Химико. Кровавый алтарь

Рука его сама потянулась к короткому луку, что висел за спиной. Были у него с собой и несколько стрел – отец никогда не отпускал за частокол безоружным. Кун приладил стрелу, прицелился, высматривая тварь, что была поближе, чтобы попасть в некрасивый выпученный глаз… И тут что-то зашуршало в дальнем кустарнике, и на берег оттуда выползло кривоногое существо размером примерно втрое больше тех, что Кун приметил сразу. Волосатое тело венчала женская голова. Длинные волосы паучихи были аккуратно забраны в высокую прическу. Выпуклые глазки беспокойно бегали, рот кроваво-красного цвета не переставая чмокал, как будто она пыталась что-то съесть. Куну отчего-то сразу стало ясно, что это мать безобразных созданий явилась за своими детьми.

В свои двенадцать он неплохо управлялся с луком.

Первая стрела вонзилась в жирного паучка, оказавшегося ближе других, войдя точнехонько в глаз. Что тут началось! Мать завопила. Голос у нее был тонкий и неприятный. Малышня беспорядочно суетилась, не понимая, куда бежать, а мальчик, укрытый зеленью кустарника, посылал одну стрелу за другой. Но вот стрелы у него закончились. Мать-паучиха все еще стояла на своих кривых лапках, и двое детенышей все еще жались к ней.

Кун с ухмылкой вышел из своего укрытия. Он не боялся тварей. На поясе у него висел маленький железный нож, и мальчик собирался теперь пустить его в дело.

Паучиха заметила его, и кроваво-красный рот затрясся, сложившись в некрасивую гузку. Выпуклые глаза наполнились слезами. «Надо же – плакать умеет, тварь!» – подумал Кун, вырывая стрелу из мертвого паучка и прилаживая к тетиве. Мать он хотел подстрелить издалека, а уж потом с помощью ножа разобраться с ее гаденышами.

Тут из леса, из-за кустарника, где только что он сам прятался, показалась дева, красотой сравнимая с осенней луной. Бледная кожа и прекрасные черты ее будто светились изнутри. Длинное просторное одеяние голубого цвета, расшитое золотыми цветами, ниспадало до земли, но дева будто плыла над ней, словно легкое туманное облако, и края ее одежды не задевали траву и упавшие ветви. Длинные серьги из зеленых камней украшали изящные уши, а шея в несколько слоев была обвита бусами разных цветов. В белых руках дева держала сосновую ветку. «Ками леса!» – подумал мальчик, и не успел ни испугаться, ни упасть на колени, как дева приблизилась к нему и прошептала, словно ветерок прошелестел в деревьях:

– Это моя помощница, мальчик. Зачем ты так с ее детьми?

– Какие же это дети? – брезгливо прошептал Кун в ответ. – Это безобразные чудовища!

– Дети бывают разными, – был ему ответ. – Оставь ее, иди своей дорогой.

Кун вроде бы и знал, что нужно послушаться, но не спешил опускать лук.

– Пожалей ее! – мягким шепотом попросила дева.

Но он не стал. Слишком сильной была мерзость, распространяемая чудовищем, слишком неприятным был ее вид. Помотав головой, Кун спустил стрелу и она вошла в глаз паучихи ровно наполовину.

– Стой! – взмолилась ками странным шепотом. – Не тронь детей! Они невиновны!

Но будто безумие красной пеленой застило глаза стрелка. Хищно оскалившись, Кун отбросил лук и выхватил острый железный нож. Дева закрыла лицо руками.

– Остановись! Не губи детей! – простонала она, но было уже поздно.

Два последних бездыханных тельца трепыхались, на каменистом бережке. Их некрасивые детские головы лежали рядом, отсеченные лезвием.

Дева заплакала. Бледно-голубые слезы, словно вода из чистого ключа, заструились по ее красивому лицу.

– Убийца! – горько прошептала она. – Я – мать каждому живому существу в этом лесу! Ты убил моих детей, жестокий юноша! Но знай, что и тебя не минует эта боль. И тебе суждено будет переживать ее снова и снова. За то злодеяние, что ты совершил, я проклинаю тебя: ни один ребенок, зачатый от твоего семени, не проживет дольше трех дней. Испытай и ты то, что заставил меня испытать сегодня!

С этими словами дева исчезла, растворившись, словно утренний туман, а мальчик, все еще сжимая нож в руке, остался стоять у ручья. Жалел ли он о том, что совершил? Нет. Пока еще не жалел. Потому что не понимал в полной мере страшных слов, которыми прокляла его богиня.

6

Правитель закончил свой рассказ. По щекам его текли слезы. Ханец понимал, что одно лишь то, что он видел Куна плачущим, ко многому обязывает его теперь. Возможно, вождь уже и сам жалел о том, что рассказал Вэю о давней истории, в которую ханец, не признававший местных богов, мог и не поверить вовсе, решив, что виной всему не проклятие богини, а какой-нибудь редкий недуг или расстроенный разум правителя… Ведь, в конце концов, воины гибнут в сражениях, а младенцы умирают от болезней!

Но Вэй в последние дни и сам не мог решить, во что теперь следует верить. Божества этих земель, которых он считал не более, чем плодом варварских суеверий, подбирались к нему все ближе, заставляя усомниться в собственном всезнании. Ведь видел же он деву-воительницу за спиной маленькой шаманки! Или то был всего лишь мираж его уставшего сознания?..

Вэй старался, чтобы мысли не отражались на его лице. Чутьем понимал, что Кун, закаленный в сражениях грозный воин, раним и чувствителен, когда дело касается погибшего сына. Последнее, чего ханец желал – это оказаться причиной стыда этого жестокого и мстительного человека.

Как бы ни был труден рассказ о своем проклятии, вождь справился с эмоциями и овладел собой довольно быстро. Ни вино, ни усталость не могли сделать его мягкотелым. Несколько мгновений, и перед ханьцем сидел окими, твердый как скала, а скорбящий отец был заточен глубоко внутри, под непробиваемой броней, и незнающему человеку ни за что бы не догадаться о самом его существовании.

Вэй безошибочно определил, что вождю не нужны его ободрение и участие. Возможно, о проклятии богини он рассказал, потому что сам хотел разделить это бремя с кем-то, кто не станет болтать, и теперь, сделав это, владыка уже испытал облегчение. А потому Вэй ждал, чуть склонив голову, чтобы взгляд его не встречался со взглядом правителя.

Не говоря больше ни слова, Кун поднялся. Направился к выходу обычной твердой походкой, и лишь перед тем как скрыться за пологом, произнес:

– Как только шаманка проведет погребение, отправляйся в Куну. Будь готов, Вэй из Поднебесной!

Затем правитель оставил его, и Вэй погрузился в собственные тяжелые мысли. Не поездка в Куну заставляла его сердце неприятно сжиматься, но необходимость посетить другое место и говорить с другими людьми наводила ужас больший, чем ожидание кровавого боя. Вэй знал, что в поселении Кюсин ему придется встретиться с Акеми, дочерью Ёсиро, бывшей замужем за правителем Таки, и рассказать ей о том, как встретил конец ее отец. Знал он также, что, рассказывая об этом, не сможет выразить ей соболезнования, не сможет, как бы ни желало этого сердце, утешить эту молодую женщину. Он вынужден будет вести себя прямо противоположным образом: Кун обязал его сообщить правителю Таки и его семье о том, что отныне они обязаны признать верховенство над ними – склонить головы, выстроить алтари для почитания божества, которое не чтили ранее. Вэй понимал необходимость этих действий, и все же ощущение собственной нечистоты все больше разрасталось в нем. Образ Акеми – этой добродетельной красавицы, честной, отважной и доброй сердцем, страшил его больше образа солнечной богини. Вэю хотелось отречься от всех божеств – и старых, и новых – и поклоняться только ей. Но он хорошо понимал, что в этой жизни его желанию не суждено осуществиться.

ГЛАВА III

1

Осенними месяцами луна на небосводе особенно прекрасна. Именно тогда в темном небе, на котором разноцветными светлячками поблескивают звезды, луна выглядит особенно величественно и сияет особенно ярко. Ками Цукиёми любит это время – время наивысшего торжества и наивысшей своей красоты. Смертные – дети богов, в осенние месяцы чаще поднимают головы кверху, чтобы полюбоваться чистым мягким светом и шепотом произнести слова восхваления лунному божеству – так, чтобы не обидеть его сестру, солнечную богиню.

Осенние ночи приносят прохладу. Это еще пока не те ночи, когда промозглый ветер заставляет плотнее запахивать одежду и растения начинают чахнуть и желтеть. Но и духоты, что мучает летом даже в темноте, больше нет. Воздух свеж и приятен, лунный диск сияет на небесах в обрамлении звезд, как самая прекрасная жемчужина в короне, окруженная сестрами поменьше и поскромнее. Такими ночами приятно сидеть у костра, не торопясь укрыться в стенах жилища. Слушать, как старики рассказывают о давно минувших событиях и ушедших в Тростниковую Равнину людях. Потягивать напиток из трав, что несут крепкий сон, и радоваться тому, что сам еще топчешь ногами землю.

Костер горел ровно и весело. Собравшиеся вокруг люди прихлебывали из мисок суп и негромко переговаривались между собой. Каждый из них знал другого – жители Оэ, на головы которых за последние дни свалилось столько неприятностей: смерть правителя, пропажа шаманки, новый владыка, слава о жестокости которого шла впереди него самого… Жителям Оэ было, что обсудить этим теплым осенним вечером.

Среди этих людей было лишь две фигуры, что сидели рядом с костром и пили суп вместе со всеми, но не были знакомы жителям. Древняя старуха и женщина, закутанная с головы до ног в кусок непонятного цвета материи. Пришлые. Но чашка супа и место у костра стоят немного, а обычаи Оэ требовали уважать возраст и по мере сил выказывать гостеприимство путникам. Поэтому женщин приняли радушно, и теперь они наравне с другими наслаждались поздним вечером, вкусной едой и приятной компанией.

Старшая из них одной ногой была уже в ином мире: руки ее дрожали, передвигалась она лишь опираясь на свою дочь (так решили местные), кожу ее лица покрывали глубокие складки. Она без конца хватала свою спутницу за руку, а потом, словно вспомнив о чем-то, отпускала ее и возвращалась к своим мыслям, что-то тихо бормоча под нос.

– Бабушка! – ласково обратилась к ней женщина, сидящая рядом.

Звали ее Цудзи, и была она женой местного охотника и матерью троих его детей.

– О чем ты беспокоишься так?

За старуху ответила вторая женщина. Она повернулась к Цудзи, чуть наклонилась в ее сторону, но и при этом движении лицо ее осталось скрытым волнами ткани.

– Матушка так надеялась обратиться к шаманке Оэ! – произнесла она, качая головой. – Жаль, что она пропала.

– Может, пропала, а может и нет ее в живых больше, – произнесла, качая головой, Цудзи. – Говорят, Мизуки покончила с собой, когда узнала, что Ёсиро мертв. Большое горе! – всхлипнула женщина.

Незнакомка потрепала ее по полной руке и успокаивающе произнесла:

– Вам повезло, что у Мизуки была ученица.

– Верно, верно, – закивала женщина. – Солнечная шаманка. Она еще юна, но, поверь мне, обладает удивительной силой! Боги не оставят Оэ без своего покровительства.

Старая женщина встрепенулась при упоминании ученицы Мизуки.

– Я хочу увидеть Химико, – произнесла она надтреснутым голосом, и младшая женщина принялась успокаивающе гладить ее по руке.

– Вы пришли вовремя! – довольно произнесла Цудзи. – Завтра все жители Оэ будут присутствовать на погребении правителя Ёсиро, его семьи и воинов, павших в сражении. Печальное событие! Но вы сможете увидеть юную Химико и, если повезет, твоя матушка сможет обратиться к ней со своей просьбой. Скажи, что нужно женщине в таком почтенном возрасте от мико?

Ее собеседница, казалось, запнулась на мгновенье, прежде чем ответить:

– Матушка знает, что ей недолго осталось на этом свете, и хочет взять у шаманки обещание позаботиться об алтаре в нашей деревне. У нас в деревне нет своей мико.

– Вот оно что! – понимающе закивала Цудзи. – Твоя матушка слышала богов в молодости?

– Вовсе нет, – улыбнулась чернеными зубами женщина. – Но она дала обет заботиться об алтаре, и теперь ее гложет тревога о том, кто будет делать это после ее смерти.

– Какая достойная женщина! – восхищенно проговорила Цудзи, с почтением глядя на старуху. – Да только мико Мизуки никогда не покидала Оэ, и Химико незачем оставлять поселение и отправляться боги знают куда. Не думаю, что она согласится.

– Видно будет, – произнесла незнакомка и прихлебнула супа из чашки. – Скажи мне, добрая женщина, где мы можем остановиться на ночь?

Цудзи задумалась.

– Можете спать в нашем доме, а завтра вместе со всеми присутствовать на погребении.

– Благодарю тебя за гостеприимство! – с поклоном произнесла ее собеседница. – Моя мать едва ходит. Я рада, что нам не придется искать ночлег этой ночью. Правда, боюсь, что мы вдвоем стесним твою семью.

– Все мы когда-нибудь достигнем старости, – рассудительно заметила Цудзи. – Забота о стариках сегодня завтра вернется к тебе добротой других! Не беспокойся о ночлеге для себя и матери. Я все устрою.

Женщина еще раз поклонилась, выказывая благодарность, а затем продолжила пить суп, в молчании глядя на пламя. Костер догорал, темнота становилась гуще и чернее. Жители начинали расходиться по своим домам.

Ками луны взирал с небес на своих смертных детей, величественно сияя в окружении звезд на небосводе. Ему торопиться было некуда – впереди была долгая осенняя ночь.

2

Кладбище было устроено с западной стороны от Оэ, за границей поселения. Здесь находили последнее пристанище останки крестьян, охотников и мастеров, после того как мико проводили над ними обряд, помогавший духам найти путь в Тростниковую Равнину, а телу смиренно покоиться в земле. Кости умерших, омытые, отделенные от мяса и сухожилий, клали в большой глиняный сосуд в форме кувшина, который закапывали в благоприятное время глубоко в землю. На всякий случай. Ведь покой требовался не только мертвецам, но и тем, кого они оставили в мире живых.

Химико хорошо знала, что следует свершить, чтобы у духов не возникло желания навестить близких. За время, что Мизуки учила ее, им вдвоем не раз доводилось провожать в последний путь жителей Оэ.

За эти дни она очень устала, и усталость эта была не столько от физической работы и подготовки тел (Кун позаботился о том, чтобы у мико было все необходимое, в том числе и помощники), сколько от того, что спать ей удавалось совсем мало. Приходилось много смеяться и петь, призывая ками – ведь всем известно, что горе и стенания отпугивают провожатых в иной мир. А как иначе осветить духам дорогу туда?

К утру захоронения она буквально валилась с ног. Однако твердила себе, что нужно продержаться еще совсем немного: когда Ёсиро, его семья, а с ними и все остальные упокоятся с миром, придет черед отдохнуть и ей. Ни о чем не мечтала она сейчас так, как об отдыхе!

Для правителя и его семьи вместо сосудов были изготовлены гробы. Химико хорошо понимала, что не только ей, но и мастерам не удавалось сомкнуть глаз последние несколько ночей. Ценная утварь, собранная в огромном количестве, была сложена вместе с телами. Бронзовые колокола без языков, оружие, керамическая посуда и драгоценные украшения лежали в голове у Ёсиро. В ногах его покоилось тело старшей жены – госпожи Мамори. Младшие жены, а также все дети правителя были положены отдельно, в своих собственных гробах.

Особой чести удостоился Кацуо. Химико понимала, что иначе и быть не могло: Кун позволил похоронить своего соперника с почестями лишь с одной целью – чтобы и его сын упокоился так, как подобает великому воину. Вместе с телом юноши лежала гора начищенного до блеска оружия: ножи, мечи и длинные ритуальные алебарды – все для того, чтобы и в ином мире воин не испытывал ни в чем недостатка. Тело юноши было укрыто материей ярких цветов, а в руку вложен жезл, который при жизни носил Ёсиро – символ власти правителя Оэ.

День погребения выдался теплым и солнечным. Хороший знак – солнечная богиня не отворачивалась от мертвецов. Сосуды и гробы были перенесены на кладбище еще до рассвета и уложены в вырытые заранее большие ямы. Крышки на них были уже опущены, но Химико не нужно было видеть лиц умерших, чтобы знать, кто из них находится в каком месте. Ее помощники – крепкие мужчины, выполнив все, что шаманка поручила им, могли позволить себе отдых, но ей приходилось держаться из последних сил. Химико повторяла себе, что осталось совсем немного, но все же не выдержала и уснула ненадолго, когда приготовления были окончены. Свернулась прямо на земле, ничуть не смущаясь наличием могил вокруг.

Разбудили ее голоса – к холму, на котором в Оэ хоронили умерших, начинали собираться люди. Не желая быть застигнутой в таком положении, Химико быстро встала и постаралась придать себе достойный вид: глядя в бронзовое зеркало, висевшее на шее – символ солнечной богини, проверила не осыпались ли белила и не всклокочены ли волосы. А затем вышла навстречу людям.

На холме постепенно собрался весь Оэ. Люди толпились вокруг, подходили к ямам с гробами и сосудами-кувшинами, переговариваясь тихими голосами. С Химико никто не заговаривал, но каждый, встречаясь с ней взглядом, почтительно опускал глаза. Девочка помнила, что так же все они поступали, встречаясь с Мизуки, и в который раз ощутила тоску, вызванную неизвестностью. Где сейчас ее наставница? Жива ли она? Как она сможет управляться со столькими обязанностями в одиночку, если Мизуки так и не объявится? Странное ощущение причастности, связи с этим местом наполнило Химико. Проведя в Оэ несколько лет, теперь она считала его своим домом, а себя – ответственной за спокойствие его жителей. Неужели ей, подобно тому, как Мизуки была связана с Ёсиро, предстоит ощутить связь с нынешним правителем? Для этого жестокого человека Оэ – не больше чем ступень в лестнице к иной цели. Химико ясно ощущала это, хотя и не могла пока понять точно, в чем эта цель заключается. Кун – вероломный убийца, не погнушавшийся пойти на обман, чтобы достичь своего. От него можно ожидать самых ужасных поступков.

Но мысли эти вдруг стали для Химико не такими значительными, как ощущение того, что пришло время исполнить свой долг. Никто кроме нее не мог завершить обряд погребения, что длился уже несколько суток. Тела были омыты и убраны должным образом. Боги забрали духи умерших к себе. Теперь же настала пора упокоить их тела – и на этом закончится тяжелый труд, легший на ее плечи.

Она увидела, что к холму подходит Кун со своей охраной. Встретила его взгляд, без страха и ненависти – достойно, как и подобает мико, и сняв с груди висевшее на кожаном шнурке зеркало, подняла его высоко над головой. Солнце отразилось в нем, посылая через блестящий металл свои отражения смертным детям. Люди притихли и расступились, образовав вокруг Химико полукруг. Ближе всех стоял новый правитель. Девочка в торжественном молчании продолжала держать зеркало над собой и постепенно тишина стала полной. Время пришло.

3

Мизуки стояла за спинами других людей, намеренно не показываясь на глаза девочке. Не сейчас. Сейчас ей нужно сосредоточиться на другом. Опиравшаяся на ее руку Ама тоже прекрасно понимала, что дочери сейчас приходится нелегко. Она молчаливо стояла, не сводя взгляда своих удивительно молодых глаз с маленькой фигурки Химико, и тихонько улыбалась краешком рта.

В первое мгновенье, увидев ее, Мизуки подумала, что лишится чувств. Перед ней была вовсе не та Химико, которую она привыкла видеть рядом с собой. Несколько дней, прошедших с момента их разлуки, преобразили ее: добавили трагичности облику, и теперь она была похожа на взрослую женщину, многое пережившую и перед многим выстоявшую. Мизуки сразу отметила, что ученица едва стоит на ногах. Надо думать! Столько мертвецов, включая… К сердцу подобралась паника, и бывшей шаманке стоило немалых усилий, чтобы произнести это имя даже внутри себя – включая правителя Ёсиро. Но она знала, что обязана быть сильной. Сейчас – ради нее, что стоит одна, встречаясь взглядом с толпой и имеет силу не показывать, как напугана. Сейчас – ради нее. Со всем остальным она сможет разобраться позже. Поэтому Мизуки стояла за спинами горожан и смотрела, стараясь не привлекать внимания.

Скулы Химико заострились. Кожа побледнела. Это было видно по запястьям – лицо, покрытое белилами, и без того имело мертвенно-бледный цвет. Но там, где длинные рукава рубахи сползали ближе к локтю, когда она поднимала руки вверх, открывалась ее собственная кожа, и Мизуки отметила, что она имеет нездоровый оттенок. Девушка, кажется, похудела еще больше. Глаза из-за этого казались огромными. Впечатление усиливали черные тени под ними, которые проступали даже через белила. «Смотри! И не смей считать, что тебе одной больно!» – мысленно обратилась Мизуки сама к себе.

О чем думала Ама, она не могла представить. За те несколько дней, что прошли от их выхода из горной пещеры, она одряхлела еще больше. Старость вела войну, в которой дух Амы не мог победить. В душе Мизуки была рада, что сейчас она хотя бы может видеть дочь – кто знает, что было бы, задержись они еще на несколько дней? Она уже едва могла стоять без помощи. Волосы поредели настолько, что местами на голове была видна высохшая кожа. Ногти пожелтели, кожу на руках и ногах покрыли пятна… И только глаза каким-то чудом оставались все такими же прекрасными, как и в первый день их встречи. Как и тогда, когда Ама была молодой – так думала Мизуки.

Химико, подняв зеркало высоко над головой, завладела вниманием собравшихся. Затем, обращаясь ко всем, произнесла подходящие случаю слова. Мизуки мысленно похвалила ученицу – ни слова не сказала она о том, что правитель был вероломно убит, и его убийца стоит сейчас прямо у края его могилы. У девочки хватило мудрости не произносить вслух то, о чем каждый сейчас думал.

Она лишь, исполняя прямые обязанности шаманки, оповестила жителей Оэ, что ныне многие ушли в Тростниковую Равнину. Ками осветили им путь, а потому причин для скорби нет. Должно лишь проводить достойно их тела, чтобы они почивали в мире и не тревожили тех, кто еще не скоро присоединится к ним. Затем, первая набрав горсть земли, бросила ее на могилу Ёсиро и отошла, освобождая путь к ямам жителям Оэ. Кун, стоявший к ней ближе всех, подал пример остальным. Правитель наклонился, зачерпнул взрыхленную землю своей большой ладонью и высыпал все до крошки на могилу своего предшественника. Потом прошел далее и проделал все то же самое еще раз, стоя над могилой своего сына. Он повторял этот ритуал снова и снова, пока не обошел каждую могилу. Ибо мертвецы должны быть закопаны всем поселением. Каждый обязан участвовать в этом – и ребенок, и старик, и женщина, и мужчина. И ритуал этот не должен прерываться, пока не будут погребены все. Лишь шаманке достаточно бросить первую горсть.

Кун обошел каждую могилу, а затем удалился в молчании, не произнеся ни слова за все время. Что творилось в его черном сердце, не знал никто.

После этого к могилам потянулись все остальные. Горожане усердно закапывали покойников, набирая горстями землю и забрасывая ею могилы. Мертвецов было много – сегодня жителям Оэ предстояла большая работа. Когда дело будет сделано, связи покойников с этим миром прервутся, а живые смогут очиститься, посыпав голову солью, а после войдя в речную воду. Скверна уйдет, а значит и жизнь вернется в привычные рамки. Продолжится, не смотря ни на что.

4

Мизуки почувствовала, что Ама теребит ее за руку.

– Подведи меня к ней! – попросила старуха тихим надтреснутым голосом.

– Сейчас, старшая сестра, – так же негромко ответила ей Мизуки.

Химико стояла в одиночестве, чуть отойдя от разверзнутых могил. Ее дело было сделано – осталось лишь убедиться, что все ямы будут заполнены доверху. Теперь она, позволив лицу чуть менее торжественное выражение, молча наблюдала, как жители выполняют свою часть ритуала.

Мизуки хотела дать Аме возможность первой поговорить с дочерью. А потому она не стала снимать материи, скрывавшей ее лицо, и подвела Аму молча, чтобы девочка не услышала ее голос.

Они приблизились – очень медленно, потому что Аме тяжело было идти даже так. Мизуки поражалась тому, что та вообще смогла простоять так долго, и гадала, каких усилий стоили ей теперь эти последние шаги.

Девочка повернулась к ним, и на миг Мизуки показалось, что она смогла увидеть под материей ее лицо – так переменилось в одно мгновенье выражение ее собственного. Но нет – девочка смотрела на Аму. А Ама, не отрываясь, смотрела на нее и из ее красивых глаз текли слезы. Химико порывисто подошла к ним и остановилась совсем близко, будто не решаясь дотронуться до гостьи.