Сквозь свет

— Ты с ней разговаривал?

— Столкнулись у лифта. Она редко хвалит кого-то просто из вежливости.

Я опустила голову, пряча улыбку.

Пол задержался ещё на мгновение.

— Рика.

Я подняла глаза — он почти никогда не называл меня по имени в больнице.

— Ты хороший хирург, — негромко произнёс он без привычной строгости в голосе.

Но прежде чем я успела ответить, Пол вышел. Я осталась сидеть, глядя на закрывшуюся дверь.

Пальцы больше не дрожали, и почему-то больше всего мне запомнилось не кровотечение, не похвала Альварес и даже не собственный страх, а спокойствие Пола. Он просто открыл мне бутылку и остался рядом, не заставляя объяснять то, чего я сама ещё не понимала.

И впервые за долгое время мне не хотелось доказывать, что я сильная.

Переодевшись, я поспешила в детское отделение. На улицу, как советовал Пол, я так и не вышла, но в этом уже не было необходимости.

Проходя мимо палаты Гарри, я остановилась у стеклянного окна. Он сидел на кровати, привычно скрестив ноги, и что-то увлечённо записывал в большой блокнот. Я тихонько открыла дверь, но мальчишка заметил меня не сразу.

Сквозь раздвинутые шторы проникал тусклый ноябрьский свет, в котором кудряшки Гарри казались ещё белее.

— Надеюсь, пишешь жалобу на медсестёр? — всё-таки привлекла я внимание мальчишки.

Гарри взглянул на меня, и я отметила, какими тёмными стали синяки у него под глазами. Сердце предательски сжалось.

— Может быть, на вас, — улыбнулся он. Он вообще стал чаще радовать меня этой простой реакцией, даже когда говорил какую-то гадость.

Я хмыкнула и скрестила руки на груди. Он внимательно оглядел меня.

— Что с голосом? — спросил он.

— Простыла. — Я пожала плечами.

— Вы же врач.

— И что? — Я нахмурилась.

— Врачи разве болеют?

Я рассмеялась. Он был невыносим, но это нравилось мне в нём больше всего.

— Исключительно назло пациентам, — ответила я и показала ему язык, одновременно пробегая взглядом по показателям на мониторах.

Гарри не заметил или сделал вид, что не заметил, и спокойно вернулся к своему занятию. Забрав карту из держателя у двери, я осторожно прикрыла её за собой. От прежней тревоги после операции Оливера не осталось и следа, но на смену ей пришла другая — тяжёлая, знакомая и гораздо более упрямая. С ней я и потащилась на очередное совещание.

Глава 24

Саундтрек главы

SYML — Fear of the Water

Пол

Несмотря на предстоящее вечернее дежурство, в Холд я приехал к привычным семи утра. Впервые за последние несколько дней удалось вернуться к нормальному режиму: проснуться без будильника, умыться и отправиться на пробежку.

Я обожал этот тихий час с пяти до шести, когда мир будто принадлежал только мне. Можно было вставить наушники, натянуть тренировочные шорты и рашгард, проигнорировать ноябрьский холод и бежать. Бежать, пока дыхание не выровняется, мышцы не согреются, а тревоги, которые ещё час назад не давали покоя, не отступят настолько, чтобы с ними можно было разобраться после душа и чашки кофе.

Двигаясь по коридору административного блока, я прислушивался к стуку кроссовок о пол и старался дышать в такт шагам, как во время утренней пробежки. Не особенно помогало: злость никуда не девалась.

Дома Киллиан по обыкновению оставил немытую кружку, торопясь на учёбу, а оттуда — на своё первое ночное дежурство, о котором сообщил в записке, прикреплённой к холодильнику магнитом в виде скальпеля. Парень успел плотно сдружиться с ординаторами и теперь добровольно оставался в больнице при каждом удобном случае, помогая всем, кто соглашался взять его с собой. Не бесплатно, конечно: за возможность поучаствовать в настоящей работе он был готов пожертвовать и сном, и выходными. До неприличия напоминал меня в его возрасте. И почему-то именно такие мелочи — забытая кружка, дурацкие записки, его бесконечный энтузиазм — казались лучшим доказательством того, что наша жизнь понемногу возвращалась в привычное русло.

Часы на запястье показывали 10:32. От моего прекрасного утра не осталось ничего. Разве что приятная усталость после тренировки, которую теперь хотелось дополнить хорошим ударом по физиономии Тома Доусона.

Я перебирал в голове приличные слова, пытаясь придумать, как сообщить Беларду, сколько раз за последние тридцать минут мне хотелось уволить своего ведущего хирурга. И столько же раз вспоминал, что этот несносный ублюдок был одним из лучших хирургов моего отделения. К сожалению для нас обоих.

Подойдя к кабинету шефа, я остановился, заставил себя опустить напряжённые плечи и только после этого распахнул дверь, даже не постучав. Я мысленно дал себе подзатыльник.

Белард сидел за своим неприлично большим столом и что-то увлечённо читал на компьютере. Даже очки надел.

— Тебя стучаться не учили? — подняв на меня взгляд, спросил он. — Вообще, что ты здесь делаешь? Твоя смена начинается вечером.

— Следишь за моим расписанием? — раздражённо бросил я.

Лучи солнца пробивались сквозь стеклянную стену, заливая светом почти весь кабинет. Я отодвинул кресло от стола, устраиваясь в узкой полосе тени, откуда можно было без помех изучать недовольную физиономию Беларда.

— Я глава хирургии. Что тебе нужно? У меня много работы. — Он вернулся к своим делам.

Говнюк.

— Спасибо, что напомнил. У меня тоже. — Потребовалось усилие, чтобы не заорать. — Я как раз о сотрудниках твоих пришёл поговорить.

— О, я знаю!

Я удивлённо уставился на него, чуть склоняя голову, ожидая продолжения.

— На тебя только что подали жалобу. — Он многозначительно посмотрел на меня поверх стёкол очков. — Доусон.

Я прикрыл глаза.

Вот ублюдок.

— Оперативно.

Лекс отпил кофе и откинулся на спинку кресла. Я же сжал подлокотники, собираясь с мыслями.

— В письменном виде. С датами, временем и подробным описанием твоего недопустимого поведения, — уточнил Лекс, лениво крутя колёсико мыши, видимо, пролистывая то самое письмо на экране.

— Насколько подробным? — спросил я, подперев голову рукой.

— Настолько, что я впервые узнал, каким богатым словарным запасом обладает наш Томас.

Я скривил лицо.

— Он случайно не приложил фотографии?

— Нет, но употребил словосочетание «систематическое злоупотребление руководящими полномочиями».

— Красиво, — процедил я, всё ещё не до конца веря в абсурдность ситуации.

— Мне тоже понравилось.

Я покачал головой и ухмыльнулся. Лекс повернул ко мне экран компьютера, демонстрируя произведение Доусона. Быстро пробежав глазами несколько абзацев, я внимательно посмотрел на друга. Его выражение лица говорило: «Как тебе, а?».

— «Необоснованное покровительство отдельным ординаторам», — прочитал я вслух. — Он серьёзно?

— Абсолютно. Он даже упомянул фамилию, — разворачивая монитор обратно, сказал Александр.

Я закрыл лицо руками и интенсивно потёр его. А как всё хорошо начиналось: пробежка, тихое утро… Потом я пришёл на работу и застал в главном холле хирургического блока совершенно отвратительную сцену публичной расправы над ординатором. Том с самого начала работы в Холде не умел фильтровать свои порывы, но сегодня я стал свидетелем момента, когда он буквально орал на Рику, обвиняя её в профессиональной некомпетентности.

— Что ты собираешься делать? — спросил я Лекса, намеренно не упоминая конкретную фамилию.

— Пока не знаю, хочу услышать твою версию.

Обойдя стол, он опёрся на край и скрестил руки на груди.

— Лекс, Доусон перешёл черту. Он публично унизил её, прикрываясь необоснованным клиническим решением.

— Это говорит мне человек, который буквально вчера усомнился в её эмоциональной объективности в присутствии наставницы и меня, — указав на себя пальцем, упрекнул он.

— Стоп. — Я подался вперёд. — Это другое, Лекс. Я оспаривал её профессиональное решение. Доусон оскорблял её лично.

— Ты уверен, что она понимает разницу?

— Абсолютно, — без сомнений ответил я.

— Ты назвал его идиотом, Палмер.

— Я назвал его поведение идиотским. Это разные вещи, — закипая, процедил я.

— Я вообще-то пытаюсь провести с тобой административную беседу.

Он покачал головой, но его лицо постепенно стало серьёзным.

— Так проводи, — сказал я, махнув рукой в приглашающем жесте.

— Говорю же — пытаюсь, ты мне мешаешь.

— Я даже не встал со стула.

Лекс рассмеялся, но в следующий момент надавил на переносицу, давая и мне, и себе время настроиться на другой лад. Обычно я приходил сюда, когда возникали серьёзные проблемы или Беларду становилось скучно. Сегодня эти причины каким-то образом совпали.

— Скажи мне одну вещь без своих дебильных попыток отшутиться, — погрозив мне, уточнил он. — Почему ты так остро реагируешь, когда дело касается доктора Грейвс?

Я отвернулся и почесал бровь, чтобы красноречиво не показать Лексу, что заметил, как он намеренно назвал её по фамилии с регалией.

— Потому что она хороший врач, — начал я.

— В Холде много хороших врачей.

Он уставился на меня, явно пытаясь прожечь во мне дыру.

— Лекс, Том превосходный кардиохирург. Но это не даёт ему права называть Грейвс маленькой глупой студенткой посреди больницы, — устало объяснил я.

Я снова вспомнил, как здоровенный взрослый мужик, к тому же врач, орал на младшего сотрудника посреди больничного коридора. И как ни один мускул не дрогнул на лице Рики. Чего нельзя было сказать обо мне.

Доусон обвинял Грейвс в превышении полномочий, я потребовал назвать конкретную клиническую ошибку. Естественно, предъявить ему оказалось нечего. Особенно теперь, когда напротив стоял не ординатор, на которого можно было безнаказанно орать, а руководитель отделения. Я предложил ему изложить свои претензии официально: идиот понял меня слишком буквально.

— Ты не всех защищаешь с таким энтузиазмом, — уточнил Белард и посмотрел на стол, где завибрировал его телефон. Он мельком изучил экран, перевернул его и снова сосредоточился на мне.

— Я защищаю твою учебную программу и здравый смысл, Александр, — нашёлся я. Отчасти это было правдой. Он же посмотрел на меня с таким выражением, будто собирался попросить уточнить порядок этих двух приоритетов.

— Да, конечно. — Он махнул рукой.

Лекс взял кофе со стола и отпил, изучая меня из-за фарфорового края.

— Не да-кай!

— Как скажешь.

Вот тебе и административный выговор.

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Доусоном, — вернул я разговор в нужное русло. — Иначе завтра он будет писать тебе не жалобы, а заявление по собственному.

Белард даже не подавился напитком, но удивлённо вскинул брови.

Он знал меня достаточно давно, чтобы безошибочно отличать угрозы от шуток. Это было его самым полезным и одновременно самым раздражающим качеством.

— Я поговорю, но ты тоже получишь дисциплинарное взыскание.

— Безусловно. Надеюсь, ты не ждал раскаяния?

Он не ответил. Я не сомневался в умении доктора Беларда балансировать между дружбой и своими обязанностями руководителя.

— Пол, я не собираюсь лезть в твою жизнь… — начал он.

Я перебил его.

— Знаешь, замечательное начало для человека, который обычно этим и занимается.

Я выпрямил спину и зло прищурился. Лекс умел замечать вещи, которые я предпочитал оставлять без комментариев, и обладал совершенно отвратительной привычкой обсуждать их вслух.

— Пол, мне неинтересно, кто тебе нравится. Но когда заведующий отделением угрожает уволить собственного хирурга из-за конфликта с ординатором, это уже касается меня. И совсем скоро начнёт касаться её. — От недавней насмешки в его голосе не осталось и следа.

Он поставил чашку на стол и изучал мою реакцию.

Сукин сын.

— Между мной и Грейвс ничего нет.

Лекс кивнул. Просто, даже искренне. Это раздражало сильнее всего. Захотелось повторить слова дважды, но, к счастью, хватило ума промолчать.

— Ты помнишь, почему Грейвс перевелась к нам? — будничным тоном спросил Белард, а меня пробрало от груди до затылка.

Я прекрасно помнил историю, поведанную им на благотворительном ужине, и это делало всю сложившуюся ситуацию ещё хуже.

— Помню и до сих пор считаю, что она была права, — сказал я.

— Дело не в том, была она права или нет, — сказал Лекс.

— Тогда в чём?

— В последствиях, Пол. Она пошла против решения старшего ординатора, потому что считала это необходимым для пациента. А потом едва не лишилась возможности спокойно закончить ординатуру.

— Зачем ты мне это говоришь? — Я начинал заметно нервничать. Желание разобраться с Доусоном каким-то невероятным образом снова переросло в перемалывание моих душевных терзаний.

— Потому что вижу, что история может повториться. Её фамилия уже фигурирует в жалобе Доусона. На тебя, между прочим.

Кожу снова обдало жаром — почти таким же, как в коридоре, когда я стоял рядом с Рикой и из последних сил удерживался от желания придушить одного конкретного кардиохирурга.

— Я не вижу сходства, — откровенно солгал я.

— А я вижу женщину, которую снова обсуждают из-за мужчины, занимающего более высокое положение в больничной иерархии.

Я резко вскинул голову.

— Доусон не имеет над ней власти, — сказал я, надеясь, что речь шла именно о нём. Этот несдержанный придурок мог сколько угодно обвинять меня в покровительстве. Мне было плевать на его мнение. А вот мысль, что последствия заденут Грейвс, оказалась куда менее приятной.

— Но имеет достаточно связей, чтобы доставить неприятности. И достаточно самолюбия, чтобы попробовать.

— Если он попытается повлиять на её аттестацию… — Я не договорил, чувствуя, как вновь закипаю.

— Ты сделаешь что, Пол? — резко бросил Лекс.

Я осёкся.

Он смотрел на меня спокойно.

— Вот именно, — закатив глаза, заключил друг.

— Её работа должна оцениваться по результатам, а не по тому, кому она наступила на самолюбие.

— Согласен, но если каждый раз, когда Доусон открывает рот в присутствии Грейвс, ты будешь бросаться на него, ситуация станет только хуже.

— Я ни на кого не бросаюсь, — возразил я, хотя прекрасно понимал, как неубедительно это прозвучало.

— Ты понял, о чём я, — отрезал Белард.

В кабинете повисла тишина.

— Лекс, она хороший хирург, — устало произнёс я.

— Знаю, я подписал её перевод, — ответил он и задумался. — Но ей не нужен ещё один мужчина, который будет принимать решения за неё.

И это попало точно в цель. Примерно то же самое мне твердила Рика при каждой нашей встрече, начиная с ссоры под ливнем в эту пятницу. Я ответил не сразу, в очередной раз поражаясь способности Беларда находить самое уязвимое место в любой дискуссии, даже когда он не пытался выиграть спор.

— Я не принимаю решения за неё, — начал оправдываться я. И зачем? — Я пытаюсь…

— Ты правильно сделал, что остановил Доусона. Но разбираться с его поведением дальше буду я. А Грейвс сама решит, нужно ли ей подавать официальную жалобу.

Я хотел возразить, но вспомнил, как Рика стояла напротив Тома. Ни единого признака растерянности. Она вполне могла закончить этот разговор самостоятельно, но это не означало, что я должен был молча наблюдать за происходящим. Жаль, что объяснить разницу собственному самолюбию оказалось сложнее, чем Лексу.

— Пол, оставь эти административные войны мне и займись своим отделением, — нарочито строго сказал он. — Мне за это платят, в конце концов.

Я поднялся с кресла и тихо рассмеялся, понимая, что разговор подходит к концу. Он не был бы собой, если бы не закончил даже подобную беседу очередной шуткой.

— Недостаточно, учитывая количество жалоб, — поддержал я.

— Особенно на тебя.

Я лишь отмахнулся от его привычной колкости. Уже собираясь уйти, я вспомнил, зачем ещё направлялся сюда, до того, как застал Доусона и Грейвс в холле.

— Ты смотрел результаты последних анализов Лейлы? — спросил я, задержав руку на двери.

— Пока нет. Мы ждём из Нью-Йорка заключение Джонсона по повторному МРТ. Мне нужно понять, насколько близко опухоль расположена к крупным сосудам и можно ли безопасно её удалить.

Лекс умел невероятно быстро переключаться между ролями друга и руководителя. Но стоило разговору зайти о пациенте, как передо мной оставался прежде всего нейрохирург.

В ответ я лишь кивнул, задумавшись о сыне. Вчера вечером наш разговор закончился раньше, чем мне хотелось. Он старался перевести тему на мои операции и рассказывал миллион нелепых историй из университета. Но я знал, что за этим скрывалась попытка сделать вид, что происходящее трогает его меньше, чем было на самом деле.

— Я не собираюсь оставлять вас с этим одних. Ты ведь знаешь? — Голос Беларда заставил меня снова вернуться в его кабинет.

Он внимательно посмотрел на меня и грустно улыбнулся. Я же кивнул несколько раз подряд, больше для себя, чем для него.

— Пол, — окликнул Лекс.

Уже открыв дверь, я обернулся.

— Господи, Александр, ты можешь хоть раз меня отпустить без попытки психоанализа?

— Могу, но не сегодня, — без тени смущения отозвался друг. — Если у вас с Килли совпадут графики, приезжайте ко мне на выходные.

Хотелось ответить что-то язвительное про то, что ему пора сменить специализацию на психиатрию, а у меня нет времени на его эксперименты над моей личностью.

— Зачем? — уточнил я.

Лекс закатил глаза и надел очки на кончик носа.

— Виски, матч и возможность смотреть на моё безупречное лицо вне больницы.

Я искренне рассмеялся и пообещал позвать сына на это мероприятие. Выйдя из кабинета, я оказался в непривычно залитом светом холле и задержался у огромного окна в конце коридора. Я дал себе пару минут насладиться солнцем в городе, который обычно был затянут мрачным туманом.

Машинально погрузив руки в карманы халата, я нащупал телефон и достал его.

Написал Киллиану сообщение, прикрепив злой смайл.

Я: «Ты забыл помыть кружку»

Он ответил почти сразу.

Килли: «Прости, старик. Я торопился на лекцию, завтра посуду мою я. Честное скаутское!»

Смех настиг меня прямо посреди коридора.

Наглый мальчишка. И ведь прекрасно знает, что ему за это ничего не будет.

Я: «Старик?»

Килли: «Люблю тебя (подмигивающий эмодзи)»

Я уже собирался убрать телефон, но передумал. Поднял голову, глубоко вздохнул, набрал несколько слов и стёр. Только спустя минуту задал вопрос, ради которого, пожалуй, и написал сыну.

Я: «Ты говорил с мамой?»

Килли: «Три раза. На третий раз она подняла трубку, но разговаривать со мной отказалась»

Я перечитал сообщение. Лейла всегда предпочитала сначала разобраться во всём сама. Только Киллиан давно вырос из того возраста, когда его можно было успокоить словами «мама просто устала». Я понимал, что она пыталась оградить его от тревоги, но сомневался, что молчание действительно помогало.

Я: «Лекс позвал нас к себе на выходные: футбол, пиво? Хотя он предложил виски»

Килли: «Только после того, как он и мама расскажут мне о последних обследованиях»

Я недовольно нахмурился. Когда-то я мог отвлечь его мороженым и новым конструктором. Теперь он требовал результаты обследований и прекрасно понимал, когда я пытался сменить тему.

Я: «Договорились. Хорошего дня, детка»

Он прислал сердечко в ответ и вышел из сети. Я ещё тридцать секунд пялился на отметку «не в сети» и никак не мог собраться с мыслями.

По дороге в своё отделение я всё же решил написать Лейле.

Я: «Я всё знаю»

Лейла: «Презумпция невиновности?»

Я ухмыльнулся, но позволять ей уйти от разговора не собирался.

Я: «Киллиан переживает… Я тоже». Лекс произнёс слово «менингиома» пару недель назад. С тех пор мы все прекрасно освоили искусство делать вид, что ситуация находится под контролем. Особенно Лейла.

Лейла: «Мне от этого не легче»

Уже собирался написать строгий ответ. Пока я набирал текст, в окне диалога всплыло новое сообщение.

Лейла: «Я прилечу на следующей неделе, и мы поговорим. Хочу твой фирменный брауни»

Негодная женщина.

Я: «Будет сделано!»

Это был единственный десерт, который я научился печь, когда Киллиан был маленьким. С годами довёл рецепт почти до совершенства, хотя сын давно перестал быть единственным, кто требовал приготовить брауни.

Убрав телефон, я посмотрел на часы. До начала дежурства оставалось ещё несколько часов, а я уже успел разнести собственного хирурга, получить выговор от лучшего друга и почти поссориться с матерью своего сына.

Неплохой результат для дня, который начинался с десятикилометровой пробежки.

В 11:43, когда я уже подходил к лифтам, телефон завибрировал в кармане. На экране высветился номер приёмного отделения.

— Палмер, — ответил я.

— Доктор Палмер, к нам везут шестилетнюю девочку. Пожар в частном доме, обрушилось перекрытие второго этажа. Ребёнок провалился вниз, сверху придавило деревянной балкой. Подозрение на повреждение сердца и внутренних органов, — отчеканил голос медсестры Норы.

Я резко затормозил и крепче сжал телефон.

— Состояние? — спросил я.

— Критическое. Интубирована на месте, — быстро сообщила она. — Давление семьдесят на сорок, пульс сто шестьдесят. Была короткая остановка сердца, парамедики восстановили кровообращение. Прибудут через четыре минуты.

— Альварес предупредили?

Я заставил себя идти дальше.

— Да, она уже спускается. Но… — она на секунду замолчала. — Нет свободных кардиохирургов: Доусон в первой, остальные заняты. Орсо сейчас между операциями, но я пока не смогла с ним связаться, — напряжённым тоном сказала Нора.

Сотрудники знали, что обычно я не оперировал детей.

Думай, думай…

Я уже мысленно распределял задачи между операционной, анестезиологами и хирургами. На всё остальное времени не было.

— Подготовьте третью операционную и кровь для переливания. Я иду, — сказал я. Четырёх минут хватало только на то, чтобы собрать команду. На сомнения времени не оставалось.

Я сбросил вызов, шагнув в лифт, и сразу набрал номер Кея. Мне удалось дозвониться: нескольких фраз хватило, чтобы объяснить ситуацию и отправить его готовиться к операции. Учитывая тяжесть травм, помощь ещё одного кардиохирурга была необходима.

Покинув кабину, я стремительно направился через холл первого этажа и едва успел поднять голову, прежде чем чуть не снёс Рикарду. Она вздрогнула, когда я поймал её за плечи, не позволяя потерять равновесие. Убедившись, что Грейвс устояла, я убрал руки.

— Доктор Палмер, вы когда-нибудь будете ходить по больнице медленно? — возмутилась она.

— Когда состарюсь, — ляпнул я первое, что пришло в голову. Все мысли уже были заняты тем, что мне предстояло увидеть в неотложке.

— Значит, скоро, — тихо пошутила Рика, но почти сразу насторожилась. Ей пришлось вскинуть голову, чтобы посмотреть мне в глаза. — Куда вы так спешите?

Пожар. Шесть лет. Возможный разрыв сердца. Слова Норы никак не выходили из головы.

— В приёмное. Шестилетняя девочка после пожара. Подозрение на повреждение сердца, — сухо ответил я.

— Вы будете оперировать?

Она не смогла скрыть удивление. У меня оставалось две минуты.

— Да.

Не дожидаясь ответа, я кивнул ей на прощание и поспешил ко входу в отделение.

Когда я вошёл в противошоковую палату, девочку уже перекладывали с каталки скорой помощи. Две светлые косички почти расплелись и разметались по кушетке, пару прядей прилипли ко лбу, перепачканному сажей. На лице виднелись ссадины, грудь была покрыта кровоподтёками. Дышать самостоятельно она уже не могла, и медсестра, стоя у её головы, ритмично качала кислородный мешок.