Мама, тебе нельзя влюбляться

Ольга Игнатова

Мама, тебе нельзя влюбляться

Глава 1. Первые две недели

— Первые две недели после роддома ты поживёшь у нас, — сказала Полина. — А потом посмотрим.

Она произнесла это, не отрываясь от телефона. Я как раз вынимала из духовки курицу и придерживала горячую форму полотенцем, у которого давно обгорел угол. Если бы в этот момент дочь сообщила, что с понедельника я переезжаю в другой город, я, наверное, тоже сначала спросила бы, куда поставить картошку.

— Мам, ты слышала?

— Слышала. Подвинь тарелку.

Полина убрала локоть. На столе уже лежал её блокнот, рядом — две распечатки и ручка с пушистым розовым шариком. Раньше такими ручками она записывала названия песен, которые собиралась поставить на выпускном. Теперь составляла список вещей в роддом. Шарик остался тем же.

— Только не хватайся за всё сама, — добавила она. — Я часть готовки Серёже оставлю.

Я посмотрела на зятя.

Сергей сидел у окна и пытался открутить крышку с банки огурцов. Крышка не поддавалась. Под его пальцами скрипело стекло.

— Мне можно и не часть, — сказал он. — Я нормально готовлю.

— Ты нормально жаришь пельмени.

— Это уже два блюда. Пельмени варёные и пельмени жареные.

Полина фыркнула, но улыбнулась. Я порадовалась этой улыбке. В последнее время дочь быстро уставала и сердилась, если я слишком пристально смотрела, как она поднимается по лестнице или садится на стул. Живот уже округлился; свободное голубое платье делало её похожей на школьницу, которая зачем-то принесла под одеждой мяч.

Я поставила курицу, вернулась за салатом, вспомнила про хлеб.

— Мам, сядь уже, — сказал Кирилл.

— Сейчас.

— Ты это слово с моего рождения говоришь.

— И за двадцать два года мог бы догадаться, где хлебница.

Он поднялся без спора, достал батон и нож. Отрезал четыре огромных ломтя.

— Тебе не на склад грузить, — заметила я.

— Я логист. Оптимизирую количество движений.

— Тогда оптимизируй ещё четыре тарелки.

— Вот и поговорили.

Он взял тарелки, и я почувствовала привычное довольство: все дома, шумят, едят, поддевают друг друга. Полина поправляла Сергею ворот футболки, хотя там нечего было поправлять. Кирилл отрезал себе горбушку, которую считал законной премией за труд. Зять наконец победил банку. На клеёнку плеснул рассол.

Я потянулась за тряпкой.

— Я сам, — сказал Сергей и первым встал из-за стола.

Мы собрались без повода. Последнее воскресенье перед сентябрём, у Полины внезапно оказалось свободное время, Кирилл обещал заехать после магазина, а у меня в морозилке лежала слишком большая курица. Так я объяснила себе, почему с утра чистила, резала и переставляла миски, вместо того чтобы выйти погулять, пока было тепло.

За окном ещё держалось лето. Окна стояли настежь, со двора тянуло разогретой пылью и чужими котлетами. Двое мальчишек гоняли мяч у гаражей. Я слышала их весь день и успела привыкнуть к выкрику «отдай нормально!». Мяч им почему-то всё время отдавали ненормально.

— Так вот, — Полина вернула перед собой блокнот. — Я тут прикинула. Если рожу в середине декабря, как обещают, то тебе отпуск лучше брать с запасом.

— Кто обещает? — спросил Кирилл.

— Врачи.

— А ребёнок в курсе?

— Кирилл.

— Что?

— Ешь.

Он послушно взял курицу.

— С запасом на сколько? — спросила я.

— Ну, недели на три.

— У меня всего две остались.

— Две с половиной. Ты говорила, что у тебя ещё дни за прошлый год.

Я отложила вилку. Полина помнила мой отпуск точнее, чем я.

— Надо уточнить.

— Вот и уточни. И с директором заранее поговори, пока вам там график не составили.

— У нас график давно составлен, Поль.

— Тогда тем более.

Она что-то пометила и провела черту. Я увидела своё имя: «Мама». Под ним шли строчки, которые с моего места читались вверх ногами. Супы. Стирка. Поликлиника. Ночи.

— Мы же не навсегда, — сказала дочь, заметив, куда я смотрю. — Самое первое время. Я вообще не понимаю, как мы вдвоём справимся.

— Справимся, — отозвался Сергей.

— Ты на смену уйдёшь.

— Я могу поменяться.

— А потом всё равно уйдёшь. Работа-то останется.

Сергей перестал жевать.

Я знала этот поворот разговора. Следующей фразой обычно становилось предложение, которое всех примиряло. Чаще всего его произносила я.

«Придумаем что-нибудь».

«Я подстроюсь».

«На первое время возьму на себя».

Слова уже стояли у меня на языке. Я даже вдохнула, чтобы сказать про свободные дни, но Кирилл опередил.

— Мам, у тебя банковское приложение работает?

— Работает.

— У меня тоже, — сказал Сергей.

— Я не тебе.

Кирилл принял очень деловой вид. Такой же у него был в восьмом классе, когда он пытался объяснить, почему учительница должна обрадоваться незаполненной контурной карте: зато он её не испортил.

— Помнишь, я говорил, что Славик съезжает?

— Ты говорил, что у него девушка.

— Одно из другого вытекает. Он теперь у неё будет жить.

— Хорошо.

— Для него — да. А мне надо либо искать другого соседа, либо переезжать. Нашёл комнату, но там залог сразу. Восемнадцать.

Полина подняла глаза.

— У тебя же зарплата была.

— У меня и расходы были.

— Какие?

— Разные, Полин.

— За жильё?

— И за жильё тоже.

Я посмотрела на сына. Он старательно отделял мясо от кости, будто восемнадцать тысяч обсуждались сами по себе и лично его не касались.

— Когда нужно?

— До вторника. В идеале завтра. Я верну, мам. С ближайших зарплат.

— С каких ближайших? — спросила Полина.

— С моих.

— Очень содержательно.

— А ты сейчас себе на три недели мамин отпуск оформляешь. Можно мне хотя бы денежный вопрос без комиссии?

— Я беременная.

— Я заметил.

— Кирилл, хватит, — сказала я.

Он замолчал и подвинул ко мне блюдо с картошкой. Знал, что я люблю поджаренные кусочки с края, и собрал их в одну сторону. Мне стало стыдно, что я уже успела раздражиться.

Восемнадцать тысяч были у меня. На накопительном счёте лежало сто двадцать — запас, который я последние полтора года не трогала. Мне нравилось иногда открывать приложение и смотреть на эту круглую, вполне скромную сумму. Она означала, что сломавшийся холодильник не потребует звонить детям и объяснять, почему срочно понадобились деньги.

Холодильник работал. Кириллу было нужно сейчас.

— Завтра посмотрю, — сказала я.

— Спасибо.

Он выдохнул так заметно, что я поняла: в отказ он не верил, но всё-таки боялся.

— Я не сказала, что уже перевела.

— Я понял. Завтра посмотришь.

— А вернёшь ты в какие сроки?

— Ну… с двух зарплат постараюсь.

— Не постарайся, а посчитай.

— Посчитаю.

Полина неодобрительно качнула головой, хотя сама минуту назад вписывала меня в свой декабрь.

Я встала за чайником.

На верхней полке буфета стояли чашки. Я поставила на поднос четыре белые, потом привычно потянулась за синей, широкой, с толстой ручкой.

Я почему-то снова посчитала пятерых. Но нас было четверо: я, дети и Сергей. Пятая чашка не требовалась.

Я оставила синюю на полке. Чашка Павла так и стояла отдельно. Никто её не запрещал брать. Иногда я пила из неё чай, иногда вытирала пыль и переставляла на соседнюю полку. Но при детях почему-то продолжала делать вид, что она просто сушится.

— Мам, ты чего там? — спросила Полина.

— Выбираю, кому дать немытую.

— Мне не надо, — сразу сказал Кирилл.

Все засмеялись. Я тоже.

После чая дочь попросила показать ей старые пелёнки.

— Поль, им двадцать пять лет.

— Зато хлопок. Сейчас за такой хлопок ещё заплати.

Мы вытащили из шкафа пакет с детскими вещами. Я не открывала его давно. Сверху лежала вязаная кофточка с одной зелёной пуговицей: остальные я когда-то заменила, а до последней руки не дошли.

Полина развернула кофточку на коленях.

— Это моя?

— Твоя. Ты её ненавидела.

— Откуда ты знаешь?

— Ты старалась из неё выбраться при любом удобном случае.

Дочь осторожно разгладила рукав. На лице у неё появилось то серьёзное, беспомощное выражение, с которым маленькие дети впервые берут на руки котёнка.

— А вдруг я тоже что-нибудь буду делать не так?

Я присела рядом.

— Будешь.

— Спасибо, мам.

— Я много чего делала не так. Видишь, вы выросли.

— Ну, Кирилл — спорный результат.

Из кухни донеслось:

— Я всё слышу!

Полина улыбнулась и прислонилась щекой к моему плечу. Я почувствовала запах её шампуня, тот самый, который она покупала ещё до свадьбы. На минуту список дел, отпуск и залог перестали меня раздражать. Я провела ладонью по её волосам.

— Ты мне только сразу говори, если страшно, — сказала я.

— Так я и говорю. А ты вроде соглашаешься, а потом начинаешь: график, директор…

— Потому что у меня есть график и директор.

— Я знаю.

Она сказала это мягко. Наверное, действительно знала. Просто знание не мешало ей рассчитывать, что в нужный момент всё это куда-нибудь денется.

В прихожей Сергей помог жене надеть сандалии. Она уже не могла легко наклоняться и злилась на пряжки. Зять присел на корточки, терпеливо застегнул ремешок.

— Я могу сама.

— Можешь. Но я уже здесь.

Он поднялся, взял пакет с пелёнками и поцеловал меня в щёку.

— Спасибо за обед. Я там за собой стол протёр.

— Хорошо, Серёж.

— И с отпуском пока не спешите, ладно? Мы ещё обсудим.

Полина потянула его за руку.

— Нам идти надо.

Кирилл задержался, чтобы вынести мусор. Уже на лестнице вернулся:

— Мам, я серьёзно верну.

— Хорошо.

— Ты только не думай, что я…

Он не закончил.

— Завтра поговорим.

Я закрыла за ним дверь, убрала со стола оставшийся хлеб и включила воду. В раковине было полно посуды, хотя каждый, уходя, спросил, надо ли мне помочь.

Я каждый раз отвечала: «Нет, чего тут».

Квартира быстро остыла без голосов. С улицы донеслось очередное «отдай нормально», потом грохнул мяч о гараж, и я закрыла окно.

Над столом висел календарь из нашей фирмы. На сентябрьской странице — улыбающаяся семья на фоне дачного газона. Я не очень понимала, какое отношение эта семья имеет к ремонту холодильных установок, но клиентам, вероятно, нравилось.

В клетках стояли мои записи: квартальный отчёт, оплатить Людмиле Петровне телефон, записать Полину к мастеру, посмотреть Кириллу шторы.

Про шторы я совсем забыла. Сын на прошлой неделе прислал размеры окна: «Мам, ты в этом разбираешься».

Сорок шесть лет, подумала я, и единственное подтверждённое умение — разбираться во всём понемногу, чтобы остальные могли не разбираться.

Мысль была злая. Несправедливая тоже. Я любила детей, любила наши обеды. Но сегодня мне вдруг захотелось, чтобы на календаре появилось что-нибудь ещё.

Телефон завибрировал у микроволновки.

«Натка, ты во вторник занята?»

Вера писала без приветствий. В начале нашей дружбы это меня обижало, а потом оказалось, что её вопрос про картошку или автобус вполне заменяет добрый вечер и пожелание здоровья.

«А что?»

«Во Дворце культуры фотоклуб начинает занятия. В семь. Пойдём».

Я посмотрела на свой телефон. На задней крышке тянулась тонкая царапина, стекло камеры я протирала краем футболки и считала это всей необходимой подготовкой к съёмке.

«У меня фотоаппарата нет».

«А у меня таланта. Сказали, можно без того и другого».

Я засмеялась.

Вера тут же прислала афишу. На ней был мокрый тротуар, отражение фонаря и маленькая подпись: «Учимся замечать город». Ни красивых девушек, ни закатов с розовыми лошадьми. Просто тротуар, по которому кто-то ходил каждый день и однажды решил остановиться.

Я увеличила фотографию.

«Там бесплатно первое занятие. Потом сама решишь. Я тебе стул займу».

На вторник в календаре пока ничего не было.

«Пойду», — написала я.

Почти сразу открылся семейный чат.

Полина прислала ссылку на детский магазин.

«Мам, во вторник вечером давай съездим. Там только до девяти, а Серёжа на смене. Надо коляску живьём посмотреть».

Я положила телефон экраном вниз. Потом снова взяла.

В пустой сентябрьской клетке я вывела шариковой ручкой: «19:00. Фотоклуб».

Почерк вышел какой-то школьный, с нелепой петлёй у буквы «ф».

Полине я в тот вечер так и не ответила.

Глава 2. Восемнадцать тысяч

Кирилл позвонил в девять двенадцать, когда я держала в одной руке телефон, в другой — папку с актами и плечом пыталась открыть кабинет.

— Доброе утро, мам.

— Подожди.

Папка начала разъезжаться. Я упёрлась коленом в дверь и успела поймать верхний лист.

— Ты на работе?

— Нет. Увлекаюсь спортивным ориентированием с документами.

— А. Я ненадолго.

В коридоре пахло свежей краской. Олег Викторович всё лето обещал обновить стены и почему-то выбрал для этого последний выходной августа. Теперь наш офис, где занимались ремонтом торгового оборудования, напоминал детскую поликлинику после переезда: бледно-жёлтые стены, таблички на скотче и дверь, которая перестала закрываться.

— Что у тебя?

— Хозяйка комнату держит до обеда. Ей ещё кто-то звонил.

Я положила папку на стол. Лариса, моя соседка по кабинету, молча отодвинула от неё стакан с водой.

— Восемнадцать?

— Да.

— По этому номеру перевести?

— По этому. Мам, я помню, что надо вернуть.

— Тогда напиши мне, как ты собираешься это сделать.

— В смысле?

— В прямом. Когда и сколько.

На том конце стало тихо.

Я увидела в этом молчании мальчика у школьной доски: задачу он в общих чертах понял, но решение собирался придумать по дороге к ответу.

— Слушай, мне сейчас на смену, — сказал Кирилл. — Я вечером всё посчитаю. С первой зарплаты половину, со следующей остаток. Должно получиться.

— Хорошо. Это взаймы, Кирюш.

— Да знаю я.

Он сказал это чуть резче, чем требовалось, и тут же добавил:

— Спасибо. Я тебе комнату сфоткаю, когда ключи дадут.

Я перевела деньги.

В приложении осталось сто две тысячи. Цифра не страшная, не бедственная. Но прежняя круглая сумма мне нравилась больше.

— Залог? — спросила Лариса, не отрываясь от монитора.

— По лицу видно?

— По голосу. За холодильник ты так не торгуешься.

Лариса умела слушать ровно столько, сколько нужно, чтобы понять суть, а потом возвращалась к своему делу. Поэтому я её любила. Если бы она сейчас стала расспрашивать, почему взрослый сын опять просит, пришлось бы либо оправдывать его, либо наговаривать. Ни того ни другого мне не хотелось.

Я включила компьютер. На экране висело обновление, которое требовало чего-то от меня ещё в пятницу. Я опять нажала «Позже». Дома я так же откладывала пакет с одеждой, которую давно собиралась подшить.

На стол легли два новых документа. Потом третий.

— Наталья Сергеевна, посмотрите, пожалуйста, — сказала из двери наша менеджер Олеся. — Мне кажется, тут ошибка.

— Где?

— Ну, вообще.

Я посмотрела на неё поверх очков.

— Очень точное место.

Олеся улыбнулась.

У неё в накладной перепутали две позиции. На поиск ушло меньше времени, чем на звонок поставщику, потому что поставщик сначала три раза сообщил, что у него всё правильно. Лариса отпечатала платёжку не на том принтере. На том, который теперь стоял в кабинете директора, а провод к нему проходил через коридор. Олег Викторович пришёл с вопросом, почему документ напечатался у него под чужим именем.

К половине двенадцатого я забыла и про залог, и про своё раздражение.

Эта часть работы мне даже нравилась. Бумаги были упрямыми, но упрямство у них хотя бы поддавалось объяснению. Если строка не сходилась, можно было найти, где именно она перестала сходиться. Документ не начинал после этого плакать и спрашивать, неужели ты ему не доверяешь.

В обед я раскрыла контейнер с гречкой, которую забыла вчера поставить в холодильник. Запах у гречки был подозрительно бодрый.

— Не ешь, — сказала Лариса.

— Я ещё не решила.

— Она решила за тебя.

Лариса вытащила из своей сумки два бутерброда, один положила мне на салфетку.

— Я верну.

— С ближайших зарплат?

Я засмеялась так неожиданно, что пришлось прикрыть рот рукой.

— Подслушиваешь.

— Кабинет маленький. Тут можно только участвовать или делать вид.

Мы ели, не включая большой свет. За окном, на жестяном козырьке, сидел голубь и косился на крошки. На соседнем здании рабочий менял вывеску. Он снял одну букву, и название фирмы сделалось неприличным.

Лариса первая заметила.

— Я бы так оставила. Клиентов сразу станет больше.

— Не всех.

— Зато честная реклама.

Я достала телефон, чтобы сфотографировать вывеску для Веры. На экране тут же появилась вчерашняя афиша фотоклуба.

— Ты куда-то собралась? — спросила Лариса.

— Пока не знаю.

— Это же «Берег». У меня племянница туда ходила.

— И как?

— Замуж вышла. Но по другому поводу.

— Я про фотографии.

— Фотографии хорошие. Снимала лужи, заборы. Долго выбирала, где доска кривее.

Я увеличила афишу ещё раз.

Полина всё ещё ждала моего ответа про коляску. Утром я успела написать ей «на работе, потом», а дальше она сама прислала три варианта и вопрос: «Ты багажник померил?» Потом спохватилась: «Ой, это Серёже».

Раньше у нас была машина. После смерти Павла я её продала. Водить умела, но три года назад даже поездка до магазина отнимала столько сил, что я постоянно пересчитывала перекрёстки вместо того, чтобы смотреть на дорогу. Потом привыкла обходиться автобусами и решила не торопиться с новой покупкой.

Коляску дочь собиралась возить не в моём багажнике. Но выбирать её почему-то обязательно должна была я.

Я набрала: «Во вторник вечером занята. Давай в среду».

Стёрла «занята». Написала «у меня дела».

Это выглядело ещё хуже, будто я заранее не доверяла дочери и скрывала что-то серьёзное.

Я вернула первое слово и отправила.

— Лицо у тебя, — сказала Лариса, — как будто ты с работы увольняешься.

— Я с дочерью переписываюсь.

— Тогда понятно.

Полина прочитала сразу.

«А какие дела?»

Я положила телефон под блокнот.

Через минуту достала.

«На занятие собираюсь».

«На какое?»

«В фотоклуб».

Она долго не отвечала. Я успела допить чай, собрать крошки и вымыть за собой чашку. Только вернулась к столу — раздался звонок.

— Мам, ты серьёзно?

В её голосе не было злости. Скорее недоумение, почти смешок.

От этого стало почему-то ещё неловче.

— Серьёзно.

— Ты же никогда не фотографировала.

— Вас фотографировала.

— Ну нас все фотографируют.

Я посмотрела на своё отражение в погасшем экране монитора. Очки сползли к кончику носа.

— Поэтому и хочу попробовать.

— А другое время у них есть?

— Я не знаю.

— Узнай. Потому что в среду у Серёжи выходной, он может нас отвезти, но если ему позвонят…

— Поль, давай в среду.

Она выдохнула в трубку.

— Ладно. Просто я хотела ещё кроватку посмотреть, и надо всё понять до скидок. Потом декабрь, понимаешь?

— До декабря три месяца.

— Они быстро пройдут.

Я едва не сказала: «Если не успеем, в выходной съездим». Остановилась. Ещё одно обещание казалось лёгким, пока лежало в конце чужой фразы.

— В среду после работы я могу до восьми.

— До восьми так до восьми.

Повисла короткая пауза.

— Ты обедала? — спросила Полина.

— Да.

— А то у нас тут суп есть, Серёжа много сварил. Я могу тебе банку передать, он вечером мимо будет ехать.

Я посмотрела на пустую салфетку.

— Передай. Спасибо.

— Ты только банку потом верни. Это та, с крышкой хорошей.

— Обязательно.

После звонка мне стало одновременно легче и хуже. Легче — потому что ничего страшного не случилось. Хуже — потому что я успела раздуть обычную договорённость до почти семейной катастрофы, а дочь в конце спросила про мой обед.

Лариса ничего не сказала. За это я мысленно отдала ей ещё один бутерброд.

В половине четвёртого в кабинет заглянул Олег Викторович.

— Наталья Сергеевна, на минуту.

Я взяла блокнот.

— Не надо, — сказал он. — Я просто спросить. Вы на декабрь отпуск не переносите?

У меня на секунду похолодели ладони.

— А что?

— Олеся хочет перед праздниками несколько дней, надо, чтобы вы не совпали. У вас оставшиеся дни вроде в ноябре стояли.

— Мне, возможно, понадобится в декабре. У дочери ребёнок родится.

— Поздравляю. Когда примерно?

— В середине.

— Тогда определитесь, пожалуйста. Не срочно сегодня. На неделе скажете.

Он ушёл.

Вчера Полина говорила так, будто мой отпуск уже решён. Олег Викторович спрашивал, будто решение зависело от меня. Он даже не знал, что своим обычным рабочим вопросом поставил меня в тупик.

В ноябре я хотела остаться дома. Не лететь на море, не ехать в санаторий. Просто несколько дней не вставать по будильнику, перебрать книги, помыть окно без спешки, сходить куда-нибудь днём. Я никому об этом не рассказывала. Слишком скромный план, чтобы его объявлять. Теперь оказалось, что без объявления у плана почти нет шансов.

Я написала в блокноте: «Отпуск».

Подчеркнула и больше ничего не добавила.

Кирилл прислал фотографии в пять сорок.

Комната была узкая, с одним окном. На подоконнике стояла засохшая герань. В углу — складной стол, на стене — светлый прямоугольник от снятой картины.

«Нормально?» — спросил сын.

Я стала увеличивать снимок. Проверила батарею, розетку у кровати, дверь шкафа. Хотела уточнить, не дует ли из окна. Потом заметила, что на экране опять открыта клавиатура и я уже пишу длинный список того, что ему следует спросить у хозяйки.

«Ты сам как думаешь?» — отправила я.

«Норм. До работы два автобуса, но оба часто ходят».

«Договор посмотрел?»

«Да, мам».

«Тогда нормально».

Он прислал фотографию ключей на ладони. Ладонь была большая, с коротко обрезанными ногтями, совсем взрослая. Я всё ещё помнила, как на ней помещался один грецкий орех и Кирилл показывал мне его с таким видом, будто держит земной шар.

Через десять минут пришло: «Спасибо за деньги».

Я ответила: «Пожалуйста».

О сроках он ничего не написал. Я тоже не напомнила. На сегодня моей решительности хватило только на вторник.

Вечером Сергей действительно привёз суп. Вручил банку и пакет с двумя пирожками.

— Это Полька ещё положила. Сама пекла.

— Когда успела?

— Она теперь если волнуется, либо списки пишет, либо печёт. Сегодня оба варианта.

Он улыбался устало. Я видела, что ему хочется домой, но он из вежливости ждёт, не надо ли мне чего-нибудь.

— Спасибо, Серёж. Езжай.

— Вы во вторник всё-таки не можете?

Я уже открыла рот.

Потом сказала:

— Не могу.

Сергей кивнул, как будто услышал ровно то, что я произнесла.

— Тогда в среду. Я сам за вами заеду.

И ушёл.

Никакой обиды в нём не было.

Во вторник к шести вечера у меня появилось сразу три причины остаться дома.

Во-первых, пошёл мелкий неприятный дождь. Во-вторых, на тёмно-зелёном свитере обнаружилось пятно, которого я вчера не видела. В-третьих, я так и не поняла, нужно ли брать тетрадь.

С тетрадью было особенно удобно. Не выяснив такой важный вопрос, приличный человек никуда не пойдёт.

Я написала Вере.

«А с собой что?»

«Себя. Телефон. Очки, если без них».

«Я не про это. Записывать надо?»

«Записывай на руке. Наташ, выходи уже».

Я надела другой свитер, серый. Взяла зонтик и у двери вспомнила про зарядку телефона. Батарея показывала тридцать восемь процентов. Я не представляла, сколько энергии расходует человек, который наконец собирается заниматься чем-то новым.

Подключила зарядку.

Постояла.

Из кухни тикали часы. Дождь шуршал по подоконнику. В ванной сохло бельё, которое утром я забыла развесить как следует. Можно было сейчас всё перевесить, пока телефон заряжается. Потом разобрать пакет с пелёнками, оставшийся у шкафа. Потом уже решать, успеваю ли на автобус.

Я вынула зарядку.

Телефон потемнел у меня в руке. Тридцать девять процентов.

«Мы тебя не на Северный полюс отправляем, — написала Вера. — В ДК розетки есть».

Я проверила плиту и замок. Впервые за много месяцев мне было неловко уходить из квартиры просто так: не за хлебом, не по работе, не к детям.

На лестнице я остановилась и поискала в кармане ключи. Они были там, где и должны.