Не будите Зверя!

Ею овладело жуткое, всепоглощающее желание – обратно. Вернуться в мир «до». В тот миг, когда еще ничего не произошло. Заставить мозг не думать, не чувствовать.

Это даже не страх. Куда глубже – инстинктивный позыв защитить психику от запредельного напряжения. Она приняла неизбежные потери, собственную судьбу и смирилась. И вдруг… все обрушилось снова. Это как будто срываешь с кровоточащих ран намертво присохшие бинты.

– Ох… – Анна упала в кровать.

Перевернувшись на живот, уткнулась носом в тощую подушку. Узкие ладони прикрыли плечи тонким одеялом. Несколько мгновений безмолвствовала.

– Как ты меня нашел? Тебе не надо было! Не надо было меня искать! – просипела она, и ее голос, сорванный от сна и отчаяния, разорвал тишину, словно перетянутую струну.

Сквозь тонкую стену пробился урчащий звук спускаемой воды в канализации.

Марк сделал небольшую, тягучую паузу. Каждое его слово падало с холодной, отточенной тяжестью.

– Все элементарно, сударыня. Я подарил тебе ужин. Вчерашнюю «Пепперони». – Он дал ей секунду, чтобы вспомнить робота-доставщика с той самой пиццей, которую они заказывали на все мелкие победы. – Повар оказался с фантазией. Добавил в соус кое-что быстрорастворимое и безвкусное. А пока ты спала, я внес новый ключ в систему доступа. Вошел. Ждал. Смотрел, как ты спишь.

Ему было неприятно все в этой женщине. Все, что он так любил. И точеная фигура, и волосы цвета огня.

Им овладела горькая, ядовитая радость. Наконец-то он выплеснет в лицо ей всю ту обиду, что клокотала в груди последние дни. Одновременно почти физически ощутил, как жжет коробка в кармане с единственной таблеткой яда, и понял, что не сможет. Несмотря ни на что. И от этого возненавидел ее еще сильнее.

Анна резко повернулась, и Марк на миг увидел полный ужаса взгляд глаз цвета бутылочного стекла – настолько огромных, что в них можно было утонуть, – и женщина снова уткнулась в подушку.

Он понял – момент приближается. И впервые сквозь ярость прорвался леденящий страх. Холодный свинец разлился по жилам, желудок ушел в пятки. «Боже, как же страшно… – пронеслось в голове. – Убить. Даже этого человека. Потому что ты… ты все еще любишь ее».

Марк молчал, и тишина в номере стала звенящей. Он смотрел на нее, не в силах вымолвить слово. Когда он заговорил, голос был хриплым, сорвавшимся на шепот.

– Ты бросила меня… Ладно. Твое право. Я… я мог бы это пережить. С трудом, но мог. Но детей! – последнее слово вырвалось свирепым рыком, полным такой боли, что Анна невольно отпрянула.

Женщина сжалась в комок под одеялом. Кажется, она даже простонала, и это на секунду остудило праведный гнев. Но лишь на секунду.

Она медленно повернула к мужчине лицо – бледное, почти прозрачное. В ее глазах не осталось ни страха, ни вины, ни желания оправдаться. Лишь пустота. Выжженная, бездонная пустота, на дне которой плескалось усталое отчаяние.

– Ты ничего не понимаешь… Любовника нет. Никого не было. Я все выдумала, чтобы ты не помчался за мной… – Голос ровный и какой-то мертвый – такими, наверное, говорили бы зомби, если бы они существовали не только в глупых фэнтези и сказках. Анна замолчала, прикусив губу, не отрывая странного, остекленевшего взгляда от мужа.

Марк вздрогнул, будто от удара тока, сглотнул вставший в горле ком. Затем открыл рот. Закрыл. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова обрести дар речи.

– И… что же это было? – произнес он, чеканя каждое слово.

Женщина коротко всхлипнула, уперла взгляд в пол.

– У меня рак. Тот самый, стремительный. (быстротекущий рак, какого не было вначале 21 века, курс лечения от него доступен только мультимиллионеру) – она говорила устало, словно рассказывала чужую историю. – Ошибки быть не может. Помнишь, я ходила в частную клинику? Они подтвердили.

«Рак. Стремительный». Слова повисли в воздухе, обжигая, как раскаленное железо. Он кивнул, отводя взгляд – что-то такое он смутно припоминал.

И тут же, из самой глубины его ярости и боли, вырвалась короткая, уродливая мысль: «А не врет ли? Все ведь так гладко подогнано… Удобная отмазка…»

Но взгляд уловил дрожь в опущенных ресницах, неестественную восковую бледность кожи, которую раньше он принимал за усталость. Детали, которые его злоба отказывалась видеть – ее нервозность, слезы, отстраненность, – теперь сложились в чудовищную мозаику и обрели единственный смысл. Он понял. Это правда.

 Вся его праведная ярость рухнула в один миг, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. «Боже, какой же я дурак! Боже!» – пронеслось в голове с такой силой, что бросило в жар. Коробочка в кармане не пекла – жгла сквозь ткань.

– Ну пойми же, Марк! – ее голос сорвался, стал громче, отчаяннее. – Через два месяца я не смогу сама дойти до туалета! А еще через пару – не вспомню имена детей! Ты хочешь, чтобы они запомнили меня сумасшедшей старухой, которую нужно кормить с ложки? Которая гадит под себя?! Чтобы ты вытирал мне слюни и слышал бессмысленный бред?! Я не хочу этой пытки для вас! Не хочу быть вашим пожизненным наказанием! У меня был выбор: дойти до балкона и перевалиться через перила… но я трусиха. Я предпочла исчезнуть. Пусть ты лучше презираешь меня. Но помни – я люблю вас… Люблю вас больше всего на свете… Я уже пережила это – так уходила мать! И я сделала свой выбор – ты не представляешь, как это больно! Прости… Прости меня, милый, если сможешь.

Женская рука непроизвольно откинула со лба непокорную рыжую прядь.

«А ведь она рассказывала как-то про мать…» – сердце пропустило удар, замерло – и рванулось вновь, тяжело и гулко, выталкивая загустевшую, как расплавленный металл, кровь. Горло сдавил тугой спазм, а руки задрожали. «Как я был чудовищно несправедлив. Ее бегство было жертвой, а я – слепец. Ярость испарилась. Ученый! Восходящая звезда теоретической физики! Мать твою… Реальность рассыпалась, сменившись ужасом потери. Но среди обломков родилась ясная мысль: она здесь. Она еще здесь. Я не потерял ее окончательно».

И тут, сквозь пелену стыда, прорвалась новая, отточенная как бритва мысль: «Одни швыряют миллионы на пустые прихоти, а другие умирают, потому что у них нет таких денег! Разве это справедливо? Разве справедливо, что я, физик, не в силах заработать на спасение собственной жены? Что, черт возьми, не так с этим миром?»

Воспоминание ударило с новой силой – его собственные бесплодные попытки докопаться до правды о гибели родителей. Та же стена. Та же беспомощность.

Жгучая обида и дикое негодование сомкнули стальные тиски на горле. Почему я?.. Почему мы? Почему мы, как скот, загнаны в тесный загон под названием «Земля», лишены выбора, обречены выполнять чужую волю? Возмутительно! Глумливо, подло, бесконечно несправедливо!

И в этот миг он встретился взглядом с ней. Ее глаза, огромные, как два зеленых озера, были полны не упрека, а тихого понимания и – о, нелепость! – бесконечной жалости. И невыплаканных слез. Они смотрели с робкой надеждой.

Он не помнил, как рухнул на колени – какая-то неведомая сила подкосила ноги.

– Прости, Аннушка… – услышала она. Голос не дрожал, был тверд, но по искаженному гримасой боли лицу, одна за другой катились тяжелые, обжигающие кожу слезы. – Прости меня… Я… Я так виноват перед тобой…

Плечи Анны затряслись от давно сдерживаемых рыданий. Из глаз, влажных и больших, словно у загнанной лани, часто, одна за другой, стекали слезы. И это его шокировало: раньше она крайне редко позволяла себе слабость.

Его бросило в жар.

Жесткие пальцы осторожно подняли безвольно свисающую женскую ладошку, на миг мужчина прижался к ней щекой. Она почувствовала осторожное прикосновение горячих, как лава, губ к запястью и, едва не задохнулась от нахлынувшей нежности и любви.

***

Ну вот они и дома! Знакомая, чуть облупившаяся дверь съемной квартиры, за которой остались тринадцать лет жизни. Марк сжимал теплую ладонь Анны так крепко, будто боялся, что ее снова унесет куда-то.

«Распознано. Марк Воронов. Анна Воронова». Безразличный голос домашнего ИИ прозвучал прекраснейшей музыкой. Дверь бесшумно распахнулась, выпуская родной запах: книг, еды, детства и какой-то особенный запах тишины и покоя. На стене в прихожей мерцала голографическая фреска с планетарными туманностями, которую Гоша подарил на папин день рождения. С потолка гостиной свисала гирлянда умных светлячков, зажигающихся от хлопка ладонями, – любимая игрушка Эли.

– Па-а-апа! Ма-а-ама! Вы здесь! Правда здесь! – восторженный визг трехлетней Эли вырвался из детской.

На пороге кухни замер двенадцатилетний Гоша, его взрослеющее лицо расплылось в счастливой, немного смущенной улыбке.

Дети подскочили. Марк подхватил Элю, чувствуя, как маленькое тельце дрожит от радости. Подбросил к потолку и окутался радостным визгом, как серпантином. Поймал взгляд Гоши. В широко распахнутых глазах читалось все: и восторг, и немой вопрос, и огромное, щемящее облегчение. Все смешалось в вихре криков, объятий, вопросов («Мама, ты больше не уедешь?») и сбивчивых ответов. В эту секунду мир стал идеальным. Сломанный пазл сложился. Оглянулся на Анну и губы расплылись в счастливой улыбке. В нем по новой устраивалось потерянное счастье, сворачиваясь пушистым клубочком и, грело замерзшую душу. И над черным полотном последних дней, вдруг расцвели и засверкали радуги тихого счастья.

Боковым зрением Марк увидел, как входная дверь начала приоткрываться. И тут же с оглушительным грохотом влетела в стену.

Он только начал поворачивать голову, когда в дверном проеме возник человек в черной матовая, поглощающей свет экипировке без опознавательных знаков. Лишь на наплечнике виднелся маленький, стилизованный логотип – три переплетенных кольца, символ одного из частных охранных конгломератов, чьи акции контролировал фонд Барруха. Именно возник, потому что никаких промежуточных движений Марк не заметил. И тут же – еще несколько. Короткие автоматы в руках, шлемы с затемненными визорами. Дальнейшее происходило настолько быстро, что позже он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Через миг троица частных полицейских заполнила тесную прихожую, превратив ее в полигон.

– Служба безопасности! Всем лечь. На пол! Быстро!! – голос прозвучал металлически, без эмоций.

Эля захлебнулась плачем. Испуганный крик Анны придушил грохот падающего тела – один из полицейских швырнул Гошу на линолеум. Марк попытался встать между семьей и полицейскими, но сильные руки скрутили, прижав лицом к полу. Он видел слезу на щеке Анны, прижатой к грязному полу. Видел широко раскрытые, пустые от ужаса глаза Гоши.

Над ним наклонился один из стражей порядка. Голос из-под шлема прозвучал прямо над ухом, холодно и четко:

– Марк Воронов, вам предъявляется обвинение по статье 272 Уголовного Кодекса Республики Сербия, по пунктам 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности – неправомерный доступ к компьютерной информации, создание и использование вредоносных программ.

Недоумение, острое и жгучее, пронзило, как шок. Как? Он мысленно прокручивал свои действия: виртуальные шлюзы, поддельные сертификаты, многослойное шифрование. Он превратился в призрак, тень, тщательно маскировался, путал следы! Аккуратная, ювелирная работа. В голове билась только одна мысль: как его нашли?

Он ощутил на плече чужую руку, его грубо подняли на ноги.

Через миг на запястьях защелкнулись наручники. Жена и дочь, прижавшись друг к другу, рыдали; рядом лежал сын, ошеломленно глядя на отца. Лицо его было бледно, словно снег. Эта картина причиняла боль в тысячу раз сильнее любого обвинения.

– Пошли! – один из полицейских толкнул его в плечо. Деревянной походкой Марк направился на выход, и последнее, что увидел, оглянувшись на пороге, – искаженное горем, мокрое от слез лицо Анны, с немым вопросом в глазах: «Почему?», и крошечную, дрожащую руку Эли, бессильно тянущуюся ему вслед, словно пытаясь удержать. Дверь захлопнулась с финальным, унизительным щелчком, навсегда отсекая от всего, что он только что вернул. Оставляя позади лишь раздирающий душу детский плач и гробовую, всепоглощающую тишину.

Глава 4

Суд состоялся через неделю – в день, когда корабли международной экспедиции под руководством Майкла Вилсона вышли на орбиту Венеры.

– Марк Воронов, вы обвиняетесь следственным отделом международного управления IT-полиции при ООН в неправомерном доступе к компьютерной информации, – бездушный, металлический голос электронного судьи монотонно бубнил, слегка растягивая слова. На вмонтированном в стальную стену экране плыли бессмысленные для постороннего взгляда кадры записи с камер наблюдения, мелькали бесконечные простыни технических логов – цифровые иероглифы, которые станут приговором.

Марк поерзал, пытаясь хоть на миллиметр сместить онемевшее тело. Он был прикован к единственному предмету в тесной каморке – тяжелому, литому, прикрученному к полу стулу. Воздух пах озоном и пылью, лампа под потолком, закрытая решеткой, испускала холодный, безжалостный свет – и больше ничего. И ни звука, ни движения. Только пустота, в которой глохли мысли, мечты, жизнь. А еще жутко чесалось под коленом: мелкое, сумасшедшее мучение, от которого он едва не сходил с ума. Холодные пластиковые манжеты с шипами внутри туго стягивали запястья и щиколотки, впиваясь в кожу, когда он пытался пошевелиться.

Покосился на видеоэкран: в отдельном окошке – лица семьи. Анна, его Анна, судорожно сжимала в побелевших пальцах платок. Двенадцатилетний Гоша пытался сохранить спокойствие, но мальчишеское лицо кривилось от нахлынувших чувств. Трехлетняя Эля не понимала, почему папа в «железной коробке», а не с ними.

Он отвернулся.

На основном экране всплыла крупная надпись: «ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПЕРЕДАЧА И ОБРАБОТКА ДОКАЗАТЕЛЬСТВ». Алый прогресс-бар под ней полз с такой ледяной неспешностью, будто вытягивал по капле из Марка жизнь.

Надпись погасла, и голос судьи-программы продолжил, как ни в чем не бывало. Электронный судья был невыносимо нуден, но в этой нудности была страшная сила. Эти бесстрастные весы Фемиды не подмажешь, не разжалобишь и не купишь. Это все равно что пытаться подкупить лазерный дальномер или обмануть калькулятор…

– Таким образом, на основании статей 272 УК Республики Сербия, пунктов 3.1, 4.2 и 7.5 Протокола цифровой безопасности, с учетом полного и неопровержимого пакета доказательств, – голос зазвучал громче, приобретая финальную, тяжеловесную интонацию, – а также принимая во внимание смягчающие обстоятельства – отсутствие судимостей и признание факта нарушения, – Марк Воронов приговаривается к семнадцати годам лишения свободы в исправительной колонии строгого режима с отбыванием наказания в специализированном IT-лагере «Цифра». Апелляции не принимаются. Следующий!

Семнадцать лет прозвучали словно громовой удар молотом по наковальне. Из груди Марка вырвался тяжелый вздох. Семнадцать. Это меньше максимума – двадцати лет, но и этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Карьера, жизнь – все перечеркнуто. И даже после того как освободится… «Физик-теоретик с уголовным прошлым» – звучит как фраза из глупой комедии.

«Я потерял все. Я не смогу быть с Анной в ее последние дни, и… я потерял детей… У нас никого нет. Никто не сможет их взять – теща уже стара. Потом… потом – он даже в мыслях не хотел договаривать, когда Анна умрет, кто будет их воспитывать? Что же я наделал!»

Рот мужчины широко открылся в беззвучном крике, на шее канатами вздулись жилы.

«Когда я выйду, они будут уже взрослые».

В голове стояла густая, тяжелая каша, в которой тонули любые мысли. Ни просвета, ни зацепки – только мертвый, давящий груз. В сознании не оставалось ни проблеска, ни трещины, через которую мог бы пробиться свет: лишь всепоглощающая тьма грядущей потери.

Словно на автомате, Марк рванулся со стула; оковы с шипением впились в кожу глубже, и капли крови выступили на суставах. Недоуменно уставился на экран.

– Вы что, совсем с ума посходили?! За что?! Это несправедливо! Чтобы вы все сдохли! – крик Анны на сербском, на грани истерики, заставил Марка каким-то механическим движением повернуть голову. – Я подниму скандал в соцсетях! Я вас уничтожу! В порошок сотру! – сыпала словами, с искаженным болью и яростью лицом, Анна, прижимая к монитору ладони.

По профессии она была журналистом, но в глазах, полных слез, Марк прочитал другое: отчаяние и безнадежность, пополам с ужасом. Она понимала – шансы равны абсолютному нулю и это лишь крик в бесчувственный цифровой вакуум. Гоша надрывно рыдал, закрывшись ладонями, а Эля с испуганным видом смотрела на брата, по лицу которого молча и оттого особенно страшно одна за другой стекали безгрешные детские слезы.

И тут накрыло. По телу прокатилась ледяная, парализующая волна. Его просто сломали. Неотвратимые, отлично отлаженные жернова государства ухватили его и ровно, без злобы и без жалости, перемололи, превратили в номер в базе данных заключенных. Это несправедливо, абсолютно несправедливо – ведь он только искал жену! Но что он мог поделать с государственным молохом?

Первая волна – дикое, какое-то детское удивление: «Как, на семнадцать лет? Ведь я, в сущности, не так уж и виноват… я не убил никого, не ограбил, я просто хотел отыскать дурочку… Почему со мной так жестоко?» – пронеслось со скоростью света в голове.

Потом мысли перескочили на другое. «А Гоша… Эля… В приют? А… как же Анна? Она же смертельно больна! А я… я умру в тюрьме».

Марк видел искаженные болью лица родных, слышал их рыдания, но не мог даже пошевелиться. Он – труп, труп, прикованный к стулу.

Экран погас, и он уже не видел, как женщина выкрикнула:

– Да будьте вы прокляты, подлоци (подонки по-сербски)! – губы кривились от бездны эмоций.

Она смотрела на потухший экран шальными глазами – глазами человека, внезапно вырванного из глубокой задумчивости. Глазами, в которых смешались боль, ненависть, непонятное сожаление и страх. И тут ее словно лишили стержня, который позволял держаться. Тело затряслось в беззвучных, а затем бурных рыданиях.

Спина ходила ходуном. Младшая заплакала в голос, а Гоша посмотрел на мать диким взглядом и, пробормотав: «Ма, я за водой!» – убежал на кухню.

Женщина рухнула на пол. Свернувшееся в позу эмбриона тело сотрясали рыдания; в истерике она билась головой об идеально чистый паркет гостиной. Переполнявшие ее эмоции были такими яростными, что казалось: еще миг – и она просто взорвется.

И было непонятно, кого она оплакивает сейчас сильнее: его, себя или всю свою жизнь.

А о ком плачет волчица, потерявшее в жизни все?

***

В камере пересыльной тюрьмы воздух стоял густой и спертый, пропахший сыростью, хлоркой, немытыми телами и людским горем. Ошметки побелки, словно перхоть ветхого здания, осыпались с потолка, обнажая желтые, безжизненные пятна плесени.

Марк Воронов, в грубой робе с потускневшими синими полосками, стоял, прислонившись спиной к холодной, отсыревшей бетонной стене. Голова была наголо выбрита, и он чувствовал, как мурашки бегут по коже – не столько от холода, сколько от сжимавшего горло предчувствия. Через несколько дней – отправка, неизвестность и лагерь. На семнадцать лет. На бесконечно долгих семнадцать лет.

Сокамерники занимались кто чем: одни бессвязно перебрасывались словами, другие вглядывались в клочок неба за решеткой, третьи дремали, уткнувшись лицами в засаленные подушки.

Резкий, металлический голос из решетки в двери, покрытой шелушащейся краской, прорезал гулкий гомон в камере:

– Отойти от двери! Встать к дальней стене! Повернуться лицом к стене! Руки за голову!

Марк, как и семеро других арестантов из его камеры, с которыми он коротал дни, молча подчинился.

Он подошел к стене. Повернулся к шершавому, испещренному циничными надписями и похабными рисунками бетону и привычно сжал руки на затылке. Поморщился от мгновенной боли в сбитых костяшках пальцев. Драка с парой бывалых уркаганов за право не быть «опущенным» была короткой и жестокой. В нем проснулась память отрочества – тех лет во дворах серых подмосковных панелек, когда вопросы решались не словами, а кулаками, и где он, тощий пацан-отличник, научился драться с жестокостью загнанного зверя. К его удивлению, нашлись и те, кто встал на его сторону – «ученый», да и статья у него не позорная. Часть, впрочем, сохранило нейтралитет.