Не будите Зверя!

На периферии зрения, в том самом сегменте, куда его нейроинтерфейс (Технология, по законам большинства государств разрешенная к применению лишь в медицинских целях) проецировал служебные данные, всплыло изображение с камер наблюдения салона. Деньги, пусть даже огромные, не могли отменить законы, но несметные богатства… несметные богатства позволяли тихо и бесшумно их обходить. Дверь отъехала в сторону, и в проеме возникла безупречная фигура в белоснежной рубашке – официант с серебряным блюдом в руках.

Джон повернул голову с такой плавной, почти механической точностью, что это движение казалось страшнее самого резкого броска. Мозг автоматически выдал справку: Homo Sapiens, мужчина, возрастной диапазон 30-35 лет, признаки мышечной усталости, уровень кортизола повышен. Нулевая угроза.

Застигнутый врасплох официант замер. Перед ним восседал не просто босс – нечто вроде холодного божества. Его костюм стоил больше, чем официант мог заработать за всю жизнь. Его движения были смертельно экономны, словно каждое усилие мышц было спланировано с ювелирной точностью.

На долю секунды щеки официанта побелели, как мел, а в широко распахнутых глазах вспыхнул животный, неконтролируемый страх, какой испытывает лань, внезапно увидев в чаще тигра, которого только что искала взглядом. Он попытался сглотнуть, напрячь лицо в услужливую маску, но было поздно. Баррух уже увидел.

И ему стало интересно.

– Кофе, сэр? – голос официанта дрогнул, выдавая попытку спрятать страх. На подносе в его руках исходила ароматным паром фарфоровая чашка, – Гватемальский, как вы любите.

Вместо ответа Баррух позволил взгляду скользнуть по хрупкому запястью официанта, задерживаясь на едва заметном, болезненном вздутии вены – последствии вчерашней неаккуратной инъекции. Наркотики. Слабость. Биоотходы. Прилетим – уволить, – констатировал его бесстрастный внутренний голос. Он вспомнил вчерашнюю охоту. Тот «обычный» чемпион был хоть и хрупок, но чист. А этот хомик… этот был просто человеческий брак.

Он устремил пристальный взгляд в глаза официанту, затянутые пленкой страха. Этот страх был ему приятен. Это был единственный подлинный продукт в этом мире, который еще могла произвести старая, несовершенная порода людей.

– Благодарю вас, – мягко произнес Баррух. Его низкий, идеально модулированный голос прозвучал как приговор. Небрежным жестом указал на столик перед собой. Чашка на подносе едва заметно задрожала. – Будьте любезны, не отвлекайте меня. Мне требуется сосредоточиться.

Контур терминала, похожий на пластиковый панцирь, начал медленно отступать: джампер разбегался перед рывком в небо.

 Баррух мысленно усмехнулся. Истинная иерархия проста: есть пастух, есть стадо. Одни обречены носить электронный ошейник, другие – держать пульт. Он всегда предпочитал пульт. Хлыст – для тех, кто сомневается в собственном праве на власть. Даже в собственных древних текстах хомиков была смутная догадка об истине: «Повинуйтесь наставникам вашим и будьте покорны, ибо они неусыпно пекутся о душах ваших…» Жизнь хомика имела ту же ценность, что и пыль на его ботинках: он замечал ее лишь тогда, когда она начинала набиваться в механизм. И разница между нами только в методах: одни предпочитают хлыст, другие – невидимый электронный ошейник, а третьи – идеально дозированный стимул. Но цель оставалась неизменной – безраздельное господство.

Легкий толчок возвестил, что джампер взлетел.

– Хорошо, сэр! – официант с безупречным, почти церемониальным поклоном отступил с тем подобострастием, что было свойственно хомикам, и растворился в полумраке салона. И только выскользнув за дверь, вдали от всевидящего взгляда боса, позволил себе выдохнуть, ощутив, как с плеч сваливается невидимая тяжесть.

Баррух повернулся к иллюминатору. Голубое небо, далеко внизу плывут белоснежные, словно платье старомодной невесты, хлопья облаков. Поднял чашку и сделал небольшой глоток. Кофе приготовлен с допустимой погрешностью.

Охота обернулась провалом. «Дичь» не только ускользнула, но и нанесла потери. Слабость не имеет права на существование; тот, кто допустил это, был слаб – и потому мертв. Что до сбежавшего… Вселенная конечна, а возможности Супера – почти нет. Он будет найден. Как щепка, выброшенная на берег после долгого плавания. Посмеяться последним? Пустая поговорка хомиков, изо всех сил, цепляющихся за иллюзию справедливости. Последним смеется тот, у кого хватит терпения и силы. Любопытно… Что вообще означает это примитивное понятие – «дрогнуть»?

Баррух откинулся в кресле: считанные секунды – и перегрузка в 3g возвестит о начале суборбитального прыжка, а небо стремительно почернеет станет бездонно-черным…

Сельва, словно живой и хищный организм, смыкалась за спиной.

Джон Баррух бесшумно и неумолимо продвигался по следу, наслаждаясь и охотой, и собственным телом – механизмом, идеально отточенным генной инженерией. Тишина стояла абсолютная, густая, пронизанная удушающими запахами влажной зелени и гниения. Дыхание было ровным, пульс – спокойным. В таком ритме он мог идти сутками. Даже тропическая влажная жара, которую Джон Баррух ненавидел, сегодня не могла испортить настроение. Воздух, густой и вязкий, казался шелком, обволакивающим мускулы.

Сегодня тот самый день. День Дикой Охоты – ритуал, отделяющий нас, полубогов, от смертных.

На губах играла сладкая улыбка, и почти физически чувствовался медный привкус страха и крови жертвы. За спиной хищно покачивался эфес меча. Огнестрельное оружие? Слишком банально, слишком милосердно. Пусть добыча верит, что у нее есть шанс. Иллюзия надежды делала финал особенно пикантным.

«Бах!» – раскатистым эхом разорвал лесную тишину хлопок выстрела. Это стрелял Генри Смит.

«Какое вопиющее отсутствие сдержанности», – констатировал с ледяным спокойствием.

Бывший вице-президент Всемирного банка метался где-то впереди, тратя патроны на тени. Грубый, нетерпеливый, он верил, что скорость и сила решают все. Он упускал из виду фундаментальный принцип: истинная охота – это не спорт. Это искусство. Танец, где последний па – смертельный удар клинка.

«Бах!» – прозвучал очередной выстрел.

«Прямолинейность – признак неразвитого ума», – мысленно усмехнулся Баррух. – «Истинный хищник полагается на собственное чутье. На ту силу, что возводит нас в ранг полубогов».

Перед ним зиял овраг. И здесь… здесь след особенно заметен: примятая трава, аккуратно сломанная ветка. След вел вниз.

«Теплее…» – сердце учащенно забилось не от усилия, а от охотничьего азарта. – «Игра приближается к развязке».

«Дикая Охота – как же ты сладостна! Охота на самое хитрое и изворотливое животное – на человека. И нет большего удовольствия, чем ее удачное завершение: одним ударом срубить голову» – промелькнула мысль, пока он спускался.

И тут – укол. Не азарта, а слепой, первобытной опасности. То ли на пределе слышимости уловил нечто, напоминающее короткий визг собаки, то ли слишком уж азартно растрещались тропические птицы. Не мысль, а чистый, животный сигнал из глубин отредактированного мозга, – седьмое чувство. Что-то здесь было не так.

Рука сама потянулась к рукояти меча. Сталь холодно блеснула в пробивающемся сквозь листву свете. За поворотом оврага лежало неподвижное тело. Баррух замер, слушая лес и на миг стал частью тишины. Затем, не сгибаясь, плавно сместил вес и бесшумно шагнул вперед.

Генри Смит лежал ничком, а из шеи, словно черный цветок, торчала рукоять ножа. Темная, почти черная в полумраке кровь растекалась по земле, впитываясь в опавшие листья. Глаза, остекленевшие, смотрели в никуда. И самое страшное – его ружья не было видно рядом.

«Значит, вооружен», – молнией пронеслось в голове Барруха. – «И не просто бежит… а охотится сам».

Ярость была холодна и абсолютна. Овца, занесшая нож над пастырем. Вся отлаженная механика власти дала трещину – единичный акт неповиновения, если его не искоренить, мог стать прецедентом. И тогда пришлось бы вспомнить не притчу о заблудшей овце, а историю о потопе – радикальное, но эффективное решение для перенастройки системы. Он уже мысленно просчитывал масштабы «корректирующей операции».

Не выпуская из рук меча, резким движением вытащил из кармашка на ремне спутниковый терминал, палец с ухоженным ногтем коснулся кнопки.

– Это я. Ситуация «Икс», – голос прозвучал металлически и ровно.

Замер в ожидании докладов. Где-то на границах поместья заработали чрезвычайные протоколы: сотни охранников, дроны, вертолеты – сеть, из которой не уйти никому.

Уголок губ дрогнул, обнажив в ледяном оскале крупные, идеально белые зубы, достойные волка.

«Хомики… Вечно бодаются лбами о стекло террариума, воображая, что на что-то способны. Земля меж тем отлажена идеально – тот самый «электронный фашизм», о котором они так любят шептаться в своих трущобах. И ведь чертовски правы, надо признать.

Вашими городами правят наши суперкомпьютеры. Они считают каждый ваш вдох, отслеживают каждую транзакцию, сканируют каждое слово. Хомик рождается с нашим генетическим паспортом, делает первый шаг под прицелом социального рейтинга, покупает первую игрушку, автоматически подписывая пожизненную кабалу. Формально – где-то там еще существуют парламенты и президенты, жалкие марионетки в устаревшем кукольном театре. Но всем по-настоящему заправляем мы Суперы и владельцы транснациональных корпораций! Государства – это просто вывески, под которыми работает наша корпоративная машина.

Удачливый хомик всерьез полагает, что может что-то изменить?

Отлично. Ему докажут, что он всего лишь дичь, осмелившаяся укусить бога. И расплата будет медленной. До непотребства медленной и до тошноты кровавой.

Ярость была холодна, абсолютна и безлична – словно гнев бога на взбунтовавшуюся паству. Он не мстил за Генри – тот был слаб и недостоин. Он восстанавливал нарушенную гармонию и карал за нарушение священного принципа повиновения. Дерзкий хомик должен был стать жертвой, принесенной ради стабильности вида.

Эти мысли уже обретали форму плана действий, когда он вернулся в небоскреб, штаб своей империи. Баррух вызвал на голографическую связь Совет Семи – неформальный клуб ключевых игроков. Холодно и без эмоций он доложил об «инциденте Смит» и принятых мерах.

Ли Цзян, глава азиатского техноконгломерата «Небесная Гармония», с едва заметным неодобрением покачал головой:

– Твои «сафари», Джон… Исключительно дорогостоящее развлечение. Они создают ненужные риски, заставляя нас тратить ресурсы на тотальный контроль и его пропагандистское прикрытие. Это лишние затраты, которые бьют по эффективности. Мы строим самоподдерживающуюся экосистему, а пастух, который режет овец для забавы, в итоге останется без стада. Страх – плохой и недолговечный катализатор. Предсказуемость – вот основа долгосрочного управления.

Лорд Баррух холодно усмехнулся, и в его взгляде мелькнуло снисходительное раздражение – будто у профессора, вынужденного повторять азы скучному студенту.

«Уважаемый Ли, ты упускаешь ключевой психологический фактор: страх. Иногда нужно сделать одно показательное… устрашение, чтобы у сотни других даже мысли о бунте не возникло. Это тоже оптимизация, просто требующая более тонкого понимания человеческой природы. Горизонт планирования здесь не «долгосрочный» – он бесконечный. А что до медиа… – он небрежно махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, – мы всегда можем скорректировать нарратив. Это не проблема, это – рутина».

***

Погруженный в мрачные мысли о предстоящей встрече с Анной, Марк сидел в салоне джампера. Свинцовая тяжесть на душе была настолько реальна, что он физически ощущал ее груз. Он не замечал ни мягкости кресла, ни едва слышного гула двигателей, но внешне выглядел спокойным.

На стене салона зажглась голографическая надпись: «Внимание, мы прибываем в аэропорт города Нью-Ливерпуль. Просьба пристегнуть ремни».

Джампер шел на посадку.

Торопливо пробежала стройная стюардесса в короткой юбке, бросила на Марка оценивающий взгляд, на красивом девичьем лице расцвела дежурно-соблазнительная улыбка. Но взгляд Марка был обращен внутрь себя, он не отстегивался от кресла и стюардесса, обдав волной нестерпимо сладкого парфюма, проскользнула мимо.

Ускорение прижало к креслу, и он, поморщившись, бросил взгляд в иллюминатор.

Блистательный Нью-Ливерпуль с высоты нескольких километров на фоне темно-синей, простирающейся до горизонта бескрайности моря казался хрустальной игрушкой, достойной богов. Солнечные лучи сверкали в бесчисленных окнах двух десятков небоскребов центра: сферы и капли, пирамиды и традиционные «карандаши», вонзались в чрево неба на сотни метров. Они рассыпали миллионы алых, золотых и серебряных бликов по изумрудному ковру парковой зоны, раскинувшейся на весь город. На головокружительной высоте мерцали полупрозрачные транспортные трубы, словно паутина, связывающая исполинские кристаллы небоскребов. По ним жители и потоки дорогих электроавтомобилей перемещались, никогда не выезжая на улицу. Все это великолепие казалось ему чудовищно неуместным.

«Настоящий рай… не зря в туристической рекламе называют жемчужиной Западного полушария, – горько усмехнулся Марк. – Идеально отлаженный курорт для идеальных людей».

На Земле оставалось не так много мест, которые сама природа одарила статусом рая. Один из таких уголков – восточное побережье Северного острова Новой Зеландии. Умеренный морской климат казался созданным для безмятежной жизни: мягкие зимы, когда температура редко опускается ниже +1о °C, и теплое, но не знойное лето комфортными +25 °C. Воздух здесь чистый и соленый, а зелень поражала неестественным субтропическим буйством.

Именно здесь, в этом благодатном краю могущественная каста «Суперов» – возвела первый город-сказку – Нью-Ливерпуль. Второй оплот, сияющий Радиэнти, расположился в солнечной Португалии. Сюда элита мигрировала на зиму, спасаясь от мягкой новозеландской прохлады, хотя часть Суперов жила в городе постоянно. Это была жизнь в вечном золотом часе, бесконечный пир для избранных.

Сюда, в сияющий оплот совершенства, сбежала Анна. Мысль обожгла с новой силой. Марк смотрел на этот сверкающий мираж, на этот «ковчег для богов», и видел за ним лишь одно: место, куда сбежала предательница. Восхищения не было. Была лишь тихая, холодная ярость, звонкая, как хрусталь в бокале.

Спустя несколько минут джампер мягко коснулся посадочной полосы, помчался стрелой, постепенно замедляясь, пока не замер напротив сверкающей громады терминала. На стене высветилось объявление: «Наш полет закончен. Желаем вам всего наилучшего!»

Марк расстегнул ремень, поднялся и забросил рюкзак с персональным микротерминалом и минимумом вещей на плечи. В толпе пассажиров прошел мимо дежурно улыбающихся стюардесс на выход.

Он забронировал номер в дешевой гостинице «Туи». Она находилась в одном из множества унылых рабочих поселков-спутников, тесным кольцом бетонных модулей и ржавеющих коммуникаций, обступивших сияющий Нью-Ливерпуль. Здесь ютилась обслуга блистательного города: техники с замыленными глазами, операторы уборочных дронов, разнорабочие с руками, вечно пахнущими машинным маслом. Именно в одном из таких неприметных поселений, пропахших пылью, дешевым фастфудом и застывшим в стенах отчаянием, скрывалась и его жена – Анна Воронова.

Пластиковая капсула воздушного такси неслась на высоте сотни метров. Полет стоил безумных денег, но Марку было плевать – счет все еще ломился от цифр. В кабине едва слышно жужжало. С высоты морской залив казался изумрудной плитой, покрытой рябью чернильных теней от волн и маслянистыми разводами отблесков. Ближе к горизонту синева густела до черноты, сливаясь с безоблачным тропическим небом. Внизу медленно всплыло огромное судно-платформа, обслуживающее донные фермы по выращиванию моллюсков, крабов и водорослей. Оно напоминало ржавого стального краба, уродливого, но жизненно важного для обеспечения продовольствием. Марк с холодным безразличием отвел взгляд. Его внутренний мир давно сжался до единственной, четкой цели.

Тяжелая дверь гостиницы захлопнулась, словно крышка гроба. Она отсекла все: истошные вопли уличных продавцов, свист ветра, настойчивый, словно зубная боль, гул электроавтомобилей и унылую песню уличного музыканта.

Пронзительная тишина. Стены холодно и мертво сверкали пластиком. Воздух в длинном, как пульмановский вагон, холле был спертым и густым – хоть ножом режь. В нем висела примесь химического освежителя, безуспешно маскировавшего стойкую смесь влажной ткани, остывшего жира и пыли.

В противоположном конце, у ведущей вверх стальной лестницы, за стойкой из грубого нешлифованного дерева восседал массивный маори в традиционном перьевом плаще с черными кисточками. Темные, как тропическая ночь, волосы тускло блестели. Лицо, испещренное священными узорами та-моко, хранило каменное спокойствие. В одной руке он сжимал пластмассовую коробку «Доширака», в другой – миниатюрную пластиковую ложку, казавшуюся игрушечной на фоне лопатообразной ладони.

При звуке открывшейся двери он лишь медленно поднял от еды темные, обсидиановые глаза. Смотрел так, как человек смотрит на надоедливое насекомое: вроде и прихлопнуть ладонью стоит, да пошевелиться лень. Тяжело вздохнул. Лишь затем, с преувеличенной неохотой, положил коробку на столешницу – рядом с иллюстрированным глянцевым журналом, где на развороте застыла полуголая красотка, – и выжидающе уставился на Марка.

– У меня бронь. Моя фамилия Воронов, – голос Марка прозвучал глухо и ровно. Скинутый с плеч рюкзак повис в ладони.

Администратор с демонстративной неспешностью, оставляя жирный след, провел толстым пальцем по заляпанному экрану планшета.

– Бронь есть… – протянул он, растягивая слова. – А предоплаты… нет.

Пауза повисла тяжелым молчанием.

– Правила гостиницы железные: только наличные. Минимум за сутки вперед. И никаких карт или цифровой валюты, – отчеканил он, каждый звук пропитало холодное пренебрежение к очередному бледнолицему, потревожившему его покой.

По спине Марка пробежала дрожь ярости, не слишком гостеприимно! Покопался в рюкзаке и швырнул на стойку несколько смятых кредиток. Деньги легли рядом с «Дошираком» с легким, сухим шуршанием.

– Этого хватит?

Маори не удостоил его взглядом, только поджал вареники губ. Поднял купюры и с театральной медлительностью пересчитал дважды, проверяя на просвет каждую банкноту. Смахнул деньги в ящик стола и нехотя положил на столешницу ключ-карту – потертый пластиковый прямоугольник с потускневшим магнитным слоем и номером: 307.

– Третий этаж. Лифт не функционирует. Вода с восьми до десяти. Опоздаете – умывальник в конце коридора. Шум после двадцати двух – проблемы ваши. Тишина – наше правило.

Еще несколько мгновений Марк **впивался взглядом** в равнодушное лицо маори, потом забрал карточку.

– Не очень гостеприимно, – он резко повернулся и быстрым шагом направился к лестнице, ощущая спиной провожающий равнодушный, словно у крокодила, взгляд.

Номер встретил затхлой прохладой и тьмой. Пахло старым горем, плесенью и чужим горьким отчуждением. И не было черноты более темной и у нее был страшный голос. И от нее не спасешься. Она на тебя нападет, вооруженная мыслями об убийстве, которое ты совершишь завтра. Тьма снаружи, тьма, клубящаяся внутри тебя. Миг слабости и ты погиб, окончательно погиб!

«Зачем я здесь?.. Все бесполезно. Убьешь ты ее – и что это вернет? Как бы я хотел вернуться в прежнюю жизнь!» – он яростно помотал головой, пытаясь прогнать мысли.

Постоял в темноте. Лицо его, вдруг, изменилось, взгляд уже не казался взглядом страдающего человека, что сетует на судьбу, – внезапно он стал острым и цепким, морщина на переносице разгладилась, губы отвердели.

Итак, он близок к исполнению плана. Ведь физик Воронов привык все делать по плану…

Щелкнул выключатель. Над головой моргнула и зажглась лампочка без абажура. Ее свет изгнал тьму и безжалостно обнажил все вокруг. Кружилась в холодном электрическом свете пыль.

Убогая обстановка самого дешевого номера – продавленный матрас на пластиковой кровати, огромное желтое пятно на потолке, похожее на карту забытого острова; столик с раскрытой картонной коробкой, на которой корявым шрифтом выведено «WINE», и одинокий стул у задернутого шторой окна.

Он шагнул внутрь, и потертый ковер, липкий от пыли и влаги, хрустнул под подошвой налипший песок.

Первым делом открыл окно – проветрить номер, из кейса появился микротерминал. Рюкзак швырнул в пыльный угол.

Присел на край кровати, громко и жалобно скрипнувшей под немалым весом. Воткнул в розетку с расшатанными контактами блок питания. Палец коснулся кнопки запуска. Процесс показался вечностью. Наконец на экране вспыхнул рабочий стол. Марк с лихорадочной поспешностью подключился к единственной точке доступа в гостинице «Free Public_Wi-Fi» – пароль от него был написан прямо на ключ-карте. Сеть была медленной, забитой до предела, но это первый шаг к тому, чтобы найти ее.

Система безопасности поселка оказалась дырявой, словно решето: устаревшее оборудование, стандартные пароли, нулевая защита. Через полчаса он получил доступ ко всем камерам наружного наблюдения и камерам дронов и роботов – операция рискованная, но уголовное преследование казалось приемлемой платой за возможность искать Анну.

Простенький поисковый джин обнаружил ее: беглянка нашлась на записи с камеры над входом в соседний отель «Арики» – такой же обшарпанный, с облупившейся краской и ржавыми водосточными трубами. Утром она выходила из гостиницы. Всегда одна. Шла куда-то и вскоре возвращалась с двумя бумажными пакетами из местного магазина, один раз просто стояла у входа, словно в нерешительности, глядя в сторону сияющих алмазов небоскребов Нью-Ливерпуля.

Но мужчины рядом с ней не было – ни на одной записи, ни вчера, ни позавчера, ни за всю прошлую неделю.

Снова и снова пересматривал Марк записи, вглядываясь с мрачной надеждой в тени возле входа. Возможно, любовник осторожен? Или он в Нью-Ливерпуле, а Анна ждет его здесь? Но тогда зачем ей этот захолустный городишко? В голове зрело недоумение, постепенно перерастая в раздражение. Где же этот призрак, ради которого Анна бросила его и семью? И почему, черт возьми, она всегда одна?

Какая-то неоформленная мысль мелькнула в голове, и он застыл перед экраном микротерминала в позе учуявшего дичь борзого пса. Увеличил изображение, пытаясь разглядеть лицо. На картинке невозможно было понять его выражение – счастлива она или несчастна, напугана или спокойна. Одинокая фигура в пошарпанной двери дешевой гостиницы.

Марк задумчиво поджал губы и откинулся на скрипучую спинку кровати. От бессонной ночи кожа скуластого, славянского лица отливала синевой, из ввалившихся глазниц глядели усталые, сухие глаза.

Марк медленно выдохнул. Все его предположения рухнули, словно карточный домик, оставив лишь зияющую пустоту вопроса. Загадка только усложнилась…

В номере пахло сыростью и, едва различимо, ее духами. Когда-то так любимыми, а теперь ненавистными. Мертвая, оглушительная тишина.

Накануне он заснул под утро, и приснилась ему Анна. Она шла по вечерней улице, плавно покачивая в свете фонарей бедрами. Во сне его охватила злость, густая как патока, – на себя. За то, что помнит. За то, что даже во сне не может отвернуться. Там еще что-то было, но что именно, он не помнил. Только это жгучее, позорное раздражение на самого себя осталось и после пробуждения.

Луч пробился сквозь щели жалюзи; солнечный зайчик торопливо обежал комнату: потрескавшийся пластик подоконника, каменно-спокойное лицо мужчины в потертом кресле, голые, отсыревшие стены, открытый шкаф с кое-как наваленными вещами. И наконец упал на лицо спящей женщины. И тут он неожиданно заметил, как за считанные дни изменилась Анна. Лицо – бледное и неестественно худое, словно у монашки, с тенью былой ухоженности. Из-под одеяла высовывалось худое плечо, ключицы выпирали так резко, словно пытались разорвать кожу. Анна выглядела так, будто перенесла тяжелую, изнурительную болезнь.

Глаза медленно открылись. Первый взгляд был пустым, безразличным.

Женщина вяло махнула рукой, словно не веря собственным глазам, и повернулась на бок, но тут увиденное дошло до затуманенного сном разума. Резко повернулась. Рывком села на убогой кровати, уставилась со страхом и непонятным отчаянием, будто не могла поверить самой себе, на неподвижную серую фигуру напротив.

В паре десятков сантиметров от нее прищуренные глаза были словно две амбразуры, готовые выплеснуть пулеметную очередь, два раскаленных угля на почерневшем от бессонной ночи, немой ярости и ужаса лице. Она увидела, как на мгновение мужские пальцы стиснули подлокотник кресла.

Анна ожидала вспышки ярости, однако мужчина молчал.