Сокрушить Эддисон

Что-то внутри меня, какая-то последняя, удерживающая плотину стена, рухнула.

– Отцы не насилуют дочерей, мама.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была гуще любого крика. Мама замерла, будто её ударили. Цвет сбежал с её лица, оставив желтизну. Её губы беззвучно задрожали. Она не сказала ни слова. Просто развернулась и, пошатываясь, вышла из кухни. Я слышала, как её шаги медленно, тяжело поднимаются по лестнице. Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком.

А я осталась стоять среди осколков и луж. Дрожь началась где-то глубоко внутри и быстро расползлась по всему телу. Уильям. Сегодня.

Что делать? Что делать?

Мысли метались, как пойманные мухи. Я сегодня в университете до позднего вечера. Пара по вокалу и важная лекция. Пропускать нельзя. Мэйси придет домой в три. Раньше меня. Мама в своём состоянии не защитит даже себя, не то что дочь. А если он придёт раньше? Если он…

Паническая волна накрыла с головой. В ушах зазвенело. АААААА! – беззвучный крик разрывал грудь.

Я схватилась за столешницу, чтобы не упасть. Нужно думать. Действовать. Нельзя позволить страху парализовать.

Кайл. Мысль пришла первой. Он помогал с Мэйси. Он добрый. Он сильный. Я судорожно полезла в карман за телефоном. Пальцы дрожали, я едва могла попасть по иконкам. Набрала его номер.

Гудки. Долгие, бесконечные гудки. Никто не брал.

– Возьми трубку, пожалуйста, возьми… – бормотала я, но в конце концов раздались короткие гудки «абонент недоступен».

Отчаяние сдавило горло. Лив. Она была решительной. Она знала про дерьмо. Я нашла её номер в истории вызовов (она сама вписала его мне в телефон в такси) и нажала.

Лив взяла трубку почти сразу.

– Эдди? Что случилось? – её голос был сонным, но настороженным. Она сразу поняла, что звонок не к добру.

Я попыталась говорить связно, но слова вылетали обрывисто, перемешанные с прерывистым дыханием.

– Лив… мама… сегодня придёт один… тот человек… я не могу… Мэйси одна… я до вечера… – я сглотнула ком, пытаясь взять себя в руки. – Мне нужно, чтобы Мэйси не была дома сегодня. Не могла бы ты… я не знаю кого ещё просить…

– Адрес школы, – тут же, без лишних вопросов, сказала Лив. Её голос стал чётким, деловым. – Сейчас. Я её заберу после уроков. Она будет со мной. Ты где? В университете будешь?

– Да… но…

– Никаких «но». Школа. Адрес. И её имя, класс. Всё. Я разберусь. А ты иди на учёбу. И не вздумай срываться. Мы справимся.

Её уверенность была как спасательный круг. Я, запинаясь, продиктовала адрес школы Мэйси, её класс, имя учительницы.

– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу – от дикого облегчения. – Я… я не знаю, как отблагодарить.

– Потом споёшь мне песню, – легко парировала Лив. – Всё будет хорошо, Эдди. Я позвоню, когда мы будем вместе. Иди. И дыши.

Она положила трубку. Я стояла, сжимая телефон в потной ладони, и медленно, очень медленно приходила в себя. Дрожь понемногу утихала. Я посмотрела на осколки на полу. Взяла тряпку, совок и начала убирать. Механически, тщательно. Каждый осколок был как кусочек той старой, беспомощной жизни, которую я только что отдала на растерзание.

Мама не выйдет из своей комнаты. Уильям, может, придёт, а может, и нет. Но Мэйси будет в безопасности. С Лив. Она будет пить какао, смотреть мультики, болтать о регби (ругби) и ничего не знать о том, что творится в её собственном доме.

Я закончила убирать, вымыла пол. Потом поднялась в нашу комнату, собрала рюкзак. Перед уходом я остановилась у двери матери. Прислушалась. Ни звука.

На улице было холодно, но свежо. Я глубоко вдохнула, направляясь к автобусной остановке. Страх отступил, оставив после себя странную, холодную ясность и новую, ещё более жгучую ненависть к стенам, которые должны были быть домом, а стали ловушкой. Но теперь у меня был план. И, что важнее, были люди за стенами. Я не была одна. И ради Мэйси, и ради себя, я должна была держаться. И петь. Особенно петь.

Я влетела в аудиторию Rendall Building, едва успев перевести дух. Внутри пахло кофе и лёгкой нотой чужого парфюма. Пара ещё не началась – на большом экране впереди застыла заставка презентации, несколько человек перешептывались у окна. Я выбрала свободное место в ряду у стены, рядом с розеткой, и скинула рюкзак на пол.

Сердце всё ещё отстукивало тревожный ритм после утреннего разговора с мамой, но мысль о том, что Мэйси сейчас с Лив, действовала как мягкий анестетик. Я не одна. Это было ново. И пугающе приятно.

До начала оставалось минут десять. Я машинально открыла ноутбук. Палец сам потянулся к значку браузера, а оттуда – к уже знакомой сине-розовой иконке. Страх, что кто-то увидит, растворился. Вместо него пришло острое, колющее желание сделать шаг. К тем, кто, возможно, поймёт.

Я вошла в аккаунт «Addison Ray». Пустая страница, одинокий никнейм. Пора его оживить.

Сначала аватарка. Я открыла простой графический редактор, который был в ноутбуке. Выбрала сплошной цвет – яркий, солнечно-жёлтый, как те подсолнухи, что Кайл принёс тогда. Цвет надежды, который так не вязался с дождливым Ливерпулем за окном. На этом фоне я вывела две буквы: жирным, строгим чёрным шрифтом – AR. Addison Ray. Луч, который пока боится светить, но уже существует. Сохранила, загрузила. Профиль перестал быть безликой пустотой.

Первый пост. Нужна была картинка. Я порылась в браузере. Нашла снимок, сделанный вечером с окна автобуса: размытые огни фонарей в лужах, мокрый асфальт, отражение неба в стекле. Типичный Ливерпуль. Типичная моя жизнь. Но в этой серости была своя, тоскливая красота. Я загрузила фото.

А потом – текст. Отрывок из песни, что родилась в машине Кайла, после стеклянной башни. Те строчки, что я записала в его телефоне.

Glass towers scrape a bleeding sky,

I sold my peace for a hundred "why?".

A hollow king on a marble floor,

Can't buy the silence behind his door.

And I'm just a ghost in a borrowed light,

Who saw the fracture in the dead of night.

Я замерла, палец завис над клавишей. Выложить это. Выставить свою сырую, неотшлифованную боль на всеобщее обозрение. Глупо. Безумие.

Но разве не большее безумие – держать её в себе, пока она не разорвёт меня изнутри?

Я сделала глубокий вдох и дописала в конце, стараясь, чтобы смайл выглядел не слишком жалко:

…дайте знать, если хотите продолжения ;')

И нажала «Опубликовать».

Ничего не произошло. Ни фанфар, ни вспышек. Просто в ленте появился мой пост. Одинокий, как я сама. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя лёгкую, странную пустоту. Я это сделала. Мой голос, пусть и в виде текста на экране, теперь жил где-то за пределами моей головы и тетради «ghostin».

В этот момент в аудиторию вошла мисс Элдер. Её появление, как всегда, мгновенно навело тишину. Она кивнула группе, прошла к пианино и открыла журнал.

– Доброе утро. Начинаем. Сегодня работаем над подачей и уверенностью. Теория – это хорошо, но голос рождается здесь, – она постучала пальцем по груди, где диафрагма. – И здесь, – указала на виски. – Будем петь по одному. Небольшие отрывки. Начнём с того, кто выглядит сегодня наиболее проснувшимся. Мистер Харрис, вы к нам.

Парень с гитарой, сидевший в первом ряду, улыбнулся и побрёл к микрофону. Занятие пошло своим чередом. Мисс Элдер была безжалостна, но справедлива. Она выжимала из каждого чистоту нот, поправляла дыхание, ругала за зажатость. Я слушала, частично погружаясь в музыку, частично – наблюдая, как за окном начал накрапывать дождь. Стекла покрывались мелкими каплями, искажая вид на пустующее теперь поле для регби.

– Мисс Локвуд. Ваша очередь.

Я вздрогнула. Мисс Элдер смотрела на меня поверх очков. В аудитории установилась тишина, все взгляды мягко упёрлись в меня. В животе похолодело, знакомый парализующий страх попытался сжать горло. Не сейчас. Только не сейчас.

Но потом я вспомнила жёлтый фон аватарки. Две чёрные буквы. AR. Ты – луч. Хоть и спрятанный. Вспомнила, как Лив сказала: «Это смело». Как Кайл верил, что у меня получится. Даже Деклан… в его взгляде в ванной было какое-то признание силы.

Я прошла к микрофону. Мисс Элдер, усевшись за пианино, спросила:

– Что будем петь сегодня? Своё?

Я покачала головой. Своё было ещё слишком хрупким, слишком личным для этой комнаты. Мне нужен был щит. Песня, которую я знала наизусть, которая жила у меня в костях все эти годы, пока я мыла полы и укачивала Мэйси. Песня о другом побеге, о другой девушке, которая нашла свой голос.

– Можно… «Radio». Lana Del Rey, – сказала я тихо, но чётко.

Мисс Элдер подняла бровь, но кивнула. Её пальцы легли на клавиши, извлекли первые, меланхоличные аккорды, задающие тон. Воздух в студии сгустился.

Я закрыла глаза. Перестала видеть лица. Перестала видеть дождь за окном. Я увидела старый радиоприёмник на кухне, который мама когда-то любила слушать. Услышала хриплый шум помех, за которым пробивалась музыка. Музыка, которая обещала, что где-то там, за пределами нашего дома с рыжей дверью, существует другая жизнь.

Я открыла рот. И запела.

Голос с первой же ноты вышел не робким, а приглушённым, сдержанно-мощным. Он вибрировал.

«Not even they can stop me now, boy I'll be flying…»

Я пела о той, кем хотела стать. О свободе, которую даёт твой собственный голос, звучащий в эфире. О том, как страх и боль можно превратить в волны, которые понесут тебя поверх всего.

«Now my life is sweet like cinnamon, like a fucking dream I'm living in…»

Я вкладывала в каждое слово всю свою ярость на Уильяма, всю усталость от ночных побегов, всю нежность к Мэйси, всю дрожь от первого взгляда Кайла и всю острую, непонятную тревогу от взгляда Деклана. Мой голос набирал силу, поднимаясь к кульминации, всё ещё оставаясь под контролем, но в нём уже чувствовалась «история», о которой говорила мисс Элдер.

«I've finally found you… my one… love…»

Последняя нота замерла в воздухе, чистая, чуть вибрирующая, и растворилась в тишине. Я стояла, опустив руки, чувствуя, как грудь тяжело вздымается. В ушах звенело. Я не смотрела ни на кого.

А потом раздался одинокий, чёткий хлопок. Мисс Элдер. Потом ещё один. И ещё. К ней присоединились несколько человек в классе. Это было скорее, уважительное признание.

Я медленно открыла глаза. Мисс Элдер смотрела на меня, и в её стальных глазах светилось редкое, почти незаметное одобрение.

– Спасибо, мисс Локвуд, – сказала она, делая пометку в журнале. – Контроль лучше. Эмоция – настоящая. Продолжайте в том же духе. Следующая.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вернулась на своё место. Колени подкашивались от странной, головокружительной слабости после выброса. Щёки горели. На ноутбук пришло уведомление.

Уведомление от Instagram: «Понравилось вашему первому подписчику: liv.the.hunter».

А под ним – комментарий. Всего один. От того же аккаунта.

«Трещина в ночи видна. Жду продолжения. Грозишься стать моей новой зависимостью. ;)»

Я прикрыла телефон ладонью, чувствуя, как по лицу расползается улыбка. Широкая, настоящая, чуть дрожащая. А в уголках глаз, предательски, выступили горячие слёзы. Слёзы облегчения. Гордости. И дикого, невероятного страха от того, что дверь, наконец, приоткрылась.

Я сделала это. Я спела. И меня услышали.

Я вышла из корпуса Rendall Building, и дождь уже прекратился, оставив после себя чистый, промытый воздух с запахом мокрого асфальта и осенней листвы. Внутри всё ещё пело. Каждая клеточка вибрировала от того, что произошло в студии. Я сделала это.

Солнце, пробивающееся сквозь рваные облака, казалось личным одобрением. Я запрокинула голову, глядя на острые шпили и стеклянные фасады университетских корпусов. Эти башни, которые ещё вчера давили своей чужеродной громадой, теперь выглядели иначе. Не как крепости, куда мне нет хода, а как декорации. Фон для моей собственной, только что начавшейся истории.

Я закружилась на месте, раскинув руки, позволяя ветру трепать мое старенькое пальто. Глупо? Да. Но кто видел? Только голуби да призраки моих страхов, и те, кажется, наконец отступили.

И вот, сделав неловкий, неконтролируемый пируэт, я пяткой попала на мокрый край плитки и поехала назад, потеряв равновесие. Мир накренился. Я уже приготовилась к болезненному встречному знакомству с землёй, зажмурившись.

Но падение не состоялось.

Мои бока резко, но бережно обхватили чьи-то руки. Большие. Твёрдые. Они приняли на себя весь мой вес и мягко вернули меня в вертикальное положение. От этого прикосновения веяло теплом, знакомым запахом – что-то спортивное, чистое, с едва уловимыми нотами дорогого геля для душа и… просто мужского тепла.

Сердце ёкнуло, ещё до того, как я открыла глаза.

Я подняла взгляд и увидела его. Деклан. Он держал меня за талию, его лицо было совсем близко. В глазах лёгкое, смущённое недоумение. И в уголках его губ дрожала самая настоящая, неотрепетированная улыбка. Небольшая, осторожная, но улыбка.

– Привет, Эддисон, – произнёс он, и его голос прозвучал мягче, чем в моих воспоминаниях о библиотеке и его квартире.

Всё внутри перевернулось.

– Привет, Деклан, – выдохнула я, не отрываясь от его взгляда. Его руки всё ещё обнимали мою талию, и я не спешила отстраняться. Он – тоже.

Я внезапно вспомнила его бедро, перевязку, его смущение в ванной.

– Как нога?

Его улыбка стала шире, теплее. В его карих глазах промелькнуло что-то вроде признательности.

– Заживает. Благодаря эксперту.

Мы стояли так, в этом странном, почти объятии, посреди залитой солнцем площади. Мир сузился до пространства между нами, до его рук на моём пальто, до его дыхания, смешивающегося с моим.

И тут этот хрупкий миг разбился.

– Ой-ой-ой! Какая милая картинка!

Голос прозвучал сзади, сладкий, как сироп, и нарочито весёлый. Я вздрогнула, и Деклан мгновенно отпустил меня, отступив на шаг. Его лицо стало каменным, улыбка исчезла, будто её и не было.

Я обернулась. К нам подходила Шарлотта. Она была, как всегда, безупречна: идеальные шоколадные локоны, лёгкое пальто, дорогая сумка. Но её улыбка была слишком широкой, слишком напряжённой. Она смотрела то на меня, то на Деклана, и в её глазах, за фасадом веселья, плескался холодный, ревнивый интерес.

– Привет, вам! – она остановилась рядом, слегка наклонив голову. – Не знала, что вы… дружите. Как мило.

Она произнесла слово «дружите» с такой интонацией, будто это было что-то грязное или смешное.

Я просто кивнула, чувствуя, как вся моя эйфория от пения и от его улыбки утекает сквозь пальцы, сменяясь знакомым, тошнотворным чувством неловкости и стыда. Шарлотта. Его девушка.

Мне нужно было уйти. Сейчас же. Я сделала шаг назад, уже собираясь пробормотать что-то про дела и убежать.

Но что-то внутри, какая-то упрямая, только что окрепшая жилка, заставило меня остановиться. Я резко обернулась и сделала два чётких шага обратно к Деклану. Он смотрел на меня, брови чуть приподняты от неожиданности.

На автомате, почти не думая, я подняла руку и положила её ему на плечо. На правое плечо, которое я знала болело. Под пальто и толстовкой оно оказалось твёрдым, как скала, но при этом… податливым под моим прикосновением. Парадоксальное сочетание силы и уязвимости.

– Лив забрала мою сестру, – сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза, игнорируя присутствие Шарлотты. – И, кажется, она у Кайла. Там же… безопасно?

Вопрос вылетел сам собой. Это была проверка для него. Поймёт ли?

Деклан посмотрел на мою руку на своём плече, потом снова поднял глаза на меня. Его каменное выражение смягчилось. Уголки губ снова дрогнули.

– Да, – ответил он просто и твёрдо. – Там безопасно. Вы можете… можете там остаться на ночь, если нужно.

Его «вы» прозвучало как формальность, за которой скрывалось что-то другое. Предложение. Убежище.

И тут до меня дошло. Если мы остаёмся у Кайла, мне нужны вещи. Пижама, зубные щётки, смена одежды для Мэйси. Сейчас самое время, пока мама… пока Уильям, возможно, ещё не пришёл.

Мысль пронеслась молнией, вытесняя неловкость.

– Тогда… тогда я заеду домой. Быстренько. Заберу наши вещи, – сказала я уже более решительно, убирая руку с его плеча. Его тепло ещё оставалось на моих пальцах.

Я кивнула ему, потом – на мгновение встретившись взглядом с ледяными глазами Шарлотты – повернулась и почти побежала по направлению к остановке, не оглядываясь.

Нужно было торопиться. Заскочить домой, схватить самое необходимое и – прочь. В безопасное место. Где, как оказалось, меня уже ждали. Пусть даже я сама ещё не совсем понимала, кто именно и почему.

Я влетела в прихожую нашего дома на Сагарбрук-драйв, ещё не остывшая от бега и от странного, тревожного возбуждения после встречи с Декланом. Ключ повернулся в замке с громким щелчком, и я толкнула дверь, ожидая привычной тишины или, на худой конец, всхлипываний из-за двери маминой комнаты.

Но первое, что ударило в нос, – тяжёлый, сладковато-кислый запах. Запах испорченного вина, томатного соуса и чего-то ещё… металлического, острого.

Я замерла на пороге. В гостиной, прямо на потёртом ковре у дивана, темнела небольшая, почти чёрная капля. Капля крови, уже подсохшая по краям, но липкая и яркая в центре. Мой взгляд метнулся к столу. На нём две пустые картонные коробки от пиццы, смятые, в застывших жирных пятнах. И рядом, как памятники безумию, – четыре пустые бутылки дешёвого красного вина.

Лёд пробежал по спине.

– Мам? – крикнула я, и голос прозвучал слишком громко. – Мэ…

Слово застряло в горле. Из тени на лестнице, ведущей на второй этаж, отделилась фигура.

Он спускался медленно, неспешно, как хозяин. Уильям. Он казался ещё тоньше и костлявее, чем в моих воспоминаниях. Его лицо было небритым, кожа – сероватой, болезненной. Глаза маленькие, свиные, блуждающие, но сейчас они были пристально, липко устремлены на меня. На нём были мятые, грязные джинсы и растянутая футболка с каким-то стёршимся логотипом. От него несло потом, перегаром, дешёвым табаком и сладковато-гнилостным запахом, что висел в воздухе.

Он дошёл до последней ступеньки и остановился, блокируя путь наверх. Его губы растянулись в беззубой ухмылке.

Я застыла, как кролик перед удавом. Всё внутри кричало: Беги! Но ноги были прикованы к полу. Неужели он… уже тут?.. И где мама?

Уильям сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он подошёл так близко, что его запах стал удушающим. Он наклонился к моему уху. Его дыхание было горячим и вонючим.

– Твою маму… хватило лишь на два раза, – прошептал он сиплым, скрипучим голосом. – А на сколько… хватит тебя, Эдди-детка?

И прежде чем я успела среагировать, он провёл влажным, шершавым языком по краю моей мочки уха.

Отвращение и ярость, горячие и слепые, вырвались наружу с таким сильным толчком, что страх отступил на секунду.

– УБЛЮДОК! УЙДИ ОТ МЕНЯ! – я крикнула что есть мочи и, собрав все силы, ударила его ладонями в грудь.

Он отшатнулся, больше от неожиданности, чем от силы удара, и закашлялся. Этой секунды мне хватило. Я рванула прочь, в сторону кухни, но он перегородил путь. Я метнулась обратно, в гостиную. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется наружу. В ушах стоял звон.

Я вбежала в гостиную и на миг застыла, уставившись на диван. Всё его коричневое, потрёпанное полотно было залито тёмными, ржавыми разводами. Целая лужа запёкшейся, почти чёрной крови пропитала подушки. Кровь была и на полу под ним.Так много крови.

Мама.

Мысль была ледяной и пустой. Я засмотрелась, застыла в ужасе, пытаясь осознать масштаб кошмара.

– Запудриваешь ей мозги… – раздался позади меня хриплый шёпот. – Не даёшь стать счастливой… со мной…

Я обернулась, но было уже поздно. Он схватил меня за волосы у самых корней, с такой силой, что в глазах потемнело от боли. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но он рванул меня назад и со всей дури швырнул головой в стену рядом с дверным косяком.

Глухой, костяной удар. Белая вспышка боли. Мир поплыл, зазвенел. Я сползла по стене на пол, не в силах удержаться на ногах. Во рту был вкус меди. Я попыталась поднять руку, дотронуться до затылка. Пальцы встретили что-то мокрое, тёплое и липкое. Я отвела руку перед лицом. Вся ладонь была в алой, свежей крови.

– Вот… так-то лучше… – пробормотал он, стоя надо мной, его тень накрыла меня целиком.

Он наклонился и ударил меня снова. Кулаком в бок. Потом – ногой, когда я скрючилась, пытаясь защитить живот. Боль взрывалась внутри белыми горячими звёздами. Я не могла крикнуть. Не могла дышать. Я не могла двигаться. Всё тело превратилось в одну сплошную, оглушающую боль.

Через пелену в глазах я видела, как он нависает надо мной. Его руки, грязные, с обломанными ногтями, потянулись ко мне. Он стал стаскивать с меня пальто, рывком расстегнул и стянул джинсы. Его прикосновения были оскверняющими, словно ползали по коже слизни. Я пыталась вырваться, но мои конечности не слушались, они были тяжёлыми, чужими.

Свитер зацепился за голову, и когда он дёрнул его, мир на секунду погрузился в темноту ткани, а потом снова возник – расплывчатый, наклонный. Я лежала на боку на холодном полу гостиной, в одних трусах и растянутой футболке. Голова безумно гудела, в висках стучало.

Он опустился на колени рядом, его дыхание стало частым, возбуждённым. Его рука, холодная и костлявая, легла мне на живот, под футболку.

В последнем усилии я повернула голову, уткнувшись лицом в пыльный ковёр. Перед глазами, в сантиметрах от носа, растекалась моя кровь. Она казалась огромной лужей. Тёмной. Бездонной.

Его пальцы впились в кожу живота.

А потом… ничего. Только эта лужа перед глазами. Тёмная. Тихая. Она плыла, увеличивалась, пока не поглотила всё: боль, страх, отвращение, звон в ушах, его тяжёлое дыхание. Всё растворилось в этой беззвучной, чёрной воде.

Последнее, что я почувствовала – это был холод пола под щекой. И далёкий, чужой звук – наверное, стук собственного сердца. Или хлопок захлопывающейся где-то очень далеко двери.

Глава 16. Фрагменты

Эддисон

Сознание вернулось медленным,