Химико. Кровавый алтарь

Мизуки шла, стараясь спрятать от Амы свой страх. Ступать по земле, зная, что отныне нет вокруг тебя незримой защиты, ореола, наводящего трепет на окружающих, было пугающе и ново. Что она станет делать, если на них нападут разбойники? Отныне она обычная женщина, и ценности в ней ровно на столько. Однако, будучи много лет могущественной шаманкой, Мизуки научила себя быть сильной. И сейчас, в темный час страха и отчаяния, эта сила, словно невидимый огонь, поддерживала ее. «Я не сдамся, – повторяла она про себя. – Этого не будет. Ёсиро мертв, Оэ завоеван, но нет на свете силы, что заставила бы меня остаться в стороне! Я не всеведущая дева, удел которой одно лишь знание. Мико – вестницы богов, передающие их волю; но я и не мико более, а значит – вольна поступать, как желаю сама! Сердце ведет меня. И я последую за этим зовом, какова бы ни была цена».

ГЛАВА II

1

Широкой поступью владыка Кун следовал к комнате, где сидела под надзором охраны юная шаманка. Ему стоило немалого труда держать под контролем чувства, обуревавшие его – злость, гнев и чудовищную боль от утраты единственного сына, которого правитель любил всем своим закаленным в боях сердцем. Слезы не к лицу вождю. Он не может, подобно слабой женщине, давать им волю там, где чей-то взгляд способен узреть его и запомнить, что однажды Кун был слаб. Впрочем, отныне он запретил называть себя Куном. Требовал обращаться к нему не иначе как окими – правитель, а имя забыть, чтобы мстительные ками больше не могли навредить ему. Однако, приказать забыть – легко, но сколько времени пройдет, прежде чем люди действительно привыкнут называть его так, а имя исчезнет с губ болтунов навсегда?

Кун знал, что ничего еще не окончено, и упади он сейчас – подняться вновь будет несравнимо сложнее, чем ныне проявить твердость. Поэтому он шел, широко размахивая руками, приказав лицу обратиться в деревянную маску и ничем не выдавать боли, что грызла его изнутри.

Охранник упал на колени и отполз, с почтением пропуская его внутрь небольшой комнаты, где содержали шаманку. И вот он вошел и увидел ее – невысокую, хрупкую, с длинными волосами и набеленным лицом. Она сидела на коленях посредине комнаты, уставившись в пустоту, и никак не отреагировала на его приход. Обычная девочка, если не видеть страшного, пустого выражения лица, больше подходившего для изваяния, чем для живого человека. Владыка Кун подошел к ней. Он знал, что должен был сделать, и не собирался проявлять малодушие.

– Где Мизуки, девочка? – спросил он в который раз, и в который раз ответом ему было молчание.

Она отказывалась с ним разговаривать.

– Ёсиро и вся его семья убиты, – продолжил он, не сводя хищного взгляда с ее лица. – Правитель Оэ отныне – я. Ты понимаешь это? В моей власти судьбы всех, кто находится тут. Только мне решать, кому умирать, а кому сохранить жизни.

Молчание.

Она не могла не бояться. Сколько бы богов ни разговаривали с ней, она была лишь ребенком, оказавшимся среди врагов, без близких людей рядом! Кун знал, что она боялась. Но тем не менее, все так же отказывалась разговаривать с ним. Он решил испробовать другой способ.

– Если твоей наставницы нет, то шаманка Оэ – ты, девочка! Твой долг проводить в Тростниковую Равнину павших. Некому сделать это кроме тебя! И среди них, – Кун собрал всю волю, чтобы произнести следующее, – среди павших мой сын, и я прошу тебя позаботиться о том, чтобы Кацуо нашел свой путь после смерти.

Молчание. Но, кажется, маска лица чуть оттаяла. Кун понял, что находится на верном пути.

– Ты – вестница богов, Химико. И не можешь отказываться от своих обязанностей.

Она наконец посмотрела на него. И заговорила глухо, словно голос ее доносился из мрачного скального грота.

– Кацуо будет последним, кого я провожу в Тростниковую Равнину. Перед этим туда отправится правитель Ёсиро и его семья, и ты не посмеешь перечить этому.

– Хорошо, – медленно кивнул владыка, не отводя от нее взгляда. – Хорошо. Правитель Ёсиро, его семья, а также все, кто пал в битве, включая моего сына, упокоятся с миром и найдут путь в Тростниковую Равнину. Ты сможешь пройти к их телам, чтобы провести обряд. Когда можно будет организовать погребение?

– Это мне не известно, – так же глухо произнесла Химико. – Ками откроют, когда время придет. А пока, окими, распорядись подготовить гробы и утварь в нужном количестве – негоже знатным людям уходить из этого мира в пустом кувшине, подобно крестьянам.

Кун снова кивнул. Подождал еще немного, но маленькая шаманка вновь превратилась в неживого истукана, и вскоре правителю стало ясно, что больше от нее он не дождется ни слова. Он поднялся с пола и, не говоря ничего, вышел вон.

Химико еще какое-то время сидела неподвижно. И только поняв, что правитель действительно ушел, позволила себе чуть расслабить плечи и изменить позу. Губы ее затряслись, словно предвещая подступающие рыдания, глаза опасно заблестели и несколько капель сорвались с длинных ресниц. Владыка был прав – ей было страшно. Но едва на щеках появились две ровные дорожки от скатившихся слез, Химико взяла себя в руки. Не хватало еще, чтобы белила размазались! Хороша будет шаманка, что плачет, как дитя! Нет, она не доставит врагам такого удовольствия.

«Жди, – сказала она себе. – Ты не одна. Богиня-покровительница не оставит тебя. Не оставят и друзья. Но пока ты должна быть отважной и стойкой. Жди и не смей плакать».

2

В другой части просторного дома, что еще недавно был жилищем правителя Ёсиро, ходил в задумчивости по комнате Вэй. Ханец тоже пытался унять эмоции. То, что произошло за последние несколько дней, вызывало в нем противоречивые чувства. Во-первых – как принять то, во что не веришь? Или – не верил до этого дня.

Жизнь Вэя всегда текла в рамках правил, знакомых ему с рождения. Не всегда ему нравились эти правила, и не всегда он оказывался победителем в игре, но он по крайней мере мог утешить себя тем, что таков мир, таковы законы, по которым этот мир живет. И вот теперь он озадаченно тер лоб, пытаясь понять, что же он видел. Было ли увиденное явью, или его разум, потерявший спокойствие за последние дни, сыграл с ним злую шутку?

Перед глазами ханьца в который раз возникла картина: разгорающийся рассвет окрашивает небо оттенками алого и золотого. У дома правителя лежат люди – несшие дозор воины с пробитыми стрелами телами и рассеченными лицами. Внутри слышны крики, но все почти уже кончено – сегодня Кун будет праздновать победу. И тут среди этого пиршества смерти и хаоса появилась она. Вернее – они. Вэй мог бы поклясться чем угодно, что видел за спиной девочки женщину в развевающихся разноцветных одеждах. Грозную и прекрасную, с сияющим на челе солнцем. С копьем и зеркалом в белых руках. Она, будто само светило, поднималась все выше, посылая с небес на землю суровый взгляд из-под недовольно сдвинутых густых бровей. В разгорающемся свете женщина становилась все бледнее, пока через какое-то время не исчезла вовсе, как будто растворившись в золотых лучах. Вэй тряхнул головой в надежде изгнать из нее видение, и только тогда заметил, что рядом с шаманкой, чуть позади, стоял Хиро. Мальчишка! Что он вообще здесь делает? Почему не спит в доме? Хотя, признался себе Вэй, он всегда знал, что юнец шустер не по годам.

Лицо девочки, покрытое белилами, выражало суровую решимость. Во всем ее виде, в том, как ребенок стоял среди мертвых тел, было что-то настолько неестественное, что Вэй поежился несмотря на то, что был разгорячен схваткой. Он смотрел на нее и не мог отвести взгляд, а она своим тоненьким детский голосом громко выкрикнула имя того, кто привел сюда этой ночью воинов:

– Кун! – позвала она громко, стоя посреди двора. – Кун!

Прошло немного времени и владыка показался. Он вышел из дома правителя – перемазанный его кровью, с горящими жестокими глазами – и увидев девочку, усмехнулся и произнес:

– Шаманка Оэ явилась защищать город?

Она продолжала сверкать взглядом, от которого наблюдавшему эту сцену Вэю подумалось: а так ли юно это создание, как кажется на первый взгляд?

Кун не спеша спустился к ней, подошел. Так же насмешливо окинул девочку взглядом, как будто спрашивая: какой вред ты способна причинить мне? А она, встречая его насмешку холодным безразличием, молвила:

– Твой сын и единственный наследник мертв.

Кун еще какое-то время продолжал насмешливо глядеть на нее, не понимая смысл сказанного. Через несколько мгновений лицо его разительно поменялось: бледность съела все краски с надменных черт, глаза в ужасе расширились, затрясся тонкий рот.

– Повтори! – прошептал он хрипло.

– Кацуо мертв, – все тем же ледяным голосом произнесла она. – Твой род прервется вместе с твоим дыханием, тщеславный владыка. Нет более шанса для тебя продолжать жить через потомков!

Кун уставился на нее безумный взглядом. Облик его сделался еще страшнее, и он завопил, словно умирающий дикий зверь. Затем выхватил меч, висевший у пояса, и, замахнувшись, направил его на Химико. Но ранить ее не успел: навстречу мечу метнулся Хиро и, оттолкнув девочку, принял удар на себя. Кровь окрасила его рубаху багровым и юноша, не произнеся ни слова, рухнул на землю.

В тот момент с Вэя будто спало оцепенение. Как будто кто-то, невидимыми путами державший его тело, вдруг распустил веревки. Ханец сорвался с места и бросился вниз. Он успел вовремя. Как раз, чтобы остановить руку, занесенную для второго удара. Кун мало что понимал. Казалось, безумие захлестнуло его. Владыка рычал, плевался кровавой слюной, вращал глазами. На улицу выбежали люди. Кинулись к правителю, и Вэю пришлось объяснять им, что Хиро и шаманку нужно увести в дом и взять под стражу. А после, отняв у правителя меч, глядя ему в глаза и тряся за плечи, он без конца повторял:

– Смотри на меня, правитель. Смотри! Ты победил. Оэ у твоих ног. Твои враги мертвы!

Кун трясся то ли от боли, то ли от помешательства и ничего не отвечал. Несколько воинов-охранников, стоя поодаль, наблюдали за ними, но не решались вмешаться.

– Ты победил, – повторял Вэй. – Слышишь меня? Отныне все, к чему ты стремился – достижимо! Твои враги повержены. Ты обратил их в ничто! Прошу, услышь меня, повелитель!

Дрожь постепенно оставляла тело владыки. Безумный блеск в глазах сменялся холодной яростью.

– Отпусти! – заревел Кун.

– Слушай меня! – произнес ханец, все так же крепко сжимая пальцами его сильные плечи. – Ее нельзя убивать. Она – шаманка. Жители Оэ не подчинятся тебе, если ты заберешь ее жизнь!

Кун продолжал рычать.

– Ты должен сохранить ей жизнь. Кроме того, ты не знаешь, как погиб твой сын. Она должна рассказать об этом! Мой сын, – здесь Вэю пришлось призвать на помощь всю свою изворотливость, – пытался помешать тебе, потому что ему известны местные обычаи. Даже мальчик понял, что, убив мико, ты обратишь против себя всех местных людей! Он пострадал, пытаясь помочь тебе. Ему нужен уход, слышишь, владыка? Не позволяй горю поработить себя! Ты должен мыслить здраво!

Кун тряхнул плечами и обратил на ханьца тяжелый взгляд. Пальцы Вэя разжались против его желания: перед ним снова стоял хладнокровный воин, а не обезумевший отец. Вэй отошел на шаг и смиренно склонил голову, выказывая почтение и соболезнование.

– Ты прав, – хрипло, с горечью в голосе произнес владыка. – Ты как всегда прав, ханец.

И, развернувшись, Кун неверной походкой направился внутрь дома. Вэй смотрел ему вслед. Грудь его тяжело вздымалась, сердце сжалось в страшных предчувствиях. Он не знал, какие мысли сейчас обуревали владыку, но готов был молиться и старым, и новым богам о том, чтобы расчетливый правитель победил безумца и не дал захлестнувшему горю подчинить себе разум Куна.

3

Вэй встряхнул головой и плечами, словно сбрасывая с себя видения и возвращаясь в настоящее. Обратил взгляд уставших глаз в угол – туда, где на соломенном тюфяке, укрытый оленьими шкурами, лежал Хиро. В свете огня, что весело трещал в металлической чаше на треноге, кожа юноши казалась желтой. Хиро стонал во сне. Вэй понимал, что не скоро еще увидит обычного неунывающего наглеца, сующего свой длинный нос, куда не следует, но был рад, что жизни мальчика ничего не угрожает. Кун разил без жалости, но на счастье Хиро целью его была шаманка. В тот момент, когда он оттолкнул Химико, меч лишь вскользь прошелся по его груди. И этого удара хватило, чтобы оставить на теле длинную рану, неглубокую, но требующую ухода. Что было бы, сложись обстоятельства по-другому, ханец предпочитал не думать.

Также он старался не гадать, поверил ли владыка тому, что Хиро спас шаманку лишь оттого, что желал избежать гнева жителей. Мысли. Слишком много мыслей для одной головы, на которой за последние дни засеребрилось немало седых нитей!

Полог у входа колыхнулся и внутрь вошел владыка Кун. Двое охранников остались снаружи. Вэй знал, что им будет слышно каждое слово, произнесенное в комнате, а значит – разговор предстоял не тайный. Ханец немного расслабился и почтительно склонился перед своим правителем.

Кун выглядел плохо. Смерть сына выбила почву из под ног этого великого воина. Он был словно скала, вдруг оказавшаяся без прочного фундамента. В жестком взгляде появилась скорбь, тени залегли под глазами, четче обозначилась складка у рта, уголок которого теперь иногда подрагивал, словно не желая слушаться своего хозяина. Но вершины, которых достиг владыка, были покорены его железной выдержкой и умением идти к цели несмотря ни на что. Поэтому никому в голову не пришло бы усомниться в том, что этому человеку под силу добиться чего угодно, даже сейчас.

– Как мальчик? – хмуро спросил правитель, кивнув в сторону Хиро.

– Хорошо, – отозвался Вэй.

– Она заговорила, – мрачно, но с удовлетворением произнес вождь. – Она проведет ритуал и сопроводит павших в Тростниковую Равнину.

– Значит ли это?..

– Да. Это значит, что мой сын упокоится должным образом.

– Нет новости более желанной, повелитель! – произнес Вэй, снова склоняясь в поклоне. – Я искренне рад, что сердце твое отныне будет спокойно.

Правитель одарил ханьца взглядом, в котором поровну были смешаны насмешка и печаль, но вслух ничего не сказал. Вэй тоже ждал, понимая, что именно Кун должен нарушить теперь молчание.

– Настала пора говорить о будущем, – наконец, тяжело произнес владыка.

– Желаешь ли ты сделать это там, где никто не услышит нас?

– В этом нет нужды. Я не намерен скрывать от верных людей свои планы! Принесите нам вина из запасов Ёсиро! – крикнул Кун ожидавшим воинам. – Будем пировать на костях врага и делить добытые трофеи!

4

Они вдвоем устроились на ковриках из конопляной материи, которые не так давно были сотканы искусными руками младших жен Ёсиро. Воины принесли кувшин отменного вина из его запасов, и, обсуждая будущее, они не спеша пили его из изящных глиняных чашек, широких в верхней части и сужающихся к низу, в то время как тела правителя, его жен и детей лежали в отгороженной части дома, неомытые, ожидая, когда решится их участь.

Кун отдал приказание на рассвете следующего дня перенести тела в большую пустующую такаюка[2] на окраине поселения, чтобы шаманка могла провести необходимые ритуалы и подготовить тела для погребения. Прежде чем предпринимать что-либо дальше, правитель хотел убедиться, что духи убитых не будут являться к нему по ночам, желая свершить месть, а скверна, принесенная смертью, не окажет гибельного влияния на его дальнейшую судьбу. Кун был задумчив, устал и хмур. Победа над Ёсиро далась ему дорогой ценой.

– И все же, – произнес ханец, обращая на него внимательный взгляд, – ты достиг, чего хотел.

– Нет, – покачал головой Кун, делая глоток вина. – Я хотел не этого. Неужели ты возомнил, будто все, к чему я стремился – это жалкий городишко вроде Оэ?

Ханец усмехнулся в усы. В его темных глазах заплясали рыжие искорки от огня.

– Оэ – вовсе не жалкий городишко! – возразил он. – Вспомни, окими, как ты жаждал властвовать в этом месте! Теперь, когда Оэ покорен, многие племена признают твою власть как сильнейшего. Разве не в этом было твое желание?

Владыка кивнул.

– Ты, как всегда, говоришь разумные вещи, Вэй. Но не забывай, что теперь, – по лицу правителя пробежала тень, – мне некого оставить управлять этим местом. Мой сын, который должен был стать моей опорой здесь, лежит безвольной грудой мяса и костей и ждет, когда упрямая девчонка снизойдет до заботы о его духе!

Кун раздраженно отбросил чашу, расплескав остатки вина, и стукнул кулаком о деревянный пол.

– Я связан по рукам и ногам! Я не могу уехать отсюда, не потеряв власть. Но мое присутствие необходимо также и в Куне – моей вотчине. Ведь там, в Куне, кузнецы льют железные мечи и наконечники для стрел. Там воины с рассвета до заката изнуряют себя упражнениями, чтобы враг бежал от них на поле боя!

– Да, – согласился Вэй, – все это так. И теперь необходимо принять решение, как быть дальше.

Кун усмехнулся.

– Я все уже решил, Вэй из Поднебесной. Именно поэтому мы с тобой сейчас и ведем этот разговор.

Вэй приподнял брови, изображая удивление. Он знал этого жестокого, властного человека достаточно хорошо, чтобы предполагать, что в делах, подобных этому, он предпочтет все решить сам. Но показывать свою догадливость Вэй считал крайне неразумным. Поэтому при последних словах правителя его рука с чашей замерла на полпути к губам, ханец чуть улыбнулся и произнес:

– Ты не перестаешь удивлять меня, окими! Когда мне кажется, что ты подавлен, ты размышляешь. Когда я в страхе думаю, что ты сломлен – ты строишь планы. Посвяти же и меня в свои замыслы!

Кун хохотнул, кинув на собеседника быстрый взгляд – похоже, слова Вэя польстили ему. Он крикнул воинам, чтобы принесли еще вина и новую чашу, а потом, чуть наклонившись к ханьцу, проговорил:

– Ты прав, Вэй из Поднебесной: теперь, когда в Оэ нет человека сильнее меня, многие задумаются, как скоро воины Куны встанут у ворот их селений. Страх будет нашим лазутчиком – он проберется в каждую деревню, в каждый дом. Каждый вождь задумается о судьбе Ёсиро. Каждый отец задрожит при мысли, что его сыновья могут окончить жизнь так же, как сыновья Ёсиро. Страх – верный помощник для нас!

Вождь осклабился, и уголок его рта дернулся, двигаясь, будто сам по себе.

– Ты же, – он снова обратил к Вэю свой тяжелый взор, – отправишься в Куну, взяв с собой Китиро и его людей, чтобы они могли подтвердить каждое твое слово. Ты доставишь в Куну мои распоряжения относительно будущих действий, оставишь Китиро там управлять в мое отсутствие, а сам вернешься сюда. По пути остановишься в поселении Кюсин и объявишь правителю Таки, что отныне властелин земель, лежащих между Куной и Оэ – я. Староста любой деревни и любой вождь должен испрашивать у меня разрешения, чтобы оставаться на своем месте. Ты передашь ему мое повеление о том, что отныне главным божеством, которое обязаны чтить жители всех земель вокруг, станет Хатиман – ками войны. Каждый правитель должен установить алтари и воздавать почести Хатиману, восславляя при этом и меня. Имя мое отныне под запретом, но любой, упоминая Хатимана в молениях, должен тут же помянуть и великого окими, чья власть простирается над землями Ва, как любимого сына бога войны. После этого ты вернешься сюда.

На этот раз ханьцу не пришлось притворяться, чтобы изобразить удивление. Он продолжал вопрошающе смотреть на Куна, словно ожидая, что тот сейчас объяснит, как пришел к таким решениям, но вождь окончил свою речь и теперь, не скрывая торжества от того, что удалось поразить ханьца, смотрел на него, скалясь крепкими зубами.

– Что так удивило тебя?

– Твое решение именоваться любимым сыном божества войны, повелитель.

– Что ж, – блеснул глазами Кун, и лицо его приняло хищное выражение, – боги отняли у меня одиннадцать детей, ханец. Я знаю, что лишен радости видеть свое продолжение в потомках. Сын или дочь – любой ребенок, рожденный от моего семени, обречен погибнуть, не дожив до трех дней. Та же судьба ждет и его мать. Одиннадцать женщин вынашивали моих детей, и все одиннадцать мертвы. Кацуо был единственным из детей, кому удалось сохранить жизнь, спрятав от проклятия ками. Теперь и его дыхание прервалось, и я понимаю, что никогда больше не стану отцом. Так скажи мне, Вэй из Поднебесной, отчего бы мне не зваться тем, кем я хочу себя называть? Боли большей, чем уже испытало мое сердце, мне не испытать никогда. Ко всему остальному я готов. Поэтому отныне я обяжу каждого, кто склонит передо мной голову, именовать меня окими и любимым сыном ками войны Хатимана! Тебе все еще есть, что возразить мне?

Его собеседник почтительно склонил голову, соглашаясь с доводами господина. Некоторое время они пили вино в молчании. Кун – мысленно перебирая в памяти года, проведенные с сыном. Вэй – размышляя о том, как жестока может быть судьба, и какие непредсказуемые последствия может принести эта жестокость.

Двое мужчин не подозревали о том, что еще один человек внимательно прислушивался к их разговору. Охрану Кун давно отослал, приказав нести дозор снаружи, но все-таки еще одна пара ушей, принадлежащих любопытному юноше, чутко ловила каждое слово, что произносили вождь и его советник. Хиро лежал, боясь пошевелиться и этим выдать свое присутствие, а захмелевшие мужчины, казалось, забыли о нем.

– Позволь спросить тебя, повелитель, – произнес Вэй негромко, нарушая молчание, – за что ваши боги покарали тебя так сурово? Мужчине горько не иметь наследников, а для правителя это и вовсе опасно!

– Ты прав, – согласился вождь, опечаленно качая головой. – Ты, пожалуй, единственный, кому я могу рассказать об этом, Вэй из Поднебесной. Любого другого я бы покарал за такой вопрос. Но ты чужеземец, и для меня ты доверенный человек.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать, но в конце концов тряхнул головой и произнес:

– Слушай же, и никогда больше не возвращайся к тому, что услышишь сейчас.

5

Солнечные блики яркими пятнами рассыпаны то там, то тут на траве и нежной листве деревьев. Влажный теплый воздух наполнен запахами. Щиколотки тонут в мягком ковре из мхов. Птицы заливаются так, что хочется улечься прямо на землю и слушать, слушать… Мальчик любил этот лес. Мать, бывало, посылала его набрать здесь ягод и орехов, вручив большую плетеную корзину, а отец учил стрелять из короткого лука, выслеживая мелкую дичь.

Сегодня их отправили отнести на алтарь ками леса рисовых и ячменных колосьев – угощение, которое богиня не найдет в лесу. Мико велела. Жить в согласии с богами – первое дело, если хочешь быть сыт! Колосьев не жалко! Зато и от лесной девы можно ожидать щедрости в ответ.

Мальчик убежал вперед. Лес он знал, как свои пять пальцев. Им, понятное дело, наказали идти всем вместе, но что за удовольствие плестись с малышней? Младшие не пропадут. С ними двое его приятелей. Будут потом, конечно, дуться, что Кун их бросил, но дальше жалоб дело не пойдет. А то и он в ответ может пожаловаться отцу! А кто захочет навлечь на себя недовольство старосты?

Он хмыкнул и припустил, что есть духу, на ходу перепрыгивая через кочки и поваленные деревья. Бежал, пока не устал. Где-то рядом журчал ручей, и мальчик подумал, как здорово было бы запустить в его холодную воду ладони, умыть лицо и напиться, а потом пробраться к алтарю раньше остальных – они, наверное, еще только идут туда! – и, выпрыгнув из-за деревьев, завыть волком. То-то страху будет!

Замысел казался замечательным.

Ориентируясь на звук воды, Кун выбрался к ручью. Вот он – рядом совсем, шумит за кустарником. Однако, уже раздвигая ветки, он вдруг замер и присмотрелся. У самой воды, среди мелких камешков возились странные существа: с зайца размером, многолапые. Мерзкие волосистые лапки, напоминающие паучьи, серое в крапинку туловище. Так и есть – пауки, если бы не… Мальчик охнул и ладонью зажал рот, чтобы не выдать себя неожиданным вскриком. На коротких кривых шейках сидели человечьи головы! Самые настоящие, только размером меньше. Редкие брови, глаза с толстыми ресницами выпучились, как у сов в ночи. Из открытых ртов слюна капает. Фууу! Мерзость-то какая! Мальчик замер, наблюдая из-за кустов, как противные создания копошатся у воды, опускают к ней рты с толстыми губами, лакая по-кошачьи.