Полная версия:
Гетто
Несмотря на лиловую черноту своей кожи, негр побледнел. Побледнел так, что стал пепельно-серого цвета, как будто его только что обсыпали тонким слоем муки! Его мышцы, под облегающей форменной одеждой, напряглись, вспучились буграми, и разорвали в некоторых местах швы на рубашке.
Негр закрыл глаза и опустил голову. Вытянутые, вдоль тела руки, судорожно сжались в огромные кулаки. Вены на них вздулись. Он тяжело дышал. Дрожь снова прошла по всему его телу. И Ленцу показалось, что это, стоящее перед ним тело, внезапно стало безвольным, податливым, как будто с него вытащили скелет, и оно, попросту, «затрепалось» в воздухе, как стираное бельё на верёвке!
Но вот, в какую-то долю секунды, тело снова выпрямилось и приобрело упругость. И внутри него произошло движение будто это тело, кто-то, на себя «намерил», а затем и надел, осматриваясь и разглаживая, возникшие в процессе одевания, складки, словно это было уже не тело живого человека, а, какое-то, поношенное пальто огромного размера, или плащ!
И тут Ленц заметил, что и лицо этого «плаща» начало неуловимо меняться. Вот оно несколько раз перекосилось, его щёки и нос, вздулись, а затем, снова опали. И, спустя пару секунд, на окружающий мир уже смотрело не физиономия прежнего «афрогаитянина» – а довольная и разбитная ухмылка черепа Барона Субботы!
Заметил это изменение и Курт Волкнер. И, отдать ему должное, он не стал ждать, что последует за этими изменениями! Волкнер снова поднял свой «Uzi» и выпустил длинную очередь в тело бывшего своего подчинённого!
Полёта этих пуль Ленц не увидел. Он только увидел следы их попадания в крупную чёрную фигуру. И услышал противный, глухой звук, входящего в живое мясо, металла. И, сразу же, на месте попадания появились аккуратные раны, и с них засочилась алая кровь.
Но это был единственный результат от автоматной очереди Волкнер. Уже, не ухмыляющийся череп задумчиво посмотрел на, возникшие на теле, ранения. Затем, подняв голову, перевёл взгляд на Курта Волкнера. И, по-видимому, Волкнер увидел в этом взгляде, что-то такое, от чего на его лице отразилось неподдельное беспокойство.
Недолго думая, Волкнер снова вскинул наперевес автомат, и нажал на курок. Но, вместо ожидаемого дробного звука выстрела, послышался только сухой щелчок. Волкнер удивлённо посмотрел на своё оружие. И только тут до него дошло, что патроны в магазине закончились! С неимоверной прытью он повернулся к ближайшему, стоящему рядом бойцу, и попытался выхватить у того из рук автомат!
Но было уже поздно. Ленц увидел, как череп широко раскрыл свой рот, с двумя рядами крупных, белых зубов, и «залился» поистине гомерическим хохотом!
Затем, с неимоверным проворством новое тело Барона Субботы покрыло расстояние, отделявшее его от Волкнера, и огромной лапищей схватило последнего за горло.
Стоящие вокруг бойцы заворожённо смотрели на то, как крепкая рука, словно пушинку, стала поднимать вверх, задыхающегося, и дёргающего ногами, Волкнера. Огромная ладонь с длинными, крючковатыми пальцами, монотонно сжимала шею своей жертвы так, что у того со рта вывалился, синюшного цвета, язык, а с глазниц натуральным образом вывалились глаза!
Наконец, поднеся вплотную к себе, безвольно трепыхающееся тело Волкнера, и приблизив его голову на уровень своих глазных провалов, череп, всё с той же недоброй ухмылкой, тихим, ледяным шёпотом, спросил:
– Значит, это ты меня обманул?
«Не-е-ет…» – едва смог выдавить из себя Волкнер осипшим голосом на последнем дыхании.
Но ничего большего в своё оправдание он сказать не смог! Да, по всей видимости, оправдания его никто слушать и не собирался. Понял это и Курт Волкнер. Он попытался схватиться своими руками за руку, держащую его шею, но из этого ничего не вышло! И, тогда его висящее тело передёрнуло конвульсией, а из пережатого горла вырвался на волю сдавленный хрип.
Глаза Волкнера закатились, обнажая, посечённые покрасневшими капиллярами, белки, руки безвольно вытянулись вдоль обмякшего тела, а ноги ещё пару раз дёрнулись в судорогах и расслабленно обвисли. На его брюках в районе промежности образовалось мокрое пятно, и из правой штанины на пол потекла моча.
Заметив эти испражнения, Барон Суббота брезгливо поморщился. Его огромное негритянское тело гадливо вздрогнуло. И он, с гримасой отвращения, разжал свою ладонь.
Набитым костями и, уже, никому не нужным мясом, «кожаный куль» Курт Волкнер упал на деревянный пол хижины. Глухой звук от этого падения, как выстрел стартового пистолета, привёл в движение, прибывших с Волкнером, бойцов.
В полной тишине, но с перекошенными от ужаса лицами, они «ломанулись» к входному проёму, и, вынеся входную дверь, «высыпались» в ночную темноту. И только тогда, за стенами хижины, Ленц услышал сдавленные крики и, удаляющийся топот нескольких пар ног, обутых в тяжёлые солдатские ботинки.
В хижине наступила тишина. Даже не было слышно шума дождя с улицы.
«Наверное закончился…» – беспристрастно констатировал Ленц.
Судя по всему, так оно и было. Но, видно, дождь закончился совсем недавно, только-только. Потому, как не было ещё слышно ночного многоголосия джунглей. И, только первыми, пришедшие в себя после ливня цикады, неутомимо буравили пространство, назойливым треском своих крыльев, подчёркивая, внезапно навалившуюся, тишину.
Ленц, до этого неотрывно смотревший в чёрный дверной провал, в котором «растворились» бежавшие бойцы Волкнера, почувствовал на себе пристальный взгляд. Этот взгляд был настолько физически осязаемым, что Ленц ощутил нестерпимую головную боль – ни на что не похожую, и, никогда ранее им, не испытываемую. Ему показалось, что в его голову пытается вдавиться непонятная субстанция – огромная, твёрдая, колючая и угловатая! И, от этого его голова распухает и деформируется, грозя, вот-вот, лопнуть, как переспелый арбуз!
Сознание Ленца начало туманиться. И он, почему-то, снова увидел видение прекрасной негритянки на фоне ночного костра. В голове, далёким эхом, пронёсся, непонятый им, клич, как будто кто-то кого-то звал:
«– Эрзули… Эрзули…»
Звучал этот клич требовательно, с вызовом, но, как то, безысходно и тоскливо. А Ленц снова увидел завораживающие чёрные глаза, в которых отражались огненные сполохи, и всё всматривался в них, утопая в их глубине и упоительной нежности.
Но вот сполохи померкли. Затуманилась и поблекла прозрачность черноты. В этот момент яркая искра, возникшая где-то и в чьём-то сознании, которое уже проникло в разум Ленца, ослепила его и обожгла! Обожгла так, что он, обуглился, превращаясь в пепел, и исчезая из этого мира, да, впрочем, из бытия вообще. Последнее, что он увидел, обратившись в «ничто», огромную туманность, похожую на, ухмыляющийся под цилиндром, череп с толстой сигарой в зубах!
Но пропасть ему не дали. Невидимая сила, нежными черными руками с розовыми ладошками, собрала в плотный комок пепел сознания Ленца, поцеловала его нежными и горячими губами, превращая в хрустальный шар. И в этот момент Ленц услышал едва уловимые слова, сказанные, лёгким дыханием, шёпотом.
Ленц не разобрал, что было сказано. Услышал только «я буду…»! А дальше лёгкий шелест, похожий, на шелест молодой листвы. А затем эти нежные руки стали резкими, и мощно бросили сверкающий шар сознания Ленца глубоко в тёмное небо. И Оно целую вечность летело в этом прозрачном ночном небе огненным метеоритом, пока, не ударилось обо что-то твёрдое, и, рассыпаясь мелкими горячими искрами, разбудило и зажгло, находящийся в ледяной темноте, разум.
Часть 4Сознание вернулось, Ленц открыл глаза, и сразу же обнаружил возле себя огромного негра! Но уже не с «черепоподобной» головой, сигарой, и, продырявленным в нескольких местах телом, а симпатичного Жака Дессалина, профессора университета, который, развалившись в удобном кресле возле кровати Ленца, сладко спал.
Ленц, обвёл глазами, видимое ему пространство, осмотрелся. Кровать была отдельная. И номер был его, отельный, но, в некоторой степени, переоборудованный под оказание медицинских услуг! В данный момент эти услуги оказывались, ему, Ленцу, в чью левую ноздрю, была засунута, какая-то, трубка, а из вены, пристёгнутой к подлокотнику кровати руки, торчал катетер, стоящей рядом стойки капельницы, с закреплёнными на ней стеклянными бутылочками различной ёмкости!
С другой стороны кровати, на металлическом столике с колёсиками, находился аппарат кардиоконтроля. Провода, протянутые от него, были прикреплены к датчикам, что в свою очередь, крепились присосками к груди Ленца, и, специальным ремешком, к его запястью.
По пробивавшимся сквозь неплотно прикрытые жалюзи солнечным лучам, Ленц понял, что время сейчас послеобеденное, ближе к вечеру. Ленц не стал задумываться, к «какому вечеру», и сколько времени он находился без сознания, и как вообще оказался в своём номере после хижины мамбо Мари!
«Вот сидит Дессалин! И он, наверное, в курсе, что со мной произошло! Вот он пусть мне всё и расскажет!»
С этой мыслью Ленц тихо произнёс:
“Привет, Жак!”
Дессалин вздрогнул, и открыл глаза. Он на доли секунды уставился на Отто внимательным взглядом. И убедившись в чём-то, только ему одному известному, широко улыбнулся.
«Привет, друг!» – наконец произнёс Жак.
Он приподнялся со своего кресла, и аккуратно взял в свою огромную ладонь руку Ленца. В этот момент Отто увидел, что ладонь Жака, как у мамбо Мари, тоже розовая, и, такая же сильная!
С неподдельной заботой Дессалин спросил:
“Как ты?”
«Нормально! – ответил с улыбкой Ленц. Но, всё же поинтересовался: – А что со мной?»
«Уже всё хорошо!» – с полной уверенностью ответил Дессалин.
«А что, было плохо?» – «включил дурачка» Отто.
«Было хуже!» – «отдурачился» Дессалин.
«А сейчас?» – не унимался Ленц.
«А сейчас нет! – на все тридцать два зуба осклабился Дессалин. Но, уже серьёзней, уточнил: – А что ты помнишь?»
«Что я помню? – переспросил Отто, и задумался. Затем пристально смотря на Дессалина, начал перечислять: – Помню, что я и Ревизор Бронштейн сели в вертолёт, где, по-видимому, нас усыпили. Затем я очнулся, в каком-то, бункере, где меня допрашивал Волкнер. Затем меня нашёл полковник Пьер Раббен. Подземный ход. Выход по нему в ночь. Дождь и джунгли. Затем выстрел, и я был ранен. Затем Пьер Раббен тащит меня за ноги по джунглям. Затем ты. Ночная дорога. Боль в плече, и я потерял сознание. Очнулся в хижине. Мамбо Мари. Она обрабатывает мне руку. Говорит, что ей надо вернуть Ревизора, а мне надо поспать. Я пью, какой-то отвар и засыпаю… – Ленц умолкает, но, подумав, добавил: – И вот я здесь. И ты здесь. Хотя, когда я засыпал тебя рядом не было. Мамбо Мари сказала, что ты ушёл за помощью?!»
Последнее предложение Ленц произнёс не так утвердительно, как вопросительно.
Жак Дессалин это понял. Всё с той же добродушной улыбкой, которая по наблюдению Ленца, никогда не сходила с физиономии профессора, подтвердил:
«Да, Отто! Хорошо, что ты всё помнишь! Я боялся, что ты получил сотрясение, когда полковник Раббен тащил тебя за ногу, а твоя голова в это время тащилась по кочкам! – Дессалин ощерился ещё шире. Но, увидев, недовольную гримасу на лице Ленца, поумерил свой пыл. – Ну, хорошо, больше не буду! В общем, всё по порядку.
Во-первых, когда я увозил тебя и Ревизора от погони, мой джип сбросило с дороги, и сучком пробило радиатор.
Во-вторых, надо было срочно обработать твою рану.
Ну, а в-третьих – только мамбо Мари могла вернуть Ревизора! Машина кипела, и я еле дотянул до хижины мамбо. А перенеся вас с джипа, отправился за помощью. Надо было торопиться. Скоро должен был начаться рассвет. И Волкнеру стало бы на много легче нас искать.
На улице был ливень. Но я те места знаю хорошо. Через два часа я был на ближайшей базе ДепОсТера. Поднял всех «на уши»! Назад вылетели двумя вертолётами. Приземлились. Но чуточку опоздали. Вокруг уже тишь, гладь и Божья благодать!
В самой хижине сонное царство – сладким сном спишь ты! Напротив тебя, на отдельном ложе, такой же сладко спящий, Ревизор! Недалеко от тебя, негр с меня ростом и объемами, но не спящий – мёртвый, с двадцатью дырками от пистолета-пулемёта «Uzi».
А, рядом с ним – спящий, но уже сном вечным, Курт Волкнер, но всё ещё крепко держащий в руках «Uzi», похожий на тот, что сделал те двадцать дырок в, лежащем рядом с ним, негроиде…»
На этих словах Жака Дессалин умолк. Его улыбка стала чуть растерянной, и он тихо, и, как показалось Ленцу, испытывая некоторую неловкость за свой вопрос, спросил:
“Отто, а что произошло там, в хижине?”
Ленц, отвёл взгляд от Дессалина, и, «уперев» его в стену напротив, также тихо, в тон Жаку, переспросил:
“А что там произошло?”
Дессалин всё той же неловкостью уточнил:
“Курт Волкнер… Он был задушен… При этом у него разорвались позвонки шейного отдела! Такое бывает только при повешении, когда из-под ног человека выбивают опору! Да и то не всегда. А у Волкнера на шее только следы от одной ладони! Кто это сделал, Отто?”
Ленц ответил не сразу. Он ждал этого вопроса от Дессалина. Ждал и боялся. Боялся своего ответа на этот вопрос. Потому, как и сам уже не мог определить, было ли с ним всё наяву, или только приснилось в тяжёлом забытьи под действием отвара мамбо Мари.
Поэтому осторожно переспросил:
“А что говорит мамбо Мари?”
Жак Дессалин в ответ только развёл руками!
«Мамбо Мари ничего не говорит!» – ответил он разочаровано.
Отто настороженно поинтересовался:
“Не хочет?”
Дессалин ухмыльнулся:
“Мы её не видели! Когда я прилетел с гвардейцами – то её нигде не было – ни в хижине, ни возле неё! Только ты, и те, кого я перечислил. Ждать её мы не стали, да, и искать было некогда. Мы вас погрузили, а мамбо Мари так и не появилась!”
Дессалин состроил гримасу огромного удивления.
«Что?!» – настороженно спросил Отто.
– Понимаешь, в чём дело?! Для меня всегда было огромной загадкой то, как мамбо Мари может самостоятельно передвигаться по острову!
«А что?» – удивлённо спросил Отто.
«Как «что»? – оторопел Дессалин. – Разве ты не видел её глаз?!»
– Ну видел… Совершенно чёрные!
– Чёрные?! Какие чёрные?! Да у неё же бельма на обоих глазах! Она совершенно слепая!
– Кто слепой?! Какие бельма?! Совершенно чёрные глаза! Как две огромные чёрные жемчужины! И она меня прекрасно видела!
– Мы сейчас говорим об одной женщине – мамбо Мари?!
– Мы говорим о той женщине, в доме которой ты оставил меня и Ревизора! Другой там не было!
– Не понимаю! Я знаю мамбо столько, сколько помню себя! И всё это время она была слепой! Причём её глаза были очень страшные – две белые сферы. В два года в неё попала молния! А то, что рассказываешь ты… Не понимаю!
– А что рассказывает Ревизор?!
Дессалин ухмыльнулся:
«Я успел поспрашивать его перед вылетом в Европу… Он раньше тебя пришёл в сознание! Прийти то пришёл! Но видно, не весь и не до конца! И вообще отказывается говорить на эту тему! Говорит, что ничего не помнит! Но, видно, врал! Уж больно он был тих и задумчив… Поэтому, Отто, может, ты мне расскажешь, что произошло там, когда…?»
Ленц резко перебил Дессалина:
«Волкнера убил этот негр, с двадцатью дырками в теле от «Uzi». Но, на тот момент, это не был сам негр… Это был…»
И Ленц сбиваясь, перескакивая, невпопад подбирая слова, почему-то, сначала стесняясь, произнести имена мамбо Мари и Барона Субботы, да и, стесняясь, по началу, всего, что им было не то пережито наяву, не то увидено во сне, потихоньку успокоился и начал рассказывать. И вот уже начал находить правильные слова, соответствующие сравнения, ставить в требуемых местах нужные акценты. И вот уже, сам того не замечая, создал чудный рассказ, после прослушивания которого, Жак Дессалин только и смог, что сидеть притихшим, очарованным, со смешно открытым ртом!
Наконец, придя в себя, Дессалин прервал, наступившее, вместе с сумерками за окном, молчание:
«Я могу только позавидовать тебе, Отто!»
Ленц, удивлённый, не сдерживая себя, выкрикнул:
«Неужели это всё правда?! И неужели ты во всё это веришь?!»
Ухмылка Жака Дессалина, была грустна. И Ленцу даже показалось, чем-то, неуловимо похожей на ухмылку Барона Субботы.
«Отто, ты даже не представляешь, насколько мне это обидно! – наконец грустно произнёс Жак Дессалин. – Обидно, что видел это всё ты, человек для Гаити чужой, и в вуду не верящий! Да, и скажем прямо, вообще ни во что не верящий! Прости меня, Господи, атеист ты, одним словом! Пойми, ты! То, что ты видел – это редкое чудо! Редкое даже для истинных адептов вуду! А для тебя, человека для Гаити чужого, ни во что не верующего – это не просто удача! Это – знак свыше! Знак того, что ты в этом мире, что-то, значишь! Не каждому богиня Эрзули явиться во всей своей красе! И не всякого она будет защищать вот так, как защищала тебя! Видно, Отто, для чего-то ты в этом мире ещё нужен!»
«Богиня Эрзули?!» – растерянно переспросил Ленц.
Он вспомнил, что так Барон Суббота обращался к мамбо Мари! Но, он также вспомнил, что это имя в своём рассказе он не произносил! Почему не произносил – вспомнить не смог. Или он о нём, попросту, забыл, или, постеснялся ещё одной несуразности и нелепости.
Теперь же, уставившись горящими глазами на Дессалина, он торопливо, но шёпотом, затараторил:
“Да-да! Так Барон Суббота называл мамбо Мари – Эрзули! – и, ещё тише шёпота, спросил: – А кто это – Эрзули?!”
Жак Дессалин не ответил. А только мечтательно прикрыл глаза, и, также мечтательно, покачал головой. Затем, откинулся на спинку кресла, и, открыв глаза, отсутствующим взглядом уставился в потолок.
Ленцу было видно, что в данный момент Дессалин не находиться с ним в комнате, а «летает» где-то в облаках. Причём, в облаках таких, которые отразились на лице Жака Дессалина сладостной улыбкой, и блестящими от возбуждения глазами!
Наконец, вдоволь «налетавшись», он «вернулся» в комнату, к Ленцу. И, удивлённо обнаружив того на прежнем месте, снизошёл к тому с объяснениями:
«Эрзули, дорогой мой Отто, это богиня! Это идеал любви, и символ совершенной женщины! Эрзули, Отто, – это сама красота, это сама роскошь! Это чувственность в самых её крайних формах – страсть, похоть, секс, разнузданный до неприличия!
Но, не смотря на то, что Эрзули сама женщина – к женщинам и их желаниям она может быть ужасно жестокой! Это она стоит за семейными разногласиями, ревностью и местью!
Но, Эрзули это также способность мыслить, мечтать и творчески создавать! Эрзули – это и семейный очаг! Она жена Папы Легбы! Знаешь, кто такой Папа Легба? – увидев отрицательный кивок головой Ленца, Дессалин, улыбаясь, упрекнул: – А ещё снимал фильм о Гаити – а кто такой Папа Легба не знаешь! Это, святой Пётр религии вуду! Можно сказать, что главный Лоа в вуду! Он обладает неимоверной духовной силой и неограниченными возможностями! Это посредник между миром живых и мёртвых! Так вот, Эрзули имеет от него сына!»
Последнюю фразу Дессалин произнёс с интонацией, едва скрывающей, какой-то, намёк. Но на что намекал Дессалин – Ленц сообразить не смог! В его голове всё смешалось и перепуталось! Ему было не до разгадки логических ребусов!
Поняв это, Дессалин, начал медленно и доступно «разжёвывать»:
“И мамбо Мари, Отто, имеет сына! И зовут его – Дэниэль Массена! И этот Дэниэль Массена имеет непосредственное отношение к нашей истории! Именно он, по просьбе Курта Волкнера, «обрабатывал» Главного Ревизора Бронштейна, чтобы тот стал «мягкий, как воск, и болтливый, как попугай»! Он очень талантливый, этот Даниэль Массена! И был замечательным бокорами – жрецом белой магии вуду! Как его мать – мамбо Мари!”
«А разве белый жрец может воздействовать на людей так, как Даниэль воздействовал на Ревизора?» – с детской наивностью и интонацией спросил Отто Ленц, так же по-детски смотря на Жака Дессалина.
«Конечно же нет! – с грустной улыбкой ответил Дессалин. – Но, в один прекрасный момент вместо белого бокорами Даниэля на свет вышел унгана Даниэль – колдун чёрной магии вуду! Вообще, в том, что белый маг становиться чёрным колдуном – нет ничего удивительного и необычного! Это вуду! И в этой религии всё относительно! Впрочем, как и во всех других религиях… Всё зависит от точки зрения того, кто оценивает! И от того, на какой стороне в данный момент находиться тот, кто оценивает! И я думаю, что Даниэль Массена, совершенно не задумывался на какой стороне вуду он находиться – для него вопрос определения стороны не существует! Он всегда был не от мира сего! А, тем более, если об этом его попросил хороший человек – Курт Волкнер!»
«Хороший человек Курт Волкнер?» – попугаем повторил Ленц с вопросительной интонацией.
– Да, «хороший человек Курт Волкнер» по мнению Даниэля! И тот ещё колдун! Он, зараза, знал, как переманить на свою сторону молодого бокорами! Даниэль всегда страдал комплексом отцовской неполноценности! Мамбо Мари, по каким-то, своим причинам не посвящала Даниэля в тайну его рождения. А Курт Волкнер открыл ему эту тайну! Причём, в самой что ни на есть презентабельном виде! И поведал Даниэлю историю его рождения! И рассказал ему кто был его отцом, и каким великим человеком он был! Естественно, что после этого, сын, возжелал быть похожим на своего отца!
«А кто же был отцом Даниэля Массены?» – почему-то шёпотом спросил Ленц.
«А отцом Даниэля Массены был Эжен Массена – возлюбленный мамбо Мари, любимый чёрный колдун вуду Папы Дока! А, также, по совместительству, одни из руководителей тонтон-макута!»
Ленц от удивления только открыл рот. Но Дессалин не дал ему опомниться.
«А знаешь, Отто, откуда Курт Волкнер узнал об Эжене Массене?»
«Откуда?» – потеряно спросил Ленц, окончательно теряясь в дебрях гаитянских тайн.
– От полковника Пьера Раббена!
«А полковник…?» – начал было Отто Ленц.
Но Жак Дессалин его опередил:
«Да-да-да, дорогой мой Отто! Полковник Пьер Раббен последний на свете настоящий тонтон-макута!»
«Полковник был тонтон-макута?» – еле «выдавил» из себя Ленц.
«Да был! – подтвердил спокойно Дессалин. И спокойно смотря в глаза Ленца, добавил: – В эту, так сказать, организацию его приняли по рекомендации его старшего брата – который был руководителем одного из самых многочисленных и влиятельных отрядов тонтон-макута!»
«Его брат был руководителем тонтон-макут?» – глаза и рот Ленца снова открылись от удивления.
«Да! – с тем же спокойствием ответил Дессалин. – Причём, один из самых влиятельных! Он мне сам рассказывал, как привёл молодого, шестнадцатилетнего паренька Пьера на базу тонтон-макута! Кстати, это, то место, где держали тебя и Ревизора!»
«Рассказывал тебе?! Кто рассказывал?!» – едва дыша, едва не шёпотом, снова спросил Ленц. Казалось, что глаза его от удивления скоро вылезут на лоб.
Дессалин торжественно произнёс:
«Максимилиан Раббен! Руководитель отряда личной охраны президента Дювалье! Старший брат Пьера Раббена, – и интригующе подмигнув Ленцу правым глазом, Дессалин, с улыбкой, добавил: – мой родной отец!»
«Кто?!» – вскричал Ленц так, что, спустя секунду в номер испуганно заглянул сидящий в коридоре охранник. Дессалин сделал тому успокоительное движение рукой – и охранник в форме гвардейца ДепОсТера снова исчез за закрытой дверью.
«Мой отец! – всё с той же торжественностью ответил профессор Дессалин. – Максимилиан Раббен, начальник отряда личной охраны Папы Дока. Ему было почти шестьдесят, когда он встретил мою мать – Марселу Дессалин, восемнадцатилетнюю девушку. И представь – у них была любовь! Вот я и есть результат той любви!»
«А где же сейчас твой отец?» – совершенно обескуражено спросил Ленц.
«Погиб… – тихо ответил Дессалин. – Вернее, его убили!»
– Как? Кто?
– При очередной попытке государственного переворота! Мой отец, Максимилиан Раббен был одним из руководителей «Революционного фронта сопротивления Артибонита», который поднял на Гаити восстание в 2004 году. Многими руководителями и членами этого «фронта» были бывшие тонтон-макута. Восстание было удачное! Восставшие даже смогли занять столицу Порт-о-Пренс! Но, вмешались Соединённые Штаты, вместе с французами и чилийцами. В страну прибыла миссия ООН по стабилизации в Гаити под руководством Бразилии. Согласно Резолюции Совета безопасности в Гаити ввели 6700 военнослужащих и 1622 гражданских полицейских. Вот этих полицейских и возглавлял Пьер Раббен! То есть, возникла классическая драма гражданской войны – брат пошёл на брата! В финале этой драмы младший брат Пьер убил старшего – Максимилиана! А затем, в 2006 году, Пьер при новом президенте возглавил криминальную полицию Гаити!
– А ты?
– А я стал его приёмным сыном!
«Кем? – едва „выдавил“ из себя Ленц: – Сыном?!»
«Ну да! – как само собой разумеющееся подтвердил Дессалин. Удивлённо переспросил: – А кем же ещё я должен был стать? Не дочкой же! Он мой родной дядя, который убил своего родного брата, который был моим отцом! Естественно, что он меня усыновил! Тем более, что своих сыновей у него не было – одни дочки»!
