теорию учим? Вас тогда ещё Захар забрал с клинковым оружием тренироваться.

— Да, припоминаю что-то такое, — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить детали, но в голове всё перемешалось от недосыпа и слишком насыщенного утра.

И Белка, чуть улыбнувшись и глядя в сторону, словно прокручивая в памяти тот день, стала рассказывать…

Эльза Матвеевна встала перед девушками, сложила руки на груди и оглядела их взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Словно строгая наставница, в её присутствии даже самые дерзкие из нас умолкали, чувствуя, как под этим взглядом становятся маленькими и уязвимыми.

— Итак, — сказала она ровно, не повышая голоса, но в её тоне прозвучала такая власть, что захотелось сжаться в комок. — Где-то через полгода — инициация. К этому моменту вы должны быть готовы. Не по одиночке, а группами. Тройками.

В комнате стало почти душно от напряжения. Девчонки переглянулись, кто-то с тревогой, кто-то с любопытством, но никто не осмелился заговорить первым. Наконец Любаша, всегда самая прямая, подняла руку с видом отчаянной решимости:

— Эльза Матвеевна, а что значит «тройками»?

— Значит, что на каждого из трёх юношей — Сашку, Степана и Федота — должно приходиться по три девушки. Это не прихоть. Это необходимо, — произнесла она с нажимом, будто отрезая путь к возражениям. — Во время обряда инициации каждый из вас будет проводить энергию через своего проводника — мужчину. Один канал не выдержит. Три — устоят. Меньше — риск, что канал сгорит вместе с проводником.

Наступила гнетущая, звенящая тишина. Было слышно, как в углу скребётся мышь — и даже она, казалось, боялась нарушить этот момент. Девушки переглянулись, у кого-то на лице мелькнул ужас, у кого-то — непонимание.

— То есть… мы должны выбрать? — тихо спросила Аглая, голос её дрожал.

— Вы должны выбрать, — кивнула Эльза, её взгляд стал мягче, но не менее требовательным. — Каждая — своего проводника. И да, три девушки на одного — это не потому, что так удобно. Это потому, что так работает магия. Одна — принимает, вторая — удерживает, третья — отводит. Если хоть одна роль не заполнена, канал рвётся, и тогда последствия могут быть необратимыми.

— А если мы не хотим? — подала голос Варвара, упрямо сжав губы.

Эльза Матвеевна посмотрела на неё так, что та вжала голову в плечи, словно ожидая удара.

— Варвара, ты пришла сюда учиться магии или вышивать крестиком? Это не школа танцев. Тот, кто не пройдёт инициацию, останется пустышкой. Без силы. Без защиты. Без будущего. Выбирайте. — В её голосе не было ни капли сочувствия, только суровая необходимость.

Дарья, которая до этого молчала, вдруг спросила, едва слышно:

— А как понять, кто подходит? Можно же просто так выбрать — и не сработает?

— Можно, — Эльза чуть прищурилась, словно проверяя Дарью на прочность. — И не сработает. Поэтому у вас есть полгода, чтобы разобраться, с кем у вас совместимость. Не по симпатии. По энергии. Тело откликается по-разному. Если отклик сильный — значит, каналы совместимы. Если слабый или никакого — значит, нет. Так что будьте внимательны к себе и друг к другу.

Таисия, которая до этого сидела тихо и краснела, вдруг подняла глаза, и в её взгляде сверкнула надежда, смешанная с тревогой:

— Эльза Матвеевна, а если я уже знаю, что у меня с Сашкой… ну, отклик сильный?

Эльза посмотрела на неё долгим, испытующим взглядом, будто пыталась разглядеть за словами нечто большее.

— Знаю, Таисия. Я вижу. Ты у него уже неделю как светишься, как фонарь. Но это не значит, что ты — единственная. Тебе нужно ещё две девушки, с которыми у него тоже будет отклик. И с которыми ты сама сработаешься. Это не только про мужчину. Это про тройку в целом. Если вы между собой не совместимы — ничего не выйдет, — её голос звучал твёрдо, но в нём была и забота, словно она оберегала их от невидимой опасности.

— То есть нам надо ещё и между собой… — Лена нахмурилась, явно пытаясь осмыслить услышанное.

— Да. Вы должны быть единым контуром. Три девушки, один мужчина, один канал. Если хоть один узел слабый — весь контур развалится в момент инициации. И хорошо, если просто развалится. Плохо — если сожжёт. — Она произнесла это тихо, но так, что каждая ощутила холодок по коже.

Белка, рассказывая мне это, шептала в ухо, прижавшись так близко, что я чувствовал, как у неё бьётся сердце. Мне казалось, что её дыхание — часть той самой энергии, о которой говорила Эльза Матвеевна, и внутри меня всё сжалось от предчувствия перемен.

Я лежал молча, глядя в потолок, и переваривал. Тройки. Контур. Резонанс. Инициация. Сожжёт, если не сработает. Полгода. Словно отсчитывал время до чего-то огромного и страшного, что неизбежно ждёт впереди.

— Понятно. Ревнуешь? — спросил я и посмотрел ей в глаза, и в этом взгляде было столько напряжения, словно я ждал признания военной тайны.

— Немного. Я ведь всегда знала, что только моим ты никогда не будешь, — и она, откинув одеяло, у всех на виду прильнула ко мне, словно хотела хоть на миг забрать меня себе целиком. Прилюдно, не таясь, прижалась ко мне, наматывая прядь моих волос на палец. Её кожа была горячей, дыхание быстрое, а в глазах отражался лунный свет и что-то ещё — смесь желания, уязвимости и тихой, но упрямой собственности. Девушки вокруг бросали взгляды: кто-то — с завистью, кто-то — с интересом, кто-то — с почти мальчишеским азартом. Но Белка не обращала на них ни малейшего внимания, будто кроме нас двоих в комнате не существовало никого и ничего. Она запустила руку мне под рубашку, скользнула ладонью по спине, и я почувствовал, как внутри разгорается тот самый отклик, о котором говорила Эльза Матвеевна: не просто физическая тяга, а нечто более глубокое, энергетическое, как будто наши тела находят общий резонанс. Я притянул Белку ближе, чувствуя, как по коже пробегает дрожь, и едва слышно прошептал ей на ухо:

— Всё равно ты для меня — особенная.

Она улыбнулась, прижалась щекой к моей груди, и на секунду мне показалось, что весь этот странный, новый мир с его обрядами, тройками и инициациями вдруг стал чуть более понятным — потому что в нём есть она, и сейчас она моя.

Все спали, когда однажды, проснувшись среди ночи и сходив в туалет, я решил поиграть с моим Бельчонком. Тишина стояла звенящая, только за окном лениво посвистывал ветер да где-то в углу поскрипывала кровать. Белка лежала на левом боку, поджав под себя ноги, будто пытаясь спрятаться от ночного холода, и тихо, едва слышно, посапывала. Я аккуратно, чтобы не разбудить других, скользнул рукой по её плечу, осторожно перевернул её на спину. Она что-то невнятно пробормотала во сне, но не проснулась. Я прилёг между её ног, разведя их чуть в стороны, и задержал дыхание, любуясь её телом, освещённым рассеянным лунным светом, что проникал сквозь тонкие шторы.

Каждая линия её тела, плавные изгибы бёдер и тонкая талия манили, и я не удержался — медленно провёл языком по её чувствительной линии, начиная с внутренней стороны бедра и поднимаясь выше, прислушиваясь к изменчивому дыханию Белки. Она вздрогнула, едва заметно, и замерла, будто пытаясь осознать, сон это или реальность. Я едва уловимо усилил прикосновение, двигаясь снизу вверх, и ощутил, как её ритм дыхания становится неровным, прерывистым, с каждым моим движением всё глубже погружаясь в сладкую негу.

Девушка попыталась сомкнуть ноги, инстинктивно защищаясь от нарастающих ощущений. Я не позволил — мягко, но настойчиво пропустил руки под её коленями, согнул их и крепко удержал за бёдра, прижимая к себе. В этот момент желание захлестнуло меня с головой, я резко подался вперёд и приник к ней страстным поцелуем, сливаясь в едином порыве. Её пальцы вцепились в мои волосы на затылке, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь. Минут пять я исступлённо, жадно работал языком, прислушиваясь к её стонам и подстраиваясь под каждое движение, каждый рывок её тела.

Нацеловавшись вдоволь, я стал искать ту самую точку, которая отзывалась особенно сильно — и, почувствовав, как Белка выгибается навстречу, сосредоточился именно на ней, постепенно усиливая давление и ускоряя ритм. Её дыхание стало частым, прерывистым, а тело задрожало в преддверии пика. Бельчонка затрясло, ноги судорожно сжались вокруг меня, и вскоре её накрыло — она беззвучно вскрикнула, вся выгнулась дугой и, наконец, расслаблась, тяжело дыша.

Я позволил себе немного полежать рядом, чувствуя, как по телу растекается усталое удовлетворение. Затем навис над её лицом, ловя её влажный, затуманенный взгляд, и медленно, не отрываясь от её губ, соединился с ней. Она тут же принялась отвечать с усердием, дразня языком мою уздечку, и я, не сдерживаясь, быстро достиг своего пика, ощущая, как внутри всё взрывается волной наслаждения. После этого я вернулся на свою кровать, усталый, но довольный, и провалился в сон, чтобы досыпать дальше.

На следующее утро, когда по комнате уже бродил рассвет, а Глаша подпитывала меня энергией, Таисия неожиданно сама устроилась сверху, прижимаясь к моему лицу, требуя ласки. Так к нашему утреннему ритуалу добавился ещё один слой близости — теперь каждое утро начиналось не только с магии, но и с нежности, шаловливых шёпотов и смеха. Всё-таки эти ритуалы стали для нас не просто забавой, а спасением: они отвлекали от тревожных мыслей, которые неизбежно приходили во время тренировок и занятий. Девчонки, напитавшись утренней энергией, целый день сияли, словно светлячки.

Я же продолжал изучать книги по магии, вчитываясь в запутанные формулы рун и скрупулёзно запоминая заклинания — ведь никто не знал, какие силы пробудятся после грядущего обряда. Днём я бился на учебных клинках с воинами князя, и, к своему удивлению, у меня стало неплохо получаться. Но главное — это контроль. Его мы тренировали от рассвета до заката, не позволяя себе ни на миг расслабиться.

Прошло ещё полгода. Я лежал на спине, раскинув руки, словно желая обнять весь этот новый, до странности прекрасный и опасный мир. В комнате стоял густой, чуть пряный полумрак, сквозь который мерцали отсветы магии и огоньки свечей. Между моих ног уютно устроилась Наталья — она работала с таким рвением, что каждый мой вдох становился всё глубже, а мышцы натягивались, будто струны. Я ловил её взгляд снизу вверх — в нём смешались озорство, наслаждение и какая-то жадная жажда силы, которую я щедро отдавал ей, направляя энергию в общий поток. С каждым новым толчком внутри меня разгорался жар, импульсы магии сливались с волнами удовольствия, наполняя не только тело, но и сознание — я чувствовал, как они становятся всё плотнее, насыщеннее, словно сгустки света.

Девчонки уже давно придумали очередь, чтобы не просто получить удовольствие, а именно «заряженный» импульс. Настя, как самая нетерпеливая, уже устроилась сверху, прижималась ко мне всем телом, и от её прикосновений по коже пробегали электрические мурашки. Она двигалась медленно, с вниманием к каждой моей реакции, к каждому стону, будто старалась не упустить ни одной искорки магии. Я чувствовал, как мой язык тоже напитался энергией — он едва заметно светился в полутьме, и девчонки смеялись, что теперь я могу не только говорить комплименты, но и «заряжать» их поцелуями. По комнате разносились стоны, довольные вздохи, негромкие вскрики — в этом странном хороводе страсти и силы мы уже перестали смущаться друг друга.

В стороне, у другой стены, Федот и Степан со своими девушками не отставали — у них всё было чуть грубее, порывистей, но тоже не без магического огонька. Временами наши взгляды пересекались, и мы хмыкали: кто быстрее, кто дольше, кто громче. За окном было ещё темно, но внутри комнаты жар давно превпзошёл любые летние ночи.

Эльза Матвеевна не спала. Приближалось время обряда, и её всё чаще стал охватывать страх. Ещё ей очень хотелось писать. Она встала, оделась и отправилась в туалет. Удобства располагались во дворе, и чтобы попасть в них, надо было спуститься вниз и выйти на улицу.

Проходя мимо спальни воспитанников, она услышала подозрительный шум — ей показалось, что кто-то плачет. Бесшумно отворив дверь, она вошла в комнату.

На улице начинало светать, поэтому то, что происходило внутри спальни, было видно отчётливо.

Магиня, конечно, говорила, что нам нужно разбиться на тройки, но не думала, что мы будем вытворять такое. Ожидала от нас максимум безобидных поцелуев, но того, что увидели её глаза, она и представить не могла.

Я как раз был на грани, и Наталья, почувствовав это, заработала ещё усердней, готовясь ловить кайф.

Мы закричали все вместе — Настя, Наталья, я и Эльза Матвеевна. И если наш с девушками крик больше походил на громкий стон, то лекарка вопила так, будто её драл медведь.

И медведь появился.

Неожиданно сзади наставницы возник Захар.

— Что здесь происходит? — грозно вопросил он, обводя всех злым взглядом.

Увидев, что творится (некоторые девушки чуть не подавились), приказал:

— Эльза, проверь девок.

— Я описалась, — пропищала та.

— И что? Из-за этого у тебя магия пропала? — прорычал он на неё.

Глаза женщины засветились, и в девушек полетели магические конструкты. Мы их не видели — для этого надо было перейти на магическое зрение, а оно станет доступно только после инициации.

— Всё в порядке, — сказала Эльза, развеивая заклинания.

— Повезло вам, — усмехнулся Захар, а затем продолжил: — Значит, так, — обратился он к лекарке и наставнице, — забирай девок и начинай их готовить. Завтра проведём обряд. А парни — собирайтесь и за мной.

Захар ушёл, за ним тихо выскользнула Эльза, а мы продолжали лежать на койках. Раздался звон — все вздрогнули и на автомате стали быстро собираться. Никто не разговаривал.

То, для чего мы все здесь собрались, случится завтра, и нас медленно охватывал ужас.

Всегда казалось, что до инициации ещё далеко, и к тому, что обряд — завтра, морально мы были не готовы.

Глава 6

В Славграде шёл дождь — обычное дело для этого времени года, но из-за низких туч, что затянули весь небосвод, мир потемнел, как в ранние сумерки. Тяжёлые капли с глухим стуком били в расшатанные ставни княжьего терема, сбегали по потёкшим стенам, оставляя грязные разводы — казалось, даже дом устал бороться с сыростью и холодом. Внутри было зябко и мрачно: редкий свет от камина едва пробивался сквозь густую тьму, и от этого даже резные балки под потолком выглядели зловеще.

Потемнел лицом князь, сидевший в кресле и с болью в груди смотревший на своего сына. Черты его исказились — привычная твёрдость исчезла, уступив место усталости и горечи. Вольдемар стоял напротив, неотрывно глядя на отца, и в его позе сквозила решимость, смешанная с вызовом.

Тот пришёл к нему перед обедом и ошарашил:

— Я женюсь, отец. Её зовут Агния Крейн, она магиня из клана Крейн, республики Леннарии. Агния требует приданое. Моя любимая сказала, что наше нищее княжество ей вполне подойдёт.

Слова сына, произнесённые без тени смущения, звучали как приговор. Дмитрий смотрел на сына, потеряв дар речи, не зная, что тому ответить. Всё, что было дорого — дом, власть, честь рода — вдруг стало разменной монетой в чужой игре. Он чувствовал, как внутри поднимается волна обиды и бессилия, но рот будто налился свинцом, и ни один звук не вырвался наружу.

Слова, слетевшие с губ единственного родного человека, облили, как ведро с помоями. Ранили не хуже острого ножа. Дмитрий ощущал, будто его грудь пронзила ледяная спица. Сердце сжалось, дыхание стало прерывистым — так предают не враги, а те, ради кого живёшь. В голове вспыхивали воспоминания: как учил Вольдемара держать меч, как поклялся у гроба жены беречь сына любой ценой.

Дмитрий думал о том, что слишком его избаловал, что после смерти жены, матери Вольдемара, мало внимания уделял его воспитанию. Удары судьбы закалили его самого, но позволили сыну расти в мягкости. Теперь это стало роковой ошибкой. Когда же это с ним случилось? Когда он предал всё то, чему служили предки на протяжении многих поколений? Внутри всё ломалось, будто трескались древние корни.

— Вон, — прохрипел князь. — И не приходи сюда больше. Отныне ты мне не сын. Видеть тебя не желаю.

— Не указывай, что мне делать. Твоё время прошло, — высокомерно сказал Вольдемар, взгляд его стал ледяным, губы изогнулись в презрительной усмешке.