Гетто

Снаружи на этой крыше шелестел ливень. Его звук был приятный, неназойливый. И Ленцу пришло в голову, что, возможно, крыша хижины покрыта пальмовыми листьями.

По всему потолку, спиною вниз, висели вездесущие гекконы. Сами ящерицы в темноте видны были плохо. Хорошо были видны, только бусинки их глаз, которые зорко высматривали свою добычу – мошек и мотыльков, что кружились вокруг защитного стекла тусклого керосинового светильника. Только ждать гекконам приходилось долго – светильник стоял внизу, на чём-то, круглом, сплетённом из ротанга, и, очень похожем на журнальный столик! Поэтому к самой крыше насекомые подлетали очень редко.

На столике, рядом со светильником, расположились ёмкости различной величины и объёма из обожженной глины, кокосовой скорлупы и толстых, полых внутри, бамбуковых стеблей. Из некоторых «посудин» шёл пар, и доносились, не совсем приятные, запахи.

Неожиданно для Ленца, из окружающей ложе темноты, появилась тонкая, изящная женская рука – чёрная, но с розоватой ладошкой и длинными «музыкальными» пальцами. Она опустилась в одну из посудин – керамическую, самую большую и объёмную. Отвернув свою голову от светильника, Отто обнаружил, что рядом с ним сидит чёрная женщина с белым тюрбаном на голове и, в белой свободной блузке.

Она не была молода. Но, её нельзя было назвать и старой. На первый взгляд ей было, около, сорока. Хотя, может быть, ей было и за пятьдесят. Но, тогда она просто, хорошо сохранилась.

Ленц сразу отметил, что лицо этой женщины не походило на лица гаитянок, к которым он успел присмотреться на острове. Такие лица, как у этой женщины, встречаются у женщин Абиссинии. Продолговатое, с тонким, чуть курносым, не африканским носом, с довольно пухлыми, красиво очерченными губами. Её широкие скулы со впалыми щеками переходили в округлый, едва выпирающий вперёд, подбородок. Это лицо не было красивое. Оно, скорее всего, было изысканное и волнующее!

Глаз женщины Ленц рассмотреть не сумел – женщина сидела в пол-оборота к нему. Но Ленц сумел рассмотреть, что эти глаза, под густыми бровями, были большие и широко расставленные. В их уголках, на коже была видна сетка мелких морщин. Но, морщин ещё не глубоких, и лицо не портящих.

На длинной шее женщины висело несколько ниток коралловых бус, спадающих в ложбинку полной груди, виднеющейся в глубоком разрезе блузки. Угловатые, слегка обнажённые плечи, были худы, но округлые, как у спортсменки. И вся она несмотря на то, что сидела на чём-то низком, невидимом, из-за свисающей на глиняный пол широкой пёстрой юбки, показалась Ленцу, тонкой, воздушной и стремительной!

Женщина вынула с керамической посудины ладонь. В ней находилась неопределённого цвета тряпочка, с которой потекла бурого цвета жидкость, пахнущая остро чем-то медицинским, пряным, и тиной.

Отжав тряпку двумя руками, женщина не спеша повернулась к Ленцу. Свет от керосиновой лампы полностью осветила её лицо, и Ленц увидел, что веки её огромных глаз были опущены.

Им, Ленцем почему-то, овладело неясное беспокойство! Он напряжённо «втупился» в лицо женщины! И понял, что уже до этого заметил в его чертах, что-то такое, что вызвало в нём подсознательное беспокойство и, пока не понятый им, страх. Только он никак не мог сосредоточиться, и вспомнить, что же такого страшного он увидел!

А женщина приподняла веки…, и чёрная бездна мёртвых глаз посмотрела на Ленца в мерцающем свете керосиновой лампы! Ленцу привиделось, что на него смотрит, ожившая чёрная маска мертвеца с пустыми провалами глазниц!

Отто вскрикнул от изумления и ужаса! Он даже дёрнулся, пытаясь подняться и отползти, опираясь на руки. Но острая боль резко пронзила его предплечье. И от этой боли он обессилено упал на спину, и закрыл глаза.

«Не бойся! – услышал Ленц тихий, чуть хрипловатый голос. Фраза была произнесена женщиной на французском, без креольского акцента. Спустя пару секунд, с интонацией, в которой чувствовалась лёгкая ирония, она добавила: – Это только первый раз страшно. Сейчас привыкнешь!»

Ленц почувствовал, как на его предплечье легла тёплая мокрая ткань, и по руке сразу расплылась пахучая жидкость. Он ощутил, что на коже образовалось жжение. А затем, ему показалось, что это жжение начало медленно проникать в мышцы, одновременно обжигая их, но и, снимая ноющую пульсирующую боль.

Он почувствовал, как сильные, но аккуратные пальцы, ощупали его руку. Затем послышался звук вытаскивания деревянной пробки со стеклянной банки, и в нос Ленцу «ударил» резкий травянистый запах, настоянный на крепком роме.

Через секунду руку обожгло снова. Но уже не так остро, как раньше. Ленц понял, что это и есть та рана, о которой говорил полковник. Он снова ощутил на своей руке те же пальцы. Теперь они начали смазывать рану, какой-то, субстанцией, пахнущей плесенью. Наконец, на смазанное место, был приложен листок неизвестного Ленцу растения, и те же сильные, но изящные руки обмотали его предплечье бинтом.

Ленц, наконец, осмелился открыть глаза.

Светильник горел уже намного ярче. Его пламя на несколько сантиметров поднималось в стеклянной колбе, освещая пространство хижины тёплым светом. И в этом свете Ленц увидел, всё то же изысканных форм лицо под белым тюрбаном. Но, только в этот раз, вместо чёрных провалов маски, на него смотрели живые и тёплые глаза! Только были они чёрные! Чёрные полностью! Без белков! Как будто выточены они были и отшлифованы из чёрного мориона[2]! Или это были две чёрные жемчужины – миндалевидные, огромные, бездонные и очень тёплые от огня лампы, отблеск которого светился в том месте, где должны были быть зрачки.

И это уже не было страшно! Было это упоительно и притягательно! Так упоительно и притягательно, что Ленц уже не мог оторваться от этого лица и от этих глаз! Неожиданно ему стало так легко и радостно на душе, что от этой лёгкости и радости ему просто захотелось заплакать!

«А вот расстраиваться не надо!» – тихо произнесла женщина, заботливо глядя на Ленца.

Она положила ладонь правой руки на его лоб, как бы проверяя, нет ли у Ленца жара. Ленц почувствовал прохладу её кожи. Ему стало спокойно от этого прикосновения. И он пришёл в себя.

Странное это было ощущение смотреть в эти глаза. Страшно не было. Было уже интересно. Ленцу показалось, что он смотрит на инопланетянина.

«Где я?» – наконец сообразил спросить Ленц.

Он произнёс вопрос на французском, так же как до этого говорила женщина.

«У меня в гостях!» – с улыбкой ответила женщина.

«Вы мамбо?» – отчего-то, смущаясь этого слова, снова задал вопрос Ленц.

Женщина опять улыбнулась. И не громко, с волнующей хрипотцой, ответила:

– Меня зовут Мари! И, да, я – мамбо! Мамбо Мари – так меня называют на этом острове!

«Как я к вам попал? – спросил Ленц. И, что-то вспоминая, уточнил: – Меня привёз Дессалин?»

«Да! – ответила мамбо Мари. – Тебя и твоего друга ко мне привёз Жак Дессалин!»

«А где он сам?» – поинтересовался Ленц, пытаясь поднять голову и осмотреть хижину.

«У него, что-то, случилось с машиной. Тебя и твоего товарища он оставил здесь, у меня. А сам отправился вниз, к ближайшему посту Гвардии… – произнеся это, мамбо Мари замолчала на некоторое время. Посмотрев на, что-то, что Ленц не видел и, прислушавшись, к чему-то, чего Ленц не слышал, она добавила: – Трудно ему будет. На улице ночь и ливень. Дороги размыты. Но выбора ни у него, ни у вас нет… Ему надо торопиться… А нам осталось ждать. Поэтому, на вот, выпей и поспи. Тебе надо поспать… А я, пока, займусь твоим другом. Его надо освобождать…»

Женщина поднесла ко рту Ленца небольшую пиалу с душистым отваром. Сделав несколько глотков, Ленц почувствовал, что тело его теряет вес, а его самого накрывает сладкая истома. Но в этот момент к нему дошёл смысл последних слов, сказанных мамбой. И уже едва ворочая языком, Ленц спросил:

«Что значит «освобождать»?»

Мамбо пристально посмотрела в глаза Ленца.

«Телом твоего друга завладел Лоа, – произнесла она, почти шёпотом, – телом и рассудком. Поэтому, его надо освобождать. Освобождать, пока Бокор не сделал его своим зомби!»

Говоря это, мамбо Мари всё также пристально продолжала смотреть в глаза Ленца. Ленц почувствовал, как прозрачная чернота, заслонив собой всё вокруг, обволокла его, вроде кокона. И внутри этого кокона, в прозрачной его глубине, заблестели яркие точки. Сначала одна, затем две, три, десять. А, затем, больше, больше и больше! Они рассыпались в пространстве вокруг него. Одни, казалось, находятся совсем рядом, а другие, где-то, очень далеко и, очень высоко! Среди них были крупные и не очень. Одни переливались всеми цветами радуги как брильянты. Другие светились постоянно и монотонно, как неоновые лампы.

«Это же ночное небо! А в нём звёзды!» – радостно сообразил Ленц.

Когда эта мысль осенила голову Ленца, он сразу увидел над собой карту звёздного неба. И, сразу же, бросились в глаза Юпитер, висящий, прямо над ним в созвездии Водолея, звезда Альтаир, из созвездия Орла, яркая Вега созвездия Лиры, и голубой Денеб в Лебеде. А далеко на Севере расположилась, равнодушная ко всему, Полярная звезда.

К Югу «уплывало» созвездия Южной Рыбы с Фомальгаутом, и Скульптор. Стоящий на одной ноге Журавль, соседствовал с, возродившимся из пепла, Фениксом. А за ними, ещё дальше, расположился Эридан, с, горящим белым светом, Ахернаром!

«Господи! – взмолился Ленц, узнавая увиденное. – Это же всё африканские звёзды и созвездия!»

В этот момент он увидел Землю. Появившееся ранее ощущение, что он перестал чувствовать своё тело, усилилось, и Ленц почувствовал, что он парит в воздухе. Да и само тело перестало, как бы, существовать, а осталось только сознание, которое летело над землёй, обозревая вокруг себя огромные просторы с ночными джунглями.

Эти джунгли были обрамлены высокими предгорьями, с которых скатывались две быстрые реки. Эти реки, сваливались туманными водопадами со рваных отрогов, сливались в одну, большую и плавную реку, что неторопливо текла к океану. И здесь, где заканчивались и река, и джунгли, и где начинался живой и восхитительный океан, Ленц увидел поляну, а на поляне круглые хижины под травяными и соломенными крышами.

Хижин было много! Стояли они вокруг площади, расходясь от цента правильными кольцами, и, последние из них терялись в глубокой темноте африканской ночи и тени от яркого костра, который горел посредине этой площади.

И Ленц, уже сам оказался на этой площади, лежащим возле самого костра! И так близко к нему, что ощутил на себе жар его огня, увидел, как во все стороны от него, с громким треском разлетаются искры, и услышал, как этот треск, вплетается в ночной голос джунглей, звенящий криками, каких-то, животных, ночных птиц и насекомых.

К этим крикам примешался монотонный гул. Равномерный, ритмичный, рокочущий и нарастающий. Гул, рождённый ударами десятков рук о кожу, туго натянутую на полые сухие стволы.

…Бум… Бум… бу-бу-бу-Бум… Бум …бу-бу-бу-Бум… Бум… бу-бу-бу-Бум… Бум…

Десяток чернокожих мужчин, одетых в одни набедренные повязки, стояли вокруг костра, и, синхронно, опускали руки на деревянные барабаны, извлекая из них разно тональные звуки, сливающиеся в завораживающий рваный ритм. Их тела раскачивались в такт этого ритма, и мелодии гортанной песни, сложенной с одних протяжных звуков.

Сполохи огня отражались на потной чёрной коже. Их лица, спрятанные под слоем белой муки, казались лицами мертвецов, что застыли с выражением отрешённости, восторга и обожания! Их невидящие взгляды были устремлены в одну точку в центре круга. И в этом центре, аккуратно высыпанного чем-то белым, Ленц вдруг увидел мамбо Мари…

Ещё секунду назад её здесь не было. Да и Ленца тоже здесь не было! И барабанщиков не было! И круга самого не было! А были только звёзды и джунгли, со своими звуками!

А сейчас он здесь был! Он снова ощутил и себя, и своё тело! И лежал он недалеко от костра, под каким-то навесом, на потолке которого спиною вниз висели всё те же гекконы. И барабанщики лупили со всей силы в свои барабаны. И, невдалеке от себя, он видел мамбо Мари!

Только это уже не была та мамбо Мари, что чуть раньше сидела в хижине, рядом с Ленцем. Это была уже совсем другая мамбо Мари – надменная, неприступная, властная! Но, всё также, изящная, стремительная и восхитительная! А ещё дикая, опасная, и почти что разнузданная! Да, именно разнузданная и развратная!

Она стояла в центре круга возле высокого столба, врытого одним концом в землю, и украшенного разнообразными узорами. Она стояла, покачивая соблазнительно бёдрами, в такт мерного рокота барабанов. Высокая, стройная и почти что голая. Только повязка, сделанная из каких-то листьев, чуть закрывала низ живота.

Тугие, острые груди вызывающе колыхалась при каждом её движении. И, хотя, движения, которые она делала, трудно было назвать танцем – но, всё-таки, это был самый, что ни на есть, танец! И Ленц понял, что ничего сексуальней, чем эти мерные раскачивания бёдер на длинных ногах, он в своей жизни не видел! Казалось, что это раскачивается сама женственность, само желание, и сама чувственность!

Ленц почувствовал, как он начинает задыхаться от навалившейся на него жажды обладания этой женщиной. Он ощутил внизу своего живота сладкую истому, а ещё ниже – такую мучительную эрекцию, которую в своей жизни он ни разу не испытывал!

Ленц попытался подняться со своего ложа и подойти к женщине. Но не смог этого сделать – тело, словно налилось свинцом, и его стало невозможно сдвинуть с места!

Тогда Ленц попытался хотя бы заглянуть в глаза этой женщине. Ему вдруг стало совершенно ясно, что если ему удастся это сделать – то мамбо Мари увидит его, и поймёт, какие мучения он сейчас испытывает! Почувствует, как он желает её! Вот прямо здесь! При всех этих людях! У этого костра! Сорвать с её бёдер эту совершенно ненужную повязку! Впиться своими губами в её губы! Целовать её всю! Всю, не пропуская ни маленькую толику её восхитительного тела! А затем, поднять её руками за ягодицы и насадить на себя, на этот, торчащий маршальским жезлом, член, и замучить её своим желанием до смерти – и её, и своей!

Представляя себе всё это – Ленц едва не «кончил»! Но, взглянуть в глаза мамбо Мари ему так и не удалось, потому, как приблизиться к ней он, так и не смог. Да и просто посмотреть в них не представлялось возможным! Ведь голова её, с туго связанными в большой «конский хвост» курчавыми волосами, была опущена! И чёрные её глаза, как на зло, были закрыты! И только крепкие, тонкие руки, опущенные вдоль её тела с, развёрнутыми вперёд розовыми ладошками, совершали пальцами манящие к себе движения.

И Ленц внезапно понял, что манят они не его! Бешенство накрыло его, мутной пеленой крови заволакивая глаза! Он застонал, сжав зубы! И задёргался в конвульсиях, пытаясь подняться с этого, ставшего ненавистным, ложа!

И ему это удалось! Уперевшись на локти, Ленц всё-таки смог посмотреть, к кому направлены эти движения мамбы. Там на другом конце круга стояло такое же бамбуковое ложе. А на нём распласталось грузное тело Ревизора!

Ленц заорал от осознания несправедливости! По крайней мере, ему показалось, что он именно заорал! Но его крик не возымел никакого действия ни на мамбо Мари, ни на, лежащего тюком, Ревизора. Хотя, в этот миг, Ленц заметил, как мамбо Мари, словно проснулась, и стала медленно поднимать голову. Веки с пушистыми ресницами приоткрылись, и черная бездна её глаз призывно посмотрела на Ревизора. Ленцу показалось, что мамбо Мари сама возбуждена до предела. Она глубоко и взволновано дышала. Крупные тёмные соски на её полной груди набухли. Её рот приоткрылся, обнажив белые зубы. А влажный розовый язычок сладостно облизывал, покрасневшие от прилива крови, губы!

Ритм барабанов ускорился. И движения мамбо тоже ускорилось! Хлипкая набедренная повязка начала метаться во все стороны, открывая упругие ягодицы и курчавую ложбинку внизу её живота. Да и движения бёдер женщины стали быстрее и, уже совсем потеряв остатки целомудрия, стали, совершенно, вызывающими и откровенными!

И здесь, не отрывавший взгляда от этого танца Ленц, краем глаза заметил какое-то движение на ложе Ревизора. Он посмотрел более пристально. И обнаружил, что тело Бронштейна, ещё несколько секунд назад совершенно обездвиженное, начало трястись, как будто через него пропустили высоковольтный ток! Затем приподнялась его голова. Но тут же снова упала на, набитый травами, мешок. За ней дёрнулись руки – сначала правая, а за ней левая. Но то же спустя пару секунд успокоились, приняв своё прежнее положение.

Ленцу было видно, что и мамба тоже заметила эти конвульсии. Её лицо радостно расцвело плотоядной улыбкой! И, приподняв руки, она призывно поманила к себе Ревизора ладошками и раскачиванием бёдер.

Тело Бронштейна снова затряслось, и, снова, стало медленно подниматься. Но поднималось оно, как-то, неестественно. Как будто кто-то взял Ревизора за «грудки» и потащил вверх и вперёд, сгибая того в поясе. Это движение было настолько не естественно для человека, что Ленцу показалось, что вместо Ревизора на ложе из бамбука лежит огромная кукла-марионетка! И кто-то, натягивая невидимые верёвки, пытается марионетку-Бронштейна поднять. Но, наверное или верёвочки были слабыми, или, кукловод неожиданно поменял свои планы, потому как сесть Бронштейн, так и не успел!

На полпути он неправдоподобно остановился, и, зависнув, стал раздваиваться! Из его груди показался чёрный мужчина, с белым черепом вместо головы, на который, в свою очередь, был одет чёрный цилиндр.

За черепом в цилиндре показалось атлетическое тело, наряженное в чёрную фрачную пару, но без рубашки и манишки. Руки, держащие тонкую трость с серебряным набалдашником, были одеты в белые перчатки. А босые ноги – в чёрные похоронные ботинки.

И только сейчас, обратив внимание на эти, стоящие на полу ботинки, Ленц обнаружил, что вокруг него уже нет ни джунглей, ни костра, ни барабанщиков. И что все они – и мамбо Мари, и Ревизор, и появившееся странное существо снова находятся в хижине. И это странное существо деловито поднялось во весь свой двухметровый рост, а его череп пустыми глазницами и, с жуткой ухмылкой, смотрит на стоящую перед ним, мамбо Мари!

В этот момент раздался звук падающего тела. Это Бронштейн, всё это время согнутый в полу поднятом состоянии, безвольно упал на своё ложе. Но никто, из находящихся в хижине, не обратил на это особого внимания.

Ленц в оцепенении продолжал смотреть на мужчину с черепом вместо головы. В зубах черепа, неизвестно каким образом, появилась зажженная кубинская сигара. Странное существо сделало смачную затяжку, и выпустило к потолку дым геометрически правильными кольцами. Ленцу показалось, что он даже почувствовал запах этого дыма. И откуда-то в памяти всплыло, что так пахнет дым настоящей «Cohiba»!

Ему вдруг захотелось засмеяться, настолько карикатурным показался ему этот череп с сигарой в зубах. Но, бросив взгляд на мамбо Мари, он понял, что ни ему, ни ей сейчас будет не до смеха!

От той женщины, которая была в джунглях, практически ничего не осталось! Перед Сущностью с черепом вместо головы стояла сгорбленная старуха-негритянка с копной растрепанных, давно не чёсаных и не мытых, седых волос! Одета она была тоже неряшливо. Когда с ней произошла метаморфоза превращения из молодой красавицы в задрипанную старуху – Ленц не увидел. Но было видно, что эту метаморфозу обнаружило и, появившееся из тела Бронштейна, Существо. И было оно, мягко сказать, очень недовольно тем, что вместо бойкой и разбитной девицы видело пред собой согбенную грязную бабку! Ленц чувствовал, что это существо в ярости, и едва сдерживает себя, чтобы не броситься на старуху.

«Ты меня обманула, Эрзули!» – произнесло наконец Существо.

Но на его черепе эти слова никак не отразились! Казалось, что голос, произносящие эти слова, доноситься, откуда-то, из преисподней! Этот голос не был грубым! Даже наоборот, он был тихим, и звучал очень ласково! Но в этой «ласковости» слышалась такая жуть, что на голове Ленца поднялись волосы, а тело покрылось холодным потом.

Судя по всему, те же чувства «накрыли» и мамбо Мари. Поддавшись им, она совсем сникла, и, опустив свою, вмиг постаревшую голову, тихо, с покаянием ответила:

«Это не я, Барон Суббота! Разве я бы посмела обмануть тебя!»

Хоть череп и был лишён мимики, Ленц понял, что тот, кого мамбо назвала Бароном Субботой, очень удивлён услышанному ответу.

«Не ты?!» – ехидно переспросил череп Барона Субботы всё тем же загробным голосом, звучащим ниоткуда.

«Нет, Барон Суббота, не я!» – снова оправдалась мамбо. И Ленц услышал, как уже её голос – треснутый, старческий – дрожит от испытываемого ужаса.

«А кто тогда?!» – громыхнул Барон.

«ОН!» – вдруг крикнула мамбо, каким-то, ведьминым голосом, указывая пальцем в сторону Ленца.

Ленца затрясло от ужаса. Пред ним стояла худая, растрепанная старая негритянка, изуродованная глубокими морщинами с бельмами вместо глаз. Указывая на него пальцем, она смеялась истерическим хохотом.

«ОН!» – снова заорала мамбо старушечьим голосом, продолжая, тыкать в сторону Ленца грязным пальцем, с отросшим согнутым ногтем.

Ленц физически почувствовал, как волна ярости покатилась от фигуры Барона Субботы. И он понял, что эта ярость сейчас нахлынет на него, и он в ней утонет. Ленца затрусило! Зубы его стучали. Его дыхание сбилось, и он, судорожно пытался вдохнуть воздух. Но у него ничего не получалось, и он начал задыхаться!

Уже закатывая от удушья глаза, Ленц вдруг заметил, что Барон Суббота, оказывается, смотрит не на него, а выше его, куда-то, ему за голову. И что ярость Барона не была вызвана им, Ленцем, и что она не «ударилась» в Ленца, сминая его тело и троща его кости, а прошла мимо него и над ним!

Упав на своё ложе, Ленц перевернулся лицом вниз. И, приподняв голову, увидел, что в хижине они уже давно не одни! Как и когда вошли в строение, стоящие сейчас на входе люди, – Ленц вспомнить не смог! Он попросту этого не видел! Но сейчас это их появление уже не вызывало в нём никакого удивления!

Он знал объяснение, зачем они здесь, потому что людей этих он узнал! По крайней мере, одного из них точно! Это был Курт Волкнер! Он, и находящиеся с ним рядом люди в форме бойцов ДепОсТера, пришли за ним, за Ленцем, и за Главным Ревизором Бронштейном.

«Всё зря! – подумал в отчаянии Ленц. – Всё зря! Сейчас нас заберут и убьют! И уже никто нам не поможет – ни Дессалин, ни Раббен, ни мамбо Мари…»

Но додумать свою трагическую мысль он не успел. Новый дикий крик старухи «это ОН тебя обманул» вернул Ленца к реальности, – если вообще можно было назвать реальностью то, что с ним сейчас происходило!

Ленц увидел, как череп Барона Субботы, неизвестно как обрётший способность к, довольно бойким, мимическим выражениям, начал менять своё добродушное выражение, и исказился гримасой ненависти!

Пустыми глазницами он смотрел в ту сторону, куда невоспитанно «тыкал» длинный ноготь, старухи-мамбы. И здесь Ленц осознал, что своим грязным ногтем она указывает не на него, на Ленца, – а на Курта Волкнера, стоящего за ним у входа!

Понял это и Курт Волкнер! До этого стоявший, словно недвижимая статуя, он в секунду ожил, с недоверием закрутил по сторонам головой, как бы пытаясь сообразить, не привиделось ли ему увиденное им, и Ленц заметил, что растерянность и страх тоже отразились на его лице.

Но видимо всё-таки уверовав, что наблюдаемые им события совершенно реальные, и поняв, откуда для него исходит опасность, Волкнер поднял наперевес короткоствольный автомат «Uzi», весящий у него на плече, и, ни секунды не колеблясь, выстрелил плотной очередью, целясь в сторону Барона Субботы.

Короткий треск, прозвучавший, почти что, над головой, оглушил Ленца! И он, на мгновение, зажмурился от, возникшей в ушах, боли. В нос ему ударил запах пороха. Но когда он поднял веки – то не поверил своим глазам! Наблюдаемое им событие, не укладывалось ни в какие рамки. Но он явно видел, как со ствола вылетела пара десятков маленьких пуль, и как эти пули маленькой стайкой направились в сторону Барона Субботы!

Увидел эту картину и сам Барон Суббота. Его череп, ставший чрезвычайно пластичным в отражении настроений своего хозяина, расплылся в злорадной ухмылке нескрываемого превосходства! И, прежде чем пули достигли своей цели, Барон Суббота сделал долгую затяжку своей сигарой, и превратился в облако густого табачного дыма! Спустя мгновение пули «прошили» это облако и, не причинив ему никакого вреда, с треском ударились в бамбуковые стены хижины!

Курт Волкнер и его бойцы, получившие данный результат от своих выстрелов, застыли с выражением неверия и страха на своих лицах! А облако сигарного дыма, секунду покачавшись в воздухе бесформенной массой, вдруг сформировалось в мину, ухмыляющегося под цилиндром, черепа. Затем, словно попав в сквозняк, облако потянулось в сторону Волкнера и его людей. Никто не успел даже дёрнуться, как дым, достигнув ближайшего из них, – двухметрового, атлетически сложённого негра, – медленно втянулся в его ноздри.