Сокрушить Эддисон

Том Нортон

Сокрушить Эддисон

От автора

ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это история о очень реальной тьме. На её страницах вы столкнётесь с отголосками настоящей боли: домашним насилием, зависимостью, жестокостью и травмами. Если эти темы могут задеть ваши раны – пожалуйста, берегите себя. Эта книга написана для людей, не боящихся смотреть в лицо сложным истинам.

С любовью,

Том Нортон :’)

СОКРУШИТЬ ЭДДИСОН

Эта книга посвящается моим старым друзьям.

Тем, с кем когда-то было по-настоящему хорошо,

и чьи голоса до сих пор звучат у меня в голове.

Вы стали частью этой истории – Декланом,

Эддисон, Лив, Кайлом, Ройси,

Маркусом, Лахланом и Шарлоттой.

Спасибо за время, которое мы прожили вместе.

Я сохраню его здесь.

:’)

Пролог

Деклан

Я всегда знал, как контролировать пространство вокруг себя. На поле, в университете, в этом огромном, пустом доме родителей – я был капитаном. Но сейчас, замирая на пороге собственной спальни, я чувствовал, как привычный контроль рассыпается в пыль.

Эддисон сидела на краю моей кровати.

В полумраке её тонкий белый топ казался почти призрачным, а распущенные светлые волосы рассыпались по плечам, ловя редкие блики света. Она выглядела здесь такой хрупкой и одновременно такой… настоящей. Непрошеный гость, который за несколько дней умудрился перевернуть всё, во что я верил.

– Прости, – она вскочила, и в её голосе я услышал смесь гордости и страха, которую так отчаянно хотел приручить. – Я просто… зашла не подумав. Я ухожу.

Она рванулась к двери, но моё тело сработало быстрее разума. Я просто протянул руку. Мои пальцы сомкнулись на её талии – мягко, но так, чтобы она не смогла сделать ни шагу.

Чёрт.

Прикосновение обожгло меня сквозь тонкую ткань её одежды. По пальцам прошёл разряд, от которого сердце, привыкшее к размеренному ритму тренировок, пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Она замерла. Я чувствовал, как она перестала дышать под моей ладонью.

– Стой, – мой голос прозвучал низко и хрипло, выдавая всё то напряжение, которое я копил внутри. – Не уходи.

В её глазах, ставших в темноте почти чёрными, отражалась целая вселенная – её израненная жизнь, её сила, её Мэйси и всё то, от чего я клялся её защитить. В этот момент я понял: сокрушить Эддисон – значит сокрушить самого себя.

Я медленно отпустил её талию, давая ей выбор, которого у меня самого уже не осталось.

– Хочешь… посмотреть фильм?

Я знал, что это плохая идея. Сидеть с ней на одной кровати, в тишине ночи, чувствуя запах её шампуня с нотками малины и лаванды. Но в ту секунду мне было плевать на правила.

Потому что она была здесь. И она была моим единственным спасением от самого себя.

Глава 1. Дождь в Гиллмоссе

Август 2021 годаЭддисон

Дождь в Ливерпуле – это не погода, а состояние. Он сеется мелкой, колючей пылью, которая за минуту пропитывает всё насквозь. Я шла по Сагарбрук-драйв, уткнувшись взглядом в трещины на асфальте, под свинцовым небом. В ушах гремела какая-то агрессивная гитарная музыка, которую я включила на максимум, чтобы не слышать скрип своих же мыслей. Наушники уже не спасали – один хрипел, пропуская влагу и реальность.

Дом номер 22 не выделялся ничем, кроме особой, знакомой до тошноты унылости. Крошечный кирпичный ящик, втиснутый между такими же. Краска на двери облупилась, будто дом линял от сырости. Я толкнула дверь плечом – она всегда заедала.

Планировка была такой, что, стоя в прихожей, ты видел всё. Прямо – гостиная, она же столовая, она же всё. Справа – лестница-кладовая, ведущая наверх к двум спальням и вечно протекающему потолку в ванной. Слева – кухонный уголок, отделенный узкой стойкой. Всё было тесным, приземистым, будто давило сверху. Воздух был пропитан старым чаем, сыростью и чем-то кислым.

И вот в этой серой коробке сияло солнце.

Мэйси сидела, поджав ноги, на продавленном диване цвета горчицы. Луч позднего, пробившегося сквозь тучи солнца падал прямо на неё, превращая её каштановые волосы в медный ореол. Она что-то увлеченно рисовала на обороте старого счета, кончик языка от усердия выглядывал из уголка рта. Увидев меня, она подняла голову, и её лицо расплылось в такой широкой улыбке, что у меня на секунду перехватило дыхание. Вот она – моя живая, хрупкая, невероятно важная.

– Эдди!

Я подняла палец к губам: «Тихо». Кивнула на потолок.«Мама спит?»– спросила я беззвучно.

Мэйси поняла, кивнула, и её улыбка чуть померкла. Я сняла промокшие насквозь кеды, и тут же споткнулась о пустую стеклянную бутылку из-под дешевого вина, которая с глухим перекатом ушла под диван. За ней виднелась вторая. И третья. Они стояли у ножки стола, немые свидетельства вечера, который мама провела в попытке утопить свои тихие демоны. Обычный вторник.

В горле встал ком усталой привычки. Снова. Я собрала бутылки, стараясь не греметь, и отнесла в мусорное ведро на кухне. Руки сами знали, что делать.

– Что рисуешь? – спросила я уже вслух, подходя к дивану.

– Наш дом, – Мэйси гордо показала листок. На нем был нарисовано нечто похожее на пряничный домик, с трубой, из которой вился дым, и огромным, похожим на подсолнух, солнцем. Рядом с домом две палочки-человечка держались за руки. Подпись корявым детским почерком: «Я и Эдди».

Щемящее тепло расползлось по груди, тут же смешавшись с горечью. Ей нужен был этот дым из трубы. Нормальность.

– Красиво, – выдавила я, гладя ее по волосам. – Знаешь, что? У меня идея. Давай сделаем этот дом еще уютнее. Испечем пирог.

Ее глаза округлились, будто я предложила полететь на луну.

– Правда?

– Правда. Пойдем, посмотрим, что у нас есть.

На кухне началась наша бедная магия. Холодильник гудел, как умирающий шмель. Внутри – полпачки самого дешевого маргарина, три яйца, пакет муки и банка абрикосового джема с ценником «Специальное предложение». Значит, скоро истечет срок.

– Это будет пирог «Ух-ты!», – объявила я, ставя на стойку старую миску. – Потому что «Ух-ты, как мы это сделали!».

Мы действовали как слаженная, тихая команда. Я растирала маргарин с горсткой сахара (экономили), Мэйси, стоя на табуретке, с серьезностью разбивала яйца, стараясь не уронить скорлупу в тесто. Муку мы просеивали через дуршлаг – настоящее сито потерялось еще при переезде. Наш венчик был вилкой. Бедность – это постоянный мысленный расчет, это превращение «почти ничего» в «кое-как».

Тесто получилось комковатым, но Мэйси уже смазывала последние капли джема на дно единственной тортовой формы, сколоченной из тонкого алюминия и погнутой по краям.

– Теперь самое важное, – прошептала я. – Нужно добавить секретный ингредиент.

– Какой? – ее глаза блестели.

Я обняла ее за тонкие плечи и легонько тряхнула.

– Радость. Её не жалеть. Давай вместе.

Мы стали прыгать вокруг стола, топать ногами и смеяться беззвучно, как сумасшедшие, чтобы не разбудить маму наверху. Наше маленькое колдовство против серости, против пустых бутылок, против мира, который был слишком велик и холоден для нас двоих.

Когда пирог отправился в духовку, мы сели на пол у ее дверцы, подстелив себе старые свитера. Сквозь замутненное стекло было видно, как тесто медленно поднимается. Запах сладкой выпечки начал вытеснять запах сырости и тоски.

Мэйси прижалась ко мне головой.

– Эдди, а он будет вкусным?

– Самый вкусный на свете, – ответила я, глядя на отражение нашего с ней силуэта в черном стекле духовки. Две фигурки в маленькой, нагревающейся коробке, посреди большой, холодной коробки.

Пирог съели за просмотром старого мультфильма на ноутбуке с треснувшим экраном. Он был суховат по краям и слишком сладок посередине, но для Мэйси это был шедевр. Теперь она лежала на животе на коврике, подложив под подбородок старую подушку, и шепотом читала вслух книжку из школьной библиотеки. Я собирала крошки, смывала с формы засохшие капли джема, вытирала липкую столешницу. Каждая минута тишины была подарком, и я боялась пошевелиться, чтобы ее не спугнуть.

Но тишину спугнула она.

Скрип ступеней был медленным, тяжелым. Сначала в дверном проеме показалась рука, опершаяся о косяк, а потом и она вся.

Мама.

Её длинные каштановые волосы, такие же, как у Мэйси, висели спутанным занавесом. Лицо было странным, веки набухшими, будто она плакала во сне или просто не могла до конца проснуться. Кожа на скулах выглядела полупрозрачной и тонкой, как бумага. Она стояла в своих выцветших флисовых штанах и растянутой кофте, обнимая себя за плечи, и смотрела на нас пустыми, карими глазами. В них была только глубокая, тонущая усталость. Она казалась не на свои сорок с небольшим, а на все шестьдесят. Разбитый сосуд, из которого давно вылилось всё живое.

«Гость» еще не приходил. Но ее вид, эта тихая, отечная обреченность, были предвестником. Знаком, что где-то в ее теле или в ее сжатой в комок душе снова нарастала боль, бессилие, отчаяние. И скоро ей потребуется проверенный, дешевый способ их заткнуть. А за способом придет и тот, кто его приносит.

Ненависть поднялась во мне горячей, едкой волной. Ненависть к ее слабости, к этому вечному ожиданию удара, к тому, что мне в четырнадцать лет пришлось быть взрослее собственной матери. Но под ней, на самом дне, шевелилось что-то крошечное и щемящее – обрывок памяти, где эти руки были теплыми, а этот голос пел колыбельную. Та любовь, которая должна быть. И от этого противоречия становилось только больнее.

– Ты чего встала? – мой голос прозвучал резко.

Она вздрогнула, медленно перевела взгляд на меня.

– Воды попить.

– На кухне бардак, – соврала я, потому что уже почти всё убрала. Просто не хотела, чтобы она здесь была. Не хотела, чтобы Мэйси видела ее такой. – Иди ложись.

– Эддисон… – она начала, и в ее голосе зазвенела знакомая нота – начало оправданий, жалоб.

– Всё, мам. Иди спать. Тебе надо.

Я отвернулась к раковине, демонстративно гремя посудой. Давя на нее молчаливой агрессией, стеной из шипов. Это был единственный язык, который она, казалось, понимала в такие моменты.

Я чувствовала, как она еще мгновение постояла, беззвучно открывая и закрывая рот, а потом, пошаркав тапочками, поплелась обратно наверх. Ее капитуляция была горькой победой.

– Мэй, спать, – сказала я, не оборачиваясь.

– Я дочитаю главу…

– Сейчас же.

Она послушно захлопнула книгу. Я выключила свет на кухне, взяла ее за руку и повела по скрипучей лестнице в нашу общую комнату. Это было крошечное помещение под самой крышей, где с одной стороны стояла моя узкая кровать, а с другой – ее, застеленная детским постельным бельем с пони. Между ними – один общий комод, на котором жили наши вещи.

Мэйси полезла в пижаму, а потом подошла к двери. На обратной стороне висел отрывной календарь с видами Лейк-Дистрикта – подарок из благотворительной лавки прошлого Рождества. Она посмотрела на циферблат моих будильников-ракушек.

– Ого, – тихо сказала она. – Уже полночь!

Она потянулась и оторвала верхний листок. Бумага отшелестела, упав в пакет для мусора.

Теперь на календаре открывалась новая дата.

26 августа. Понедельник.

Последняя неделя августа. Скоро университет, новые-старые проблемы, холод. И этот дом, который мог взорваться в любой момент.

– Значит, сегодня окончательно стартует последняя неделя августа, – пробормотала я себе под нос, гася свет.

– Что, Эдди?

– Ничего, солнышко. Спи.

Я легла и уставилась в потолок, слушая, как её дыхание становится ровным и глубоким. За стеной было тихо. На этот раз. Но часики тикали. И я не знала, сколько времени у нас осталось.

Глава 2. Бордовые туфли

Эддисон

Шесть дней, они прошли, как одно долгое, напряженное дыхание. Шесть дней ожидания, тихих вопросов Мэйси о школе и моих собственных, грызущих изнутри. Шесть дней я металась между диким, невероятным восторгом и леденящим живот страхом.

Сейчас, в вечерней тишине воскресенья, я стояла посреди гостиной перед диваном и гладила школьную форму для Мэйси. Маленькая серая юбка, голубые гольфы, белая блузка. Утюг шипел, выпуская облачка пара, которые растворялись в прохладном воздухе. Мысленно я уже была там.

Завтра. Понедельник. Ливерпульский университет. Элитный, с историей, с высокими воротами и людьми, у которых жизнь всегда была «с вариантами». Людьми, чьи родины не пахли плесенью и отчаянием. Я представляла их: уверенных, с прямыми спинами, с легким смехом, который звучит как денежная купюра, шелестящая в кармане. Мне будет страшно. Страшно до тошноты. Страшно открыть рот и выдать свой акцент с севера, страшно сделать не тот шаг, надеть не ту вещь, выдать своим видом, что я здесь – непрошенный гость, пробравшийся по контрабандной тропе гранта.

Но.

Это было огромное, жирное «НО».

Я поступила. На полный грант. Направление «Искусство и медиа». Мне не нужно было выбирать между учебой и работой в супермаркете, чтобы платить за обучение. Этот шанс выпал раз в жизни, и я его поймала. Это была моя лодка, мой единственный билет из этого болота.

Я положила утюг, закончив с гольфами, и потянулась к своему собственному, уже отглаженному комплекту, висевшему на спинке стула. Белая, чуть жёсткая блузка. Бордовая плиссированная юбка до колена. И туфли. Туфли на небольшом, устойчивом каблуке, того же тёмно-бордового оттенка. Цена этого скромного набора была отвратительна.

Всплыло воспоминание, резкое и неспроста. Несколько недель назад. Один из «гостей» мамы. Под кайфом, глаза стеклянные, движения рваные. Он нюхал что-то с журнального столика, а мы с Мэйси, замершие на лестнице, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Он вдруг поднял голову, поймал наш взгляд. И в его глазах мелькнул панический, животный страх. Страх свидетелей. Страх перед этими двумя девочками, которые могли всё рассказать.

«Эй, эй, девочки, – забормотал он, суетливо пряча пакетик. – Не надо ничего… Я… Куплю вам что хотите, окей? Всё что хотите! Мороженого! Игрушек!»

Мама в этот момент была в отключке наверху. Мир сузился до его перекошенного лица и Мэйси, которая тихо плакала от страха.

«Форму, – выдавила я тогда, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужна новая форма для университета. И продукты. Чтобы на неделю хватило».

Он, ошеломленный, просто кивнул. На следующий день привез пакеты. Форма была чуть великовата, «на вырост», но это была новая форма. И в пакетах были макароны, тушёнка, печенье, молоко. Неделя сытости. Больше он здесь не появлялся. Наверное, наша молчаливая сделка и наш испуганный вид оказались для него слишком жуткими.

Эти туфли, эта юбка – были напоминанием о том, что даже в самом унизительном положении можно выторговать кусочек будущего. Пусть и такой ценой.

– Эдди?

Я вздрогнула. Мэйси стояла в дверях, в своей пижамке. Она смотрела на мою висящую форму.

– Ты завтра уходишь рано?

– Да. Очень рано.

– Ты… красиво будешь выглядеть, – сказала она застенчиво.

Я подошла, обняла её.

– А ты – самая умная девчонка в своей школе. Не забывай.

– Обещаешь, что вечером всё расскажешь? Про университет?

– Обещаю. Каждую деталь.

На кухне скрипнула ступенька. Мама. Она вошла в гостиную, опираясь о дверной косяк. Выглядела немного собраннее, чем неделю назад, но в глазах всё та же глубокая усталость. Она молча посмотрела на меня, на форму, и в её взгляде мелькнуло что-то сложное. Как будто она увидела незнакомца в своём доме.

– Завтра, значит, – тихо сказала она.

– Завтра, – кивнула я, не в силах добавить что-то ещё.

Между нами повисло всё невысказанное, вся обида и вся та капля любви, что должна была быть.

Она постояла ещё мгновение, потом, без слов, повернулась и пошла наверх. К своему вечному сну или бодрствованию в кошмаре.

Я забрала свою форму, аккуратно сложила её на стуле в нашей с Мэйси комнате. Завтра я надену её и стану кем-то другим. Ненадолго. Студенткой. Мечтательницей. Девушкой, у которой есть шанс.

Дождь барабанил по крыше, не переставая. Я сидела на кровати, поджав ноги, и вцепилась в карандаш.

Передо мной лежала тетрадь цвета лаванды. На обложке, выведенным серебристой гелевой ручкой, было слово: “ghostin”. Внутри – обрывки стихов, строчки, которые приходили в голову ночью, смутные образы. А сейчас – чистая страница, которую должна была заполнить новая песня. «Get Yourself Back Up». Название висело во мне уже месяцами, как мантра, как приказ самой себе. Но слова не шли. Они разбивались о внутреннюю стену, возведенную страхом и усталостью. Мелодии не было и в помине – только смутный гул в груди, похожий на этот дождь. Я зажмурилась.

Надеюсь, в универе есть нормальная студия. С микрофоном, который не хрипит. С тишиной.

Мысль об альбоме, настоящем, записанном, была настолько огромной и несбыточной мечтой, что от нее буквально перехватывало дух. Я представляла себя в наушниках перед стеклом, за которым сидит звукорежиссер…

СКРЕЕЕЕЖ!

Резкий, пронзительный звук врезался в грохот дождя – скрежет шин по мокрому асфальту, слишком близко. Потом – громкие, грубые мужские выкрики. Не разобрать слов. Адреналин ударил в виски. Сердце застучало о ребра. Я замерла, слушая.

Машина, сорвавшись с места, с воем умчалась. На секунду воцарился только шум ливня. А потом – смех. Он быстро стих, растворившись в отдалении.

И следом, прорезая ночь, донесся крик. Крик чистой, животной боли, захлебывающийся и короткий.

– Как, сука, больно!

Я вздрогнула, карандаш выпал из пальцев. Мгновенная мысль: алкаш. Подрались. Не моё дело. Я подползла к окну, протирая ладонью запотевшее стекло. Сквозь водяные потоки почти ничего не было видно, только размытые желтые пятна фонарей и темную массу, лежащую на тротуаре прямо напротив нашего дома. Не шевелится.

Ладно. Наверняка какой-то алкаш. С ним разберутся. Или не разберутся.

Я отползла обратно к кровати, схватила тетрадь. Попыталась снова вглядеться в чистый лист. «Get yourself back up…» Ничего. Только образ темного силуэта на мокром асфальте. Капли дождя, падающие на неподвижное лицо.

Прошла минута. Две. Мозг, предательский и приученный постоянной тревогой, начал рисовать картины: А если не алкаш? А если сбили? А если он там лежит с переломом, и теряет сознание? От переохлаждения можно умереть. Твою ж мать.

Проклятая совесть, эта обуза, которую я таскала на себе вместо брони, оказалась сильнее страха и усталости. Со стоном я швырнула тетрадь на кровать, натянула старые кеды на босу ногу, накинула дешевый тонкий дождевик, который промокал за пять минут, и выскочила из дома.

Дождь обрушился на меня сразу, хлестко и холодно. Я подбежала к тому месту. Он лежал на спине, раскинув руки, глаза закрыты. Дождь хлестал ему прямо в лицо, стекал с ресниц, заливал полуоткрытый рот.

И он был… красивый. Четкие, темные брови, высокие скулы, губы с чувственным изгибом, даже сейчас, в гримасе. Темно-русые, почти каштановые волосы, намокнув, завились мелкими кольцами на лбу. И тело… Даже в таком состоянии видно, что он не просто высокий (мой рост ему, наверное, до груди), а мощный. Широкие плечи, растянутые мокрой белой футболкой, на которой было написано вызывающее «suck it. lick it.», и крепкие ноги в коротких спортивных шортах.

– С тобой все хорошо? – прокричала я сквозь шум дождя, присаживаясь на корточки.

Он медленно повернул голову. Его глаза открылись. Глубокие, темно-карие, почти черные в этом свете. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но он уставился на меня, и уголок его рта дрогнул.

– Твою ж мать… – прохрипел он, и в голосе послышалось что-то вроде изумления. – Какая ты красивая. Ангел…

Он подавился потоком воды, хрипло закашлялся.

– Ангелок, – выдохнул он, когда кашель стих. – У тебя не будет стаканчика воды?

В голове пронеслись варианты со скоростью пули:

1. Пустить домой незнакомого, явно нетрезвого, да еще и сбитого с толку парня. Идиотизм чистой воды.

2. Развернуться, уйти, забыть этот бред как страшный сон.

3. …А он может умереть тут, под моим окном. И это будет на моей совести.

Я вздохнула, приняв глупейшее решение в своей жизни.

– Вставать можешь?

– Ща попробую…

Я просунула руку под его спину, пытаясь помочь ему сесть. Он оказался невероятно тяжелым, мускулистым грузом. С горем пополам, он встал на ноги, шатаясь, почти всей своей массой опираясь на меня. Я, коротышка, едва удержала равновесие под этой горой мокрого мяса и горячей кожи. Ну ни хрена ж себе.

Я почти втолкнула его в прихожую, оставляя за собой мокрый след. Усадила на стул на кухне. Он сидел, сгорбившись, дрожа крупной дрожью. Я налила стакан воды из-под крана, сунула ему в руку. Его пальцы дрожали так, что вода расплескивалась.

– С-спасибо, – он отпил большими глотками, поставил стакан. Потом поднял на меня мутный, но осознающий взгляд. – Извини. Так ворвался… Я сейчас, наверное, пойду.

Он попытался встать, но его снова затрясло.

– Не уходи, – сказала я резко. – Ты дрожишь, ты промок. Отогрейся хотя бы. Минут десять.

Он посмотрел на меня, и его лицо внезапно изменилось. Краска сбежала, оставив бледность. Глаза округлились.

– Ой, – только и успел он сказать.

И его вырвало. Фонтаном. Прямо на кухонный стол, который я только сегодня мыла.

ТВОЮ Ж МАТЬ!

Я отпрыгнула назад, как ошпаренная. Отвращение и ярость поднялись комом в горле.

– Ванная! Немедленно! – закричала я, хватая его за мокрый рукав и почти волоком таща через гостиную к маленькой комнатке с унитазом. – Там! Целься в дырку!

Я захлопнула дверь перед его бледным, несчастным лицом и, сжав кулаки, вернулась на кухню. Передо мной была лужа полупереваренной… чего-то. И пахло. Пахло ужасно.

Я отдраивала стол, пол и даже стены с таким упорством, будто хотела стереть саму память об этом вечере. От запаха першило в горле. Я открыла форточку нараспашку, и в кухню ворвался ледяной, мокрый ветер, но это было лучше, чем эта вонь.

Когда всё было закончено, а тряпки отправлены в ведро с хлоркой, дверь в ванную тихо скрипнула. Он вышел.

Парень, которого я втащила с улицы, выглядел совершенно иначе. Его лицо, теперь чистое, было залито густым румянцем смущения, доходящим до кончиков ушей. Он стоял, опустив голову, огромный и неловкий в моей крошечной прихожей. И я увидела главное изменение: его волосы, начав сохнуть, оказались светлыми. Почти белыми, пшеничными блондин, который в мокром виде темнел. Они вились мягкими, непослушными прядями. Это делало его лицо моложе и как-то беззащитнее, контрастируя с широкими плечами.

– Я… я не знаю, что сказать, – начал он, голос у него хриплый.

– Не говори ничего. Садись.

Я заполнила чайник водой.

– Чай будешь?

Он кивнул и осторожно опустился на стул, будто боялся сломать его.

Когда я поставила перед ним кружку с дешевым пакетированным чаем, он снова начал:

– Прости, правда, я не хотел… Это ужасно. Я…

– С кем не бывает, – отрезала я, садясь напротив со своей кружкой.

– Меня зовут Кайл, – наконец произнес он, глядя в свою кружку. – Мне 20 лет.

Что-то в его тоне – эта смесь вины и детской непосредственности – заставило меня хихикнуть.

– Меня зовут Эддисон. Мне 18.

Он поднял на меня взгляд, и в его карих глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Потом я окинула взглядом его мокрую, грязную футболку и шорты.

– Ладно. Снимай свою одежду.

Он замер, и смущение на его лице сменилось настороженностью. Он отодвинулся на стуле.

– Послушай, я не хочу тебя… Я не такой, – пробормотал он, и по его шее пополз новый румянец.

Я посмотрела на него с ледяным, уставшим презрением.

– Красавчик, расслабься. Я постираю твоё шмотье. Оно воняет рвотой и улицей. Домой поедешь утром, в чем-нибудь сухом.

Он понял, кивнул, покраснев еще сильнее. Неловко, отвернувшись к стене, он стянул мокрую футболку. Потом встал и снял шорты. Я отвела глаза, уставившись в раковину, но периферийное зрение уже зафиксировало мощный торс, рельеф пресса, сильные ноги. И красные боксеры, которые обтягивали его более, чем следовало бы, очерчивая внушительную выпуклость.

Задача номер один: не смотреть туда. Я впилась взглядом в трещину на кафеле.

– Вот, – он скомкал мокрую одежду в руках, протягивая мне, стараясь прикрыться другой рукой.

Я взяла её, не глядя на него, и швырнула в стиральную машину-малютку, которая стояла под стойкой.

– Сиди. Пей чай. Не двигайся.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, ощущала нелепость и напряженность всей ситуации. В моем доме, в кромешной ночи, сидел полуголый незнакомый блондин с телом греческого бога и манерой запуганного щенка.