Живым или мертвым

— Нет, именно странный. Но это не плохо, скорее наоборот, как глоток свежего воздуха. Или чистой воды... Тебе всего пятьдесят шесть, при хорошем раскладе даже без внутренних имплантов ты только через лет двадцать начнешь испытывать все прелести старения. Но, будут деньги, будут и возможности. Генная терапия, нейротерапия. Уже есть масса способов задержаться в этом мире с комфортом, а чем дальше, тем более прогрессивными они будут становиться, — собеседница устраивает голову поудобнее, прижимаясь щекой к моей ключице, и, продолжая одной рукой обнимать меня за пояс, рисует пальцами второй какой-то витиеватый рисунок на моей груди. Её прикосновения кажутся мне чуть более горячими, чем должны, и, накрыв её ладонь своей, я с некоторым подозрением кошусь вниз, на каштановую макушку.

— Последний рывок остался – дойти до бара и доложиться об успехе. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, а что? — Она поднимает на меня взгляд, задумчивый и слегка удивленный. Я касаюсь пальцами её лба, но не успеваю ничего сказать. — А, стало заметно. Из-за «Рапида» температура тела немного выше, чем у обычного человека... До этого бара далеко? Хочу посмотреть своими глазами на женщину, которая отправила нас в качестве поискового отряда. А еще хочу есть, — чуть уныло добавляет Лара и я вспоминаю, что сегодня она все-таки использовала свой имплант.

— Нет, недалеко. Может, пойдешь сразу домой? Я обещаю не задерживаться, — последняя фраза срывается с языка как-то сама собой. Лара, выразительно подняв бровь, с интересом окидывает мое лицо взглядом, но потом качает головой.

— Нет уж. Идем уже!

До «Пьяной пинты» от клиники пятнадцать минут самым коротким маршрутом. По дороге мы встречаем несколько групп Зверей, одна из которых патрулирует улицу, а вторая явно собралась куда-то по личным делам. Первая нас практически игнорирует, лишь на миг окинув взглядами. Лидер второй встречается со мной глазами, явно узнает, прищуривается, недовольный то ли фактом моего присутствия, то ли в целом – существования, но коротко дергает подбородком в сторону, мол «иди отсюда». Я задерживаться и не собираюсь.

— Спокойный район, — отмечает в какой-то момент Лара. — Я думала, что с теми мордоворотами все-таки будут проблемы, но... Вы, кажется, знакомы?

— В некотором роде. Это Звери – этнически смешанная банда, чей основной заработок строится на крышевании малого бизнеса, организации боев, иногда даже легальных, и найме к другим бандам в качестве силовой поддержки. Раньше с ними было не меньше проблем, чем с любой другой группировкой, но лет пять назад у них сменился главарь, и с того времени проводит, хм, успешный ребрендинг внутренней бизнес-модели. Награду за мою голову они сняли месяца четыре назад, и с того времени у нас ними конфликтов не было.

— А осадочек остался, — с весельем в голосе произносит наемница и я пожимаю плечами, признавая очевидный факт. — А что это была за фраза от Вика, про кошечек и птичек?

— Шутит он так, белохалатник чертов, — ворчу я, но, видя, что Лара всё же ждет продолжения, поясняю: — когда я принес тебя после отеля к нему в клинику, он спросил, не приносил ли я в детстве домой раненых кошек или птиц. Ты же уже поняла, что Вик за человек: он даже дышит с сарказмом, — я усмехаюсь, но идущая рядом Лара словно ушла в какие-то свои мысли и не реагирует на мою последнюю фразу. — Лара?

— Я практически ничего не помню с того момента, как вышла из отеля и до того, как пришла в себя после наркоза в клинике Вика. Я не сорвалась, как Файдз, но это было достаточно близко, чтобы внять предостережению. Для этого мне нужен Хизео Хасаши. Если он контролирует себя и остается таким человечным, значит, и я смогу, главное — понять как, — в её голосе я слышу отголосок пережитого страха и железное упорство человека, который готов решить проблему любой ценой. А еще достаточно быстро понимаю, что именно услышал.

— Уровень аугментаций Хизео еще выше, чем у его внучки, — это не вопрос, но Лара кивает. — Ариса как-то сказала, что дед считает её недостаточно совершенной.

— Я... По оценочной системе Казума Такэда я могу предположить, что они оба — оверы, и Хизео имеет рейтинг около ста двадцати.

Самообладание подводит, я спотыкаюсь о какой-то попавший под ноги мусор и пинком отправляю его в полет к ближайшей стене. Нет смысла задаваться вопросом, почему в первый раз наёмница слегка "приуменьшила" цифры - такое вслух сказать нужны веские причины.

— Да, — Лара, верно оценив мою реакцию, криво улыбается. — Извини за то... Ну, а у меня всего лишь тридцать три. Понимаешь?

— Да.

Овер. Сто двадцать процентов. Практически машина, каким-то чудом сохраняющая личину вежливого, не лишенного чувства юмора управляющего «Экзидисом»... Нет. Называть его машиной – ошибка. Между так называемым «овером» и «фулборгом», он же фулл-имплантированный, есть большая разница и она заключается в единственно важном вопросе – кем они сами себя считают. Хизео определенно был овером – тем, кто не ставит себя выше человека, не считает себя сверх-существом лишь на том основании, что процент органики в нем значительно меньше, чем в хорошо прокачанном наёмнике. Японец успешно существовал в социуме, демонстрировал сохраненный морально-этический облик, на зависть многим, и обучал внучку... Еще одного овера, чьё жизнелюбие, на мой взгляд, могло соперничать с жизнелюбием Раттаны.

Откуда Сиртаки их нашел? Кем они были до... Сколько там Ариса в городе, почти четыре года? Кто отпустил в свободное плаванье такой ресурс и отпустил ли на самом деле?

— Если я хочу улучшаться дальше, а яхочу, то мне надо решить этот вопрос сейчас, — продолжает Лара, рассматривая тротуар под ногами.

— Почему ты хочешь этого? Улучшения, что они для тебя? — уточняю я, встретившись взглядом с наёмницей. Вопрос, который я задаю, меня тревожит. А возможный ответ, еще даже не прозвучавший, тревожит еще больше. Лара отводит взгляд и молчит, достаточно долго, чтобы мы увидели яркую вывеску «Пьяная пинта» на той стороне улицы. Остановившись, женщина смотрит на неё и сквозь неё, а потом поворачивается ко мне.

— У тебя есть то, в чем ты лучше других. Искать и находить. Твое чутье, твой разум, твое умение анализировать. Добавить к этому еще множество твоих профессиональных навыков, и на выходе получаешьсяты. Профессионал своего дела, способный находить следы и зацепки там, где другой пройдет мимо. Умеющий отбрасывать ненужное. Человек, изучающий мир вокруг себя, постоянно и безостановочно. Добавим к этому адреналиновую зависимость и... Лиши тебя возможности заниматься этим. Представил? Ты перестанешь быть собой. Так и со мной. Я не начну писать песни, сниматься в фильмах или стремиться в кресло мэра. Я солдат. Убийца, если без лишней мишуры. И всё, что я могу, это сделать выбор, кто именно будет назначать мне цель. А для того чтобы оставаться профессионалом в выбранной мною стезе, мне нужно улучшать себя. Я должнабыть лучше своих целей, если не во всем, то во многом. Это вопрос выживаемости. И если я приму твое предложение о работе, то выживаемости не только моей, но и твоей тоже. Риски я понимаю, потому не тороплюсь под хирургический нож, тем более что я всё еще лучше многих и у меня есть время в запасе. Пару лет, может быть? Пока кто-то из корпораций не додумается, как улучшить «Рапид» или сделать что-то принципиально новое на его базе... — Она замолкает, изучая мое лицо, потом улыбается. — Кажется, это моя самая длинная речь за последние несколько лет.

— И она определенно хороша, — возвращая ей улыбку, я чувствую, как тревога чуть отступает. Ответ Лары серьезен, аргументирован и взвешен, как и полагается наёмнику её класса. Подходи её коллеги к этому вопросу так же, как и она, а не «на рынок выкинули новую железку, надо поставить её себе быстрее всех прочих»... Впрочем, что мечтать? — Последняя формальность на сегодня и мы снова будем предоставлены сами себе.

— Хорошо бы, — вздыхает наёмница и первой идет к дверям бара.

_________________________________

[1] Five finger fillet (FFF) — игра, в которой игрок, прижав ладонь с растопыренными пальцами к столу, под все убыстряющийся ритм песни наносит удары ножом, двигаясь взад-вперед между пальцами и стараясь не задеть себя.

[2] 160 фунтов это чуть больше семидесяти кг.

О форме: внутренней...

Холодная. Это слово было в её краткой характеристике, в профайле «Такэда», среди отмеченных инструкторами положительных качеств, и наёмница им по праву гордилась. В расширенной версии за этим скрывалось множество пунктов, которые в корпорации ценили: отсутствие глубоких эмоциональных привязанностей к коллегам, отсутствие личного отношения к устраняемым целям... Её экзаменатор, принимавший решение о том, чтобы допустить женщину к обучению и последующему возможному присвоению офицерского ранга, указал в деле три слова: мудзё – понимание бренности; ваби – тишина; сибуми – красноречивое молчание.

Он терпеливо объяснил ей значение всех трех слов в культуре, указав, что она, при всей своей «американистости», достаточно способна, чтобы освоить на приближенному к истинному уровню все три понятия. А потом её перевели в другой отряд, который потерял своего снайпера, и все три красивых, глубокомысленных слова в её досье... Может быть, не полетели к черту, нет, но были отодвинуты на задний план, вместе с культурой, которую корпа пестовала в своих офицерах. В тех, кто готовы был её понять, принять и жить ей. «Такэда» были теми еще расистами, но никогда не отказывали себе в найме гайдзинов. Как и в высокомерном их перевоспитании, если гайдзины к нему были способны.

Она была способной. Но не к перевоспитанию, а к обучению. Первыми и самыми важными навыками, которые она освоила еще в детстве, стали исчезновение и выживание.

Исчезла Кейтлин. Спряталась под именем другой девочки, Сони Бейкер. Потом и вовсе сбежала, как только узнала, что состояние её ожогов признано удовлетворительным, чтобы отправить в приют.

Исчезла Соня Бейкер. Остатки её искусственно выращенного биологического материала, щедро оплаченные в одной подпольной лаборатории, размазало взрывом, перемешав с бетонным крошевом.

Осталась Лара Волкер. Правдоподобное, способное выдержать любую документальную проверку, ненастоящее прошлое. Навсегда завершенный груз дел, невольно взятый с собой из прошлых жизней. Туманные перспективы... Вот чем была Лара Волкер сейчас. Но было и еще кое-что, чего не было у двух её предыдущих версий. Надежда на будущее. Исчезать и выживать больше не нужно было, можно было начать жить.

Оставалось научиться этому.

И она училась, выбрав себе в учителя человека, который прожил на двадцать лет больше, чем она. Который вспоминал, что такое жить, хоть не без её помощи. Который, возможно, даже не догадывался о том, что показывает обгорелой уличной бандитке, одинокой солдатке, жесткому корпоративному наемнику, Ларе, совсем другую жизнь. Хотя тут она не стала бы спорить и на десять баксов – с Юрисом было тяжело предугадать, насколько на самом деле простирается его понимание людей и ситуации. Лара и не пыталась. Она просто училась, получала от этого массу эмоций, в основном положительных, и заново открывала для себя те три японских слова.

Мудзё – всё вокруг изменчиво и хрупко, и в этом ценность мига.

Ваби – удовольствие скрыто в простом.

Сибуми – для того, чтобы что-то выразить, иногда достаточно просто быть.

Как бы она ни относилась к «Такэда», но не признать многогранность и глубину японской культуры не могла. Как и того, что инструктор оказался по-своему прав, сказав, что у неё есть шансы понять истинное значение этих слов.

Первые три дня она, помимо того, что перерывала сайты разных компаний — обязательно некрупных и не аффилированных первым десятком мегакорпораций — в поисках работы, еще и привыкала к ежедневному присутствию другого человека в её личном пространстве. Или, если уж быть честной, своему присутствию в его пространстве. Утренний кофе и совместный завтрак – это было не про Юриса. Он сбегал еще до того, как Лара просыпалась, и женщина была за это в какой-то степени благодарна – просыпаться одной было привычно. А вот первые два совместных ужина, и вечерние партии в шахматы... Они прошли в уютном, красноречивом молчании, которое прерывалось только по желанию владельца квартиры и с его инициативы, на которую Лара не всегда понимала, как реагировать. В таких случаях она отвечала, как получится, чаще всего ехидничала или пожимала плечами, внутренне ощущая, что это не правильно.

Разговоры между ними носили безобидный, практически безличный характер. Всё чаще Лару посещала мысль о том, что первое влечение, сформировавшееся на общей болезненной теме, общем стремлении, так и останется лишь поводом для интимной близости, не перейдя ни во что большее.

Задумываясь об этом, она чувствовала разочарование и неуверенность, словно возвращаясь в то далекое время, еще до корпоративной службы, когда в армии Монах гонял от нее особо ретивых ухажеров из других отрядов, переживая, что его «сестренку» обидят, а та возьмет и расстроится. В отряде-то, при единственной общей душевой все знали, что под застегнутой наглухо формой красивая на лицо зеленоглазая блондинка скрывает зажившие, но не ставшие от этого менее уродливыми ожоги по всему телу. Знали и не трогали. Да, там, в больнице, куда её двенадцатилетнюю привезли сотрудники корпоративной безопасности, вырвав из лап Грэкхема и объятий пожара, хирурги спасали в первую очередь кожу на лице, а тело... Тело должны были вылечить после. Если бы она не поменялась местами с Соней. Но всё случилось так, как случилось. И слезы по покрытому сморщенными бляшками ожогов телу она выплакала еще в подростковом возрасте, а потом научилась с этим жить. Хочешь красотку? Иди к сладким девочкам, а ко мне не лезь. Тогда это было даже на руку – ей было легко избежать той участи, что уготована многим девушкам в банде. Она не привлекала телом, зато легко находила общий язык с парнями и охотно училась всему: стоять на стрёме, карманничать, влазить в мелкие лавки через вентиляцию, бегать от копов, метать ножи, стрелять. Жизнь в банде дала ей базу для того, чтобы расти дальше. И пока у главаря банды сменялись одна за одной девочки на ночь, Лара раз за разом ходила с ним на дело. В него и влюбилась. История её влюбленности получилась счастливее, чем могла бы быть: его подстрелили, он, попавшись копам, попытался свалить все на тощую, заплаканную шестнадцатилетнюю девицу, что не смогла утащить здорового парня на себе. Ему не поверили. Коп, что защелкивал наручники на орущем «это все она придумала, она меня заставила» парне, посмотрел на тогда еще Соню, глотающую злые слезы, ткнул пальцем в её бывшего главаря и сказал: «запомни». И отпустил её.

В банду она не вернулась, два года выживая на улицах за счет мелких подработок, краж и помоек, а потом пошла на вербовочный пункт, добровольцем в армию Техаса, отстаивать независимость штата. Там же ей восстановили документы на имя Сони – её линк она выучила назубок еще в клинике, как и короткую, незатейливую историю жизни.

В следующий раз она подпустила к себе кого-то только уже в «Такэда». Когда, вместе с «рапидом» получила новую, идеальную, такую, какой она и должна была быть, кожу. Но, слишком хорошо запомнив то чувство отчаянной злости, непонимания и боли, она решила, что впускать кого-то в душу — себе дороже выйдет. Тем более, к тому времени у нее уже было достаточно опыта и понимания, что из себя представляет так называемое сообщество наемников. И огромное желание добиться большего, чем быть просто одной из тысячи снайперов. Да и чувства в «Такэда» мешали, и тогда еще Соня легко от них отказалась. Легко, потому что её коллеги придерживались примерно таких же взглядов. Ни к чему не обязывающий секс – один из видов доступной эмоциональной разрядки без каких-либочувственныхпоследствий, вот каким было её отношение. Потому ей две недели назад было смешно и непонятно слышать, что Раттана боится лечь с кем-то в постель, особенно если этот кто-то формально удовлетворял всем заявленным ею самой критериям.

Такой была Лара. Расчетливая. Хладнокровная. Красивая. Умеющая получать и дарить удовольствие. Но совершенно не представляющая, как оказывать какие-то знаки внимания вне этого процесса, и как реагировать на их получение.

А внимания хотелось! Вот только его единственный источник, который Лару устраивал, убегает рано утром и приходит поздно вечером, чтобы поесть, поиграть с ней в шахматы, принять душ, заняться сексом, а утром снова сбежать. Да еще и с такой скоростью, словно без его личного участия Шарп умрет под завалами внезапно образовавшихся дел, мэр зачахнет от тоски, а Детройт сгорит дотла! И с этим надо было что-то делать.

Тогда Лара решилась на первый личный вопрос, чтобы понять, почему Юрис не может отдохнуть, оглядеться вокруг и получить удовольствие от мига спокойствия. Ответ не то чтобы удивил, наёмница что-то такое и предполагала, удивляло то, как легко он ей ответил. И еще этот взгляд... Из-за взгляда она и предложила устроить совместный выходной, тут же усомнившись в этой идее, мысленно. Вслух не успела, потому как Юрис согласился раньше.

Душ. Испещренная самыми разными шрамами и парочкой синяков спина, вздрогнувшая под её пальцами. Его прикосновения, от которых по всему телу разбегаются волны тепла, а в животе закручивается тугой, пульсирующий комок. Они больше не скажут друг другу ни слова. Ни во время, ни потом. Уютное молчание, в котором выходящей последней из душа Ларе накинут на плечи большое и мягкое полотенце, завершится тяжелым удовлетворенным выдохом, когда они оба вытянутся в прохладной постели. Лара засыпает почти мгновенно. А проснувшись ранним утром от ощущения горячего, твердого тела, прижавшегося к ней со спины, подумает лишь об одном, мысленно зевнув и удивившись: неужели ему было мало их развлечений в душе?

Лара удивится еще больше, услышав, что её обняли просто так, потому что это приятно, а не в качестве прелюдии к сексу. Она лежит и ждет, когда же широкая, чуть мозолистая ладонь зашевелится вновь, когда скользнут между бедер гибкие и на удивление чуткие пальцы, а шею ласково согреет прикосновение губ. Но минуты идут, а мужчина обнимает её все так же бережно и неподвижно, размеренным дыханием чуть щекочет макушку и то ли уже спит, то ли просто хорошо притворяется. Недоумевая, Лара закроет глаза, прислушиваясь к своим ощущениям.

Ей будет как-то по-особенному спокойно. Поелозив в объятиях больше в качестве провокации, чем по необходимости, и не дождавшись какой-либо реакции, она наконец, заснет.

И проснувшись утром раньше — в кои-то веки! — чем детектив, еще некоторое время будет лежать, прикрыв глаза, анализируя новое, непривычное чувство и прислушиваясь к ровному дыханию за спиной. Они оба, по старой солдатской привычке спать в стесненных условиях, не меняли позу всю ночь, и это действительно оказалось приятно — просыпаться в его объятиях. Правда, выбраться из них, не разбудив обнимающего – задача повышенной сложности, а выбираться придется, ведь дурацкий мочевой пузырь ничего не желает знать об утренних нежностях.

Выходя из ванной, наёмница останавливается возле дивана, облокотившись на него бедром, и некоторое время рассматривает лежащего на кровати... Друга? Любовника? Подходящее слово все никак не хочет приходить на ум. Зато зачем-то вспоминается, что сегодня – тот самый, четырнадцатый день. Две недели, на которые Юрис впустил их с Раттаной в свой дом, истекут в полночь. А она так ничего и не решила для себя. Хорошо, что есть деньги – подыскать себе небольшую комнатку с крепким замком на двери где-нибудь не совсем на окраинах, и можно будет не экономить на еде.

Пользуясь случаем, Лара рассматривает лицо спящего. Она делала это каждый вечер, но таким спокойным и расслабленным, таким открытым она его еще не видела. Нет этого едва заметного прищура, с которым он по обыкновению смотрит на мир, и чуть приподнятого в кривой усмешке левого уголка губ. Он не заламывает вопросительно бровь, ожидая немедленного ответа на свой вопрос, и не трет переносицу в раздражении от чего-либо или кого-либо. Лара изучает его лицо так, как учили в корпорации: сравнивая запомненную ей в разных условиях мимику с полным спокойствием, и заново пытаясь дать оценку тому, что видела раньше, какие чувства испытывал этот человек тогда.

Приходит лишь к тому выводу, что публично Юрис использует куда более «резкую» мимическую демонстрацию, и связывает это с рабочей необходимостью доносить до нужных людей правильный посыл. Никаких новых выводов относительно его старых реакций она не делает: или он был искренен в своих эмоциях, или отлично умеет показывать только то, что нужно. И оба варианта похожи на правду.

Мужчина под её взглядом чуть хмурится, и она поспешно отводит глаза, лишь боковым зрением следя, как он, едва слышно вздохнув, переворачивается с бока на спину, укладывая одну руку поперек живота, а вторую вытягивая вдоль тела, и снова замирает.

Ощущение спокойствия настолько всеобъемлюще, что Ларе буквально свербит чем-то заняться и идея приготовить завтрак кажется вполне логичной... До того, как наёмница принимается за дело и понимает, что всё еще не хочет будить спящего — «Кого?»

На звук медленно льющейся в стакан воды Юрис не просыпается. Два стакана риса тщательно (и тихо) промываются водой, чтобы тонким слоем лечь в небольшую стеклянную форму, посыпанные крупицами специй. Лара двигается аккуратно, старательно соизмеряя все движения, чтобы шуметь как можно меньше, и в какой-то момент чувствует веселье от необходимости делать все скрытно, а потом – раздражение. Ведь можно было заказать еду, зачем она всем этим занимается? Заказывала ведь два вечера подряд...

Спустя полчаса за спиной раздается шорох, и обернувшаяся с тарелкой в руке наёмница встречается взглядом с любопытными, совсем несонными глазами, которые проходятся по ней с особым вниманием. Что-то надо сказать, наверное, но на ум опять ничего не идет, и Лара снова чувствует себя неловко, коротко огласив очевидное — «Завтрак», отчего практически сразу приходит волна глухого раздражения.

Юрис это чувствует и умно ретируется в ванную, оставляя её наедине с едой, которую наёмница, не дожидаясь, пока детектив вернется, сметает в мгновение ока, поглощенная своими мыслями.

Хорошо в бою, «вижу цель», «цель устранена» и прочие вбитые в сознание фразы, которые она произносит не задумываясь, тогда, когда нужно. Или когда надо притвориться кем-то, как она тогда изобразила попавшую в беду наивную дурочку со сломанным чемоданом. «Может, надо и сейчас правильно притвориться? Выбрать подходящую модель поведения, хм...» — Почему-то эта мысль, показавшаяся сначала очень дельной, при втором рассмотрении Ларе нравится перестает. Нет, ей надо приложить усилия, научиться взаимодействовать с именно этим мужчиной. Она сама этого хотела, и отступить из-за такой ерунды, как неумение выражать чувства словами через рот? Пф...

Вышедший из ванны Юрис принюхивается к ароматам, пока она беззастенчиво изучает его лицо. В нем словно что-то изменилось, и речь не о подстриженной бороде, а какой-то общем выражении целеустремленности, что ли? Хотела бы Лара уметь влезать в чужую голову и читать мысли!

Очередной легкий, ни к чему не обязывающий диалог. Досадливая мысль о брошенной в раковине грязной тарелке и том, что надо было помыть сразу. Даже какое-то оправдание, которое она пытается выдать, прежде чем её останавливают.

Рассматривая красивые плечи, на одном из которых медленно наливаются синевой оставленные её новыми пальцами синяки-отпечатки, она вдруг думает, что если не выходит выражать чувства словами через рот, то ведь можно через прикосновения. И, в четыре шага оказавшись рядом, касается ладонями твердой, узкой талии, где едва заметно при каждом вдохе шевелятся сухие мышцы. Прижимается щекой к спине, прямо поверх характерного звездчатого шрама на лопатке. Мужчина под её руками замирает на миг, как тогда, в душе, но потом продолжает возиться с посудой, разве что движения становятся медленнее и осторожнее.

«Знать бы, о чем он думает...»

— Это и правда приятно, — Лара размыкает объятия и отходит, вдруг понимая, что не хочет, чтобы он оборачивался прямо сейчас. Что он увидит в её лице? Хочется как-то объяснить свой порыв. — Кстати, считаю, что это запрещенный прием.

— Какой? — Он всё еще не оборачивается, чем наёмница охотно пользуется, устраиваясь на диване и возвращая себе привычное самообладание.