Сокрушить Эддисон

– Вот именно. Поэтому цветы. Просто… спасибо, Эддисон.

– Ладно, не за что, – я потупила взгляд, внезапно смущённая. – Чай хочешь?

– Чай было бы отлично. Если не затруднит.

Я кивнула, встала, чтобы поставить чайник. Чувствовала его взгляд на своей спине.

– Ты сегодня в универ ходила? – спросил он.

– Ага.

– И как?

– Страшно. Большой. Чужой. Но… интересно.

– Похоже на мои первые тренировки в основной команде. Все огромные, злые, а ты думаешь: «Боже, я сейчас умру». А потом привыкаешь. И даже начинаешь получать кайф.

Я обернулась, с удивлением глядя на него. Он сказал это так, будто прочитал мои мысли.

– Надеюсь, – тихо сказала я.

– А чем ты в свободное время занимаешься? – спросил он, отхлебнув из кружки. – Кроме того, что спасаешь промокших идиотов с улицы, конечно.

Я покраснела, вертя в пальцах свою пустую чашку.

– Ну… я… пою.

Сказала это так тихо, что почти прошептала. Признаться в этом кому-то, кроме Мэйси, было странно и страшно. Как будто я вытащила наружу что-то хрупкое и незащищённое.

– Серьёзно? – его лицо озарилось искренним интересом. – Это же круто! А где? В хоре или…?

– Нет, – я покачала головой, глядя на стол. – Нигде. Просто… для себя. Иногда Мэйси слушает. Больше никому не показывала. Не знаю, что с этим делать и кому это вообще нужно.

Кайл наклонился вперёд, положив локти на стол. Его выражение стало сосредоточенным, деловым.

– Слушай, это же потрясающе! В наше время – золотой век для такого. Можно же создать страничку. В инсте (принадлежит "Meta"и запрещена на территории Российской Федерации)или тиктоке, неважно. Постить туда отрывки, тексты песен, может, даже просто фотки с мыслями о музыке. Это будет успех, уверен!

Его энтузиазм был таким заразительным и таким… чужим. Он говорил о вещах, которые казались мне из другой галактики. Страничка. Подписчики. Успех. Для меня успех – это накормить Мэйси и не сойти с ума.

– Я не знаю, – неуверенно пробормотала я. – Это же… очень публично.

– Можно начать с малого! Анонимно, если хочешь. Просто…

В этот момент у него в кармане зажужжал телефон. Кайл вздрогнул, как будто пойманный на чём-то, и нервно полез в карман джинсов, чтобы вытащить его. Движение было резким – из кармана вместе с телефоном выскользнула и упала на пол пластиковая карта и маленькая ламинированная карточка.

Я машинально наклонилась, чтобы поднять. Карта была кредитной. А на ламинированной карточке я увидела знакомый логотип и надпись: «The University of Liverpool», а ниже имя: Kyle Sinclair, студенческий номер и фотография, на которой он улыбался той же беззаботной улыбкой.

Лёд пробежал по спине. Я подняла на него глаза, всё ещё сжимая карточку в руке.

– Ты… учишься там?

Но он уже поднёс телефон к уху, его лицо мгновенно преобразилось, смягчившись. Он отвернулся к стене, прикрыв рот ладонью, но его голос, тихий и невероятно тёплый, был слышен.

– Привет. Да, всё в порядке… Просто зашёл к знакомому… Нет-нет, ничего серьёзного… Тебе лучше? А я как раз хотел спросить… Да, конечно, заеду. Обязательно. Держись там. Пока.

Он говорил ласково, с такой интонацией, которую я никогда не слышала, обращенной к себе. Он кивнул мне, извиняясь за прерванный разговор, и снова улыбнулся, но теперь эта улыбка казалась мне далёкой, словно он уже мысленно был не здесь.

Я молча протянула ему студенческий и кредитку. Он сунул их обратно в карман.

В голове у меня всё смешалось.

Радоваться? Он учится в том же университете. У нас есть что-то общее. Он сидит на моей кухне и говорит о моих песнях так, будто в них действительно может быть что-то стоящее.

Горевать? Он учится в том же университете. Он – часть того блестящего, пугающего мира, куда я вползла по гранту. Он регбист. И самое главное – он только что ласково говорил по телефону, явно с девушкой, находясь в доме у едва знакомой девушки, которая видела его в одних трусах.

Он не сделал ничего плохого. Но этот звонок, эта карточка – они опустили меня с небес обратно на землю.

– Извини, это… одна подруга, – сказал он, поймав мой взгляд. – Неприятности.

– Тебе, наверное, пора, – сказала я, уже вставая и отодвигая стул.

– Да, пожалуй, – Кайл тоже поднялся, его высокая фигура словно заполнила собой всё пространство крошечной кухни. – Спасибо ещё раз. За чай. И за терпение.

Мы прошли в прихожую. Я держалась на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди, но он, улыбнувшись, сделал шаг вперёд и снова обнял меня. Но на этот раз я вся сжалась внутри. От этого тепла, от простоты жеста, от контраста с тем, что было минуту назад.

– Зачем? – вырвалось у меня, и голос прозвучал тише, грустнее, чем я хотела. – Зачем обнимаешь? И зачем вообще цветы принёс? Ты только что общался с тем, кто тебе явно небезразличен. Ты… идешь налево?

Кайл отпустил меня и отступил на шаг. Его улыбка потухла, а в карих глазах появилась тень печали, которая, казалось, не шла этому солнечному великану.

– Эддисон, – сказал он мягко. – Я просто любезен с тобой. Потому что ты была любезна со мной. Мне было бы приятно, если бы кто-то в моё время тоже протянул руку в этом огромном мире. Особенно в этом универе. – Он кивнул в сторону, будто университет был прямо за стеной. – Там в одиночку… сложно. А по телефону… это Лив. Моя лучшая подруга. Она не моя девушка. Она… она тот человек, который когда-то вытащил меня из серьёзного дерьма. Сейчас у неё проблемы, и она позвонила. Вот и всё.

Стыд накатил горячей волной. Я повела плечами, глядя в пол.

– Прости. Я не… Я не хотела…

– Всё в порядке, – он снова улыбнулся. – Ничего страшного. Значит, завтра увидимся, да? В огромном и страшном здании.

– Увидимся, – кивнула я.

Он подмигнул, развернулся и вышел, на ходу натягивая капюшон бордового худи. Дверь закрылась. Я прислонилась лбом к прохладному дереву, слушая, как его шаги затихают в ночи.

Потом вернулась на кухню, вымыла кружки, вытерла стол. Действала на автомате. В голове гудело. «Лучшая подруга». «Протянуть руку». «В одиночку не справиться».

Я заглянула в нашу с Мэйси комнату. Она спала, уткнувшись носом в подушку, одна рука закинута за голову. Её дыхание было ровным и безмятежным. Мир, в котором существовала только школа, Эдди и редкие гости вроде Кайла.

Я села на свою кровать, взяла тетрадь «ghostin». Перелистала страницы со стихами, которые никто не слышал. «Get Yourself Back Up».

«…Может, действительно стоит?»

Мысль была тихой, но настойчивой. Страничка. Анонимная. Просто выплеснуть это куда-то. Просто… чтобы это существовало не только в моей голове и в стенах этой комнаты. Чтобы кто-то, возможно, услышал. И, может быть, ему тоже стало чуть менее одиноко в своём «огромном мире».

Я открыла чистый лист и вверху, дрожащей от нервного возбуждения рукой, вывела: «План. Анонимный аккаунт».

Это было страшно. Но впервые за долгое время этот страх был смешан с чем-то, отдалённо напоминающим азарт. Острый, колющий, живой.

Завтра будет новый день. А ещё – первый, крошечный шаг к тому, чтобы мой голос, наконец, вырвался наружу.

Глава 6. Боль в плече

Деклан

Тишина в апартаментах на Силь-стрит была густой, почти осязаемой. Её нарушал только тихий шелест индукционной плиты и мерный стук ножа о разделочную доску. Разговор с тренером окончился пять минут назад. Слова висели в воздухе: «Скауты могут быть на матче с Лидсом. А могут и не быть. Но будь готов, как будто они уже в первом ряду». Если есть даже призрачный шанс – нужно работать в тысячу раз усерднее.

Я готовил куриную грудку с брокколи и киноа. Плечо ныло тупой, назойливой болью, но я проигнорировал её, сосредоточившись на ужине.

Ужинал, стоя у панорамного окна. Вид на ночной Ливерпуль, на огни Альберт-Дока, на тёмную Мерси. Только я, тишина и город у моих ног. Я наслаждался этим, как наслаждаются редкой победой.

Звонок в дверь.

Резкий, наглый звук, врезающийся в идиллию. Я вздрогнул, кусок курицы пошёл не в то горло. Я подавился, кашлянул.

– Твою мать…

Кашляя, сжав кулак, я подошёл к двери, бросив взгляд на видео-глазок.

На пороге стояло шесть с лишним футов чистой, неоспоримой красоты. Или, если называть вещи своими именами – мой старший брат. Себастьян Блейкмор.

Я открыл. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого пальто цвета хаки, с лёгкой, знакомой усмешкой на губах. В двадцать семь он выглядел будто бы лучше, чем я. Те же черты, что и у меня, но смягчённые – более густые, тёмно-каштановые кудри, почти чёрные, как у отца, глаза, в которых читался ум и усталость. Широкий в плечах, он был таким же продуктом нашей генетики и спортивного прошлого, только его карьера регбиста закончилась раньше, чем началась по-настоящему. По «некоторым причинам», о которых мы не говорим.

– Дек, – кивнул он, проходя мимо меня без приглашения, снимая пальто и вешая его на стойку. – Пахнет… брокколи?

– А ты – дорогим парфюмом и навязчивостью, Себ.

– Ты как, живой ещё?

– Более чем. В отличие от твоего делового чутья, говорят.

– Ой, оставь, – махнул он рукой. – Ну что, герой? Плечо?

Я ничего не ответил, просто отодвинул тарелку. Он вздохнул, достал из внутреннего кармана пиджака небольшую чёрную сумку-тубус, знакомую до боли.

– Ладно. Давай по-быстрому, у меня через час встреча.

Я, стиснув зубы, встал и прошёл в спальню. Снял спортивные шорты, потом боксеры, лёг на живот на идеально заправленную кровать, уткнувшись лицом в покрывало. Унижение было острее любой физической боли. Слышал, как за спиной Себ открывает сумку. Характерный пшик – он брызгает на руки антисептик. Потенциальный шум наливаемой в шприц жидкости.

Я напрягся, ожидая. Но предугадать момент было невозможно.

РЕЗКИЙ, ЛЕДЕНЯЩИЙ УКОЛ В МЯГКИЕ ТКАНИ.

Я ахнул, тело дёрнулось против воли. Боль была жгучей.

– Себ! Ну больно же, чёрт возьми!

Над головой раздалась тихая усмешка.

– Если сам себе не сможешь поставить укол, тогда не ной, солдат. Расслабься, а то сломаю иглу.

Я впился пальцами в покрывало, пытаясь контролировать дыхание. В голове пронеслись цифры. Две недели. Уже две недели, как Себастьян приезжает через день, чтобы воткнуть мне в задницу эту порцию обезболивающего. Потому что правое плечо болит не просто так. Оно болит ночью. Оно болит, когда я поднимаю чашку. Оно ноет тупым, зловещим предупреждением, которое я отказывался признавать вслух.

«Растяжение», – сказал я тренеру.

«Перетрудил», – сказал я Кайлу.

«Ничего серьёзного», – сказал я самому себе.

Но факт, что я лёг на кровать, подставив голую задницу брату для укола, кричал громче любых слов.

Себ вынул иглу, похлопал меня по бедру.

– Готово. Держись до послезавтра.

– Спасибо, – пробормотал я в покрывало, не в силах повернуть голову.

– Не за что. И, Дек… – его голос стал низким и серьёзным. – Не геройствуй. Если нужно будет чаще – скажи. Лучше уколы, чем скальпель хирурга. Помнишь, к чему это приводит.

Я слышал, как он моет руки в моей ванной, как собирает сумку. Потом шаги к выходу.

– Удачи с задницей, – бросил он уже из прихожей.

Дверь закрылась.

Я лежал неподвижно, чувствуя, как жжение от укола медленно расходится, заглушая более глубокую боль в плече. Тишина снова заполнила апартаменты, но теперь она не была уютной.

Глава 7. Утренний побег

Эддисон

Тусклый рассвет пятнился сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет мокрого асфальта. Мой будильник ещё не прозвенел, но я уже была на ногах – внутренние часы, заведённые тревогой, никогда не подводили. Мэйси копошилась под одеялом, неохотно открывая глаза.

– Вставай, солнышко. Будет суббота, можно будет поспать подольше, – прошептала я, помогая ей выбраться из кровати.

Мы побрели в ванную, я выдавила на её щётку пасту, потом на свою. Тишина в доме была тяжёлой – той тишиной, что бывает перед бурей. И тут мой нос уловил его.

Запах.

Сначала просто чужой, мужской – пот, дешёвый дезодорант, уличная пыль. А потом, сквозь него, пробилось другое. Сладковато-химическое, едкое, отвратное. Знакомое до тошноты. Запах наркоты и немытого тела.

Я застыла, щётка во рту, глаза встретились с отражением Мэйси в зеркале. Её лицо было ещё сонным, ничего не подозревающим. Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Нет. Только не сегодня. Только не сейчас.

И тут… скрип. Долгий, пронзительный скрип пружин маминой кровати. Такой громкий в утренней тишине, будто крик. А следом – голоса. Приглушённый мужской хриплый смешок. И мамин стон.

– Ох, детка, да ты огонь… – донёсся мужской голос, грубый.

– Да… сильнее… – это был голос мамы.

Больше я не могла слушать. Я резко выплюнула пасту.

– Мэйси, быстро! Одеваемся! – мой шёпот был резким.

– Что? Почему? – испуганно прошептала она, но я уже тащила её в комнату, на ходу натягивая на неё первую попавшуюся кофту и штаны. Сама я надела что-то, не глядя. Главное – выбраться. Сейчас же.

Я взяла её на руки, хотя она уже не маленькая, прижала к себе, закупорив ей ухо своей ладонью, и на цыпочках, стремительно, понесла вниз по лестнице. Каждый скрип ступеньки казался выстрелом. Из-за двери маминой комнаты доносились причмокивания, похабный шёпот, и самый мерзкий скрип.

Я вылетела на улицу, захлопнув дверь, и вдохнула полной грудью холодный, промозглый воздух. Было пять утра. Улица была пуста и безмолвна, залита синим предрассветным светом. Спасибо, мама. Огромное спасибо.

Мэйси обхватила меня за шею, дрожала.

– Эдди… что случилось? Нам надо было убегать?

Я поставила её на землю, поправила на ней сбившуюся кофту. Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я должна была сказать что-то. Объяснить. Защитить её от правды, которая была грязнее и страшнее любого монстра под кроватью.

– Ты же помнишь нашу игру? – сказала я, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. – Когда мне вдруг хочется петь так громко, что дома нельзя? Чтобы никому не мешать? Вот и сегодня так захотелось. Срочно. Прямо с утра. Поэтому мы вышли.

Она смотрела на меня своими большими, доверчивыми глазами. В них плескалось недоумение, остатки страха, но… она хотела верить. Ей так нужно было верить в эту простую, глупую сказку.

– Правда? – тихо спросила она.

– Конечно, правда, – я взяла её за холодную руку и повела по пустынной улице, прочь от дома. – Просто иногда песня приходит такая сильная, что нужно выбежать под небо, понимаешь? Иначе она разорвёт тебя изнутри.

Я говорила это, глядя вперёд, на пустынный перекрёсток, чувствуя, как ложь обжигает мне горло. Я обманывала её, чтобы спасти последний осколок детства, что в ней ещё оставался. Лгала, что вырываю её из дома из-за музыки, а не для того, чтобы она не слышала, как наша мать продаёт последние остатки себя и нашего достоинства за дозу и жалкие двадцать фунтов.

Мы шли, и я начала напевать первую пришедшую в голову мелодию. Тихим, срывающимся голосом. Мэйси постепенно расслабила хватку, её шаги стали легче. Она слушала.

А у меня внутри бушевала песня, которую нельзя было спеть вслух. Песня из ярости, стыда и бесконечной усталости. Она рвалась наружу, грозя разорвать меня, как я и сказала.

Мы сидели на старых, скрипучих качелях на пустынной площадке напротив дома. Я раскачивала Мэйси одной рукой, а взгляд мои был прикован к нашей рыжей двери. Я ждала. Ждала, когда он выйдет. Это была мерзкая, унизительная вахта, но я должна была знать, когда безопасно вернуться.

Наконец, дверь открылась. Вышел он. Тощий, в помятой куртке, с потухшей сигаретой в зубах. Быстро огляделся и зашаркал прочь, растворяясь в утренних сумерках. Я выждала ещё пять минут, следя, чтобы он не вернулся.

– Ладно, пошли, – сказала я Мэйси, останавливая качели.

Мы перешли дорогу и вошли в дом. Воздух внутри был спёртым и отравленным – смесью дешёвого парфюма и отчаяния. Я повела Мэйси в гостиную.

– Быстро-быстро, одевайся. Форма висит.

Мы начали собираться с молниеносной скоростью. Я запихивала учебники в рюкзак, проверяла, всё ли на месте. Глаза бегали по комнате, руки двигались автоматически.

– Мэйси, перекусишь? Быстро, хоть йогурт?

Она смотрела на меня своими огромными глазами, в которых читалось недетское понимание.

– Эдди, я не хочу, чтобы ты из-за меня опаздывала в университет.

Моё сердце сжалось. Она жертвовала завтраком, чтобы у меня был шанс успеть. Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Ладно. В автобусе дам тебе яблоко.

Я выскочила из гостиной, чтобы взять свои вещи, и тут же наткнулась на неё.

Мама стояла наверху, у самой лестницы. Она была бледной, как полотно, глаза заплаканы и опухли. Увидев меня, она сделала шаг вперёд, и на её лице вспыхнула жалкая, дрожащая надежда.

– Дочка… дочка, моя родная, иди сюда… – её голос был сиплым, разбитым. Она протянула ко мне руки, пальцы дрожали.

Всё во мне сжалось в тугой, раскалённый узел. Ярость, отвращение и эта проклятая капля жалости. Я не дала ей коснуться себя. Резко дёрнулась назад, вырвав руку из воздуха, где она уже должна была сомкнуться.

– Не трогай меня.

Я развернулась, заскочила в нашу комнату и с силой захлопнула дверь прямо перед её носом. Дерево затрещало. Я прислонилась к нему спиной, слушая, как с другой стороны раздаётся тихий, надрывный шёпот.

– У тебя… у тебя теперь есть деньги на обед. Я… положила на тумбочку. Возьми, пожалуйста. Пожалуйста, Эддисон…

Я зажмурилась. Деньги. Грязные, пахнущие этим утром и её стыдом деньги. Я открыла дверь. Она всё ещё стояла там, в полуметре, сжав в руках края своего старенького халата. На тумбочке у двери лежала смятая пятерка фунтов.

Я не взглянула на неё. Проходя мимо, я намеренно, с силой толкнула её плечом, чтобы отодвинуть с дороги. Она ахнула, но не сказала ни слова.

– Мэйси, пошли, – позвала я.

Я помогла сестре надеть куртку, взяла её за руку. Мы вышли, не оглядываясь. Я не взяла деньги. Никогда бы не взяла.

На остановке я молилась про себя, чтобы автобус приехал поскорее. Чтобы он унёс нас отсюда. В университете будет страшно, сложно, чуждо. Но там не будет этого дома. Дома, который перестал быть местом, где можно спокойно вздохнуть.

Стук каблуков отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Я влетела в главные двери Ливерпульского университета. Воздух в просторном, светлом холле ударил в лицо – тёплый, пахнущий кофе, чистотой и дорогой печатной бумагой. Я остановилась, опершись ладонью о холодную стену, пытаясь отдышаться. Горло сжимали спазмы. Опоздала на занятие по вокалу! Мысль кружилась в голове, как оса, жаля снова и снова.

Перед глазами плыло. Я подняла голову, пытаясь найти указатель, навигационный стенд. Буквы и цифры на нем – «Rendall Building», «Lecture Theatre 3», «Studio 2.12» – прыгали, отказываясь складываться в смысл. Я судорожно порылась в рюкзаке, пытаясь найти клочок бумаги, где записала номер кабинета. Пальцы не слушались, дрожали. Вокруг бурлил поток студентов: кто-то смеялся, споря о чём-то, кто-то деловито шёл с планшетом под мышкой, кто-то просто стоял, потягивая кофе, – все они выглядели такими спокойными, такими на своём месте. А я была пятном, случайной вспышкой паники на этом отлаженном полотне.

«Эй, эй, малышка. Дыши».

Голос прозвучал сбоку, бархатный, спокойный, с лёгкой усмешкой. Я медленно повернула голову.

Девушка. Она стояла, чуть склонив голову набок, изучая меня как интересную задачу. Её красота была бесспорной. Густые волны темных, шоколадных волос, собранные в небрежный, но идеальный узел на затылке, с несколькими прядями, обрамлявшими лицо с безупречной овальной линией скул. Кожа – матовая, безупречная. И глаза. Ярко-зеленые, как молодой изумруд, пронзительные и в то же время насмешливые. На ней была простая темно-синяя водолазка и узкие черные брюки, но сидело это на ней так, будто это была самая дорогая униформа в мире. От неё исходила аура такой спокойной, врожденной уверенности, что моя собственная паника на её фоне казалась детским утренником.

– Ты… какой курс и куда тебе?

Мне потребовалось усилие, чтобы заставить голосовые связки работать.

– Первый… Искусство и медиа, – проговорила я. – Кабинет… вокала. 2.12. Я, кажется, опоздала.

– О, отлично! – её лицо озарилось улыбкой. Она сделала легкий, изящный жест рукой. – Я как раз туда направляюсь, у меня студия рядом. Я Шарлотта. Шарлотта Бэнкс. Второй курс, тоже искусство и медиа. Идём, я тебя провожу, не пропадёшь.

Её пальцы – ухоженные, с коротким маникюром натурального цвета – мягко, но уверенно обхватили меня выше локтя. Её прикосновение было тёплым и твердым, как спасательный круг. И она повела меня, легко лавируя в толпе, будто вода обтекает камни. Я шла рядом, чувствуя себя неловко. От неё пахло чем-то дорогим и сложным – сандалом, жасмином и еще чем-то неуловимым, что я могла обозначить только как «заграница» и «деньги».

Мы прошли через несколько коридоров, свернули, поднялись по лестнице. Я молчала, пытаясь унять дрожь в ногах.

– Вот, – Шарлотта остановилась у неприметной двери с табличкой 2.12. – Удачи там. Первые разы всегда страшные. Но мисс Элдер – золото, просто не давай ей себя съесть. Увидимся!

Она махнула рукой и растворилась в полутьме коридора, оставив после себя легкий шлейф аромата и ощущение, что всё только что приснилось.

Я замерла перед дверью, сделав еще один, уже более глубокий вдох. Не давай ей себя съесть. Легко сказать. Я толкнула дверь.

Кабинет-студия оказался небольшим. Стены, обитые звукопоглощающими панелями серого цвета, создавали ощущение кокона. В центре стояло черное пианино, рядом – стойка с микрофоном. Небольшая группа студентов, человек десять, сидела полукругом на стульях. Некоторые перешёптывались, кто-то смотрел в телефон. В центре внимания была она – мисс Элдер. Женщина лет пятидесяти, в строгой блузке и юбке-карандаш, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. У неё было худое, выразительное лицо и глаза цвета стали, которые, казалось, видели не только ноты, но и душу. Она как раз что-то объясняла парню у микрофона, жестикулируя длинными пальцами.

Мой вход был замечен. Несколько пар глаз скользнули по мне. Мисс Элдер прервалась, кивнула мне коротко и четко, давая понять: «Садись, не мешай». Никакого выговора за опоздание, но и никакого снисхождения. Я, сгорбившись, прокралась к свободному стулу у дальней стены, прямо под большим окном, и старалась стать как можно меньше.

Занятие продолжилось. Мисс Элдер работала с каждым по очереди. Она была безжалостна в своей точности. «Дыхание! От диафрагмы! Ты дышишь как испуганная птица!» – говорила она хрупкой девушке с флейтой. «Это не то, это вибрато на нервной почве. Убери. Пой чисто», – отрезала она парню, пытавшемуся выжать эмоцию из баллады. Я слушала, завороженная и напуганная одновременно. Моё тело немело от страха в ожидании своей очереди.

Чтобы не сойти с ума, я перевела взгляд в окно. Оно выходило как раз на безупречное поле для регби. Отсюда, с высоты второго этажа, оно казалось изумрудным, обрамленным белыми линиями. Там шла тренировка. Мужские фигуры в ярких майках перемещались, сталкивались, расходились. И среди них… я узнала его. Даже с этого расстояния. Кайл. Он был в синей майке, и его светлая голова, яркое пятно. К нему подбежал рыжий парень с тренировки, и в следующую секунду он запрыгнул Кайлу на спину, обхватив его шею руками. Они выглядели… невесомыми. Частью какого-то братского, солнечного мира, где боль существовала только от падений на траву, а не от тихого разложения за тонкими стенами.

Рядом с ними, в сторонке, присев на корточки для удачного ракурса, фотографировала девушка. У неё были идеально прямые, черные, как крыло ворона, волосы. Она ловила момент с сосредоточенностью профессионального фотографа.

Обалдеть, – тупо подумала я. Они все казались частью одного целого, одного яркого, уверенного в себе племени.

– Локвуд! Ваша очередь.

Голос мисс Элдер прозвучал, как удар. Мир за окном мгновенно потерял краски. Всё сжалось до размеров этой комнаты, до микрофона, до меня. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Я поднялась. Ноги были чужими, тяжелыми. Каждый шаг к центру комнаты отдавался гулко в ушах.

– Что будем петь? – спросила мисс Элдер, усаживаясь за пианино.

– Я… я не знаю. У меня есть своё… но это…

– Своё – прекрасно, – перебила она, не дав развернуться оправданиям. – Давайте кусочек. Не думайте о них. Думайте о звуке. Он где-то внутри, и ему тесно.

Она взяла несколько аккордов, простых, разминочных, давая мне тональность. Я закрыла глаза. Просто чтобы не видеть лиц, не видеть окна. Чтобы увидеть потолок нашей комнаты в Гиллмоссе, трещину в форме молнии над кроватью Мэйси. Я открыла рот.