Скоростная магистраль. Том 1. 220

— Уверены? — спросила Зыкова.

— В самой записи уверен. А в том, какую именно линию Вы теперь считаете хвостом, должен убедиться по прибору. Если покажете, где установлено начало, скажу точнее.

Зыкова не стала удовлетворяться приблизительным ответом. Она попросила продемонстрировать обычный для их оборудования порядок контрольной отметки на остановленном приборе, если это не помешает подготовке аппаратуры. Специалист объяснил, что всё придётся согласовать с человеком, которому теперь поручена проверка оборудования, и пригласил их подойти позже, когда прибор освободится. Переставлять датчики в вагоне ради красивого доказательства никто не собирался.

Павел ожидал возражений: ему казалось, что он уже исчерпал чужое терпение. Но ответ оказался деловым. Исполнителю было важно выяснить, не создала ли его собственная помета недоразумение. Особенно после того, как в сводке заговорили о возможном отказе оборудования. Внутреннее профессиональное достоинство этого человека требовало не менее точного результата, чем самолюбие Павла.

Они дождались разрешения посмотреть прибор при штатной проверке, не включая поезд в какую-либо дополнительную программу движения. Тесное рабочее место пахло тёплым металлом и картоном. Из соседнего отсека доносились голоса техников, у которых были собственные задачи. Павел стоял за плечом специалиста, не трогая органы управления.

— Смотрите не на величину, — сказал тот. — При этой проверке она ничего не означает для работы подвешивания. Смотрите на форму отметки и на то, где я запишу начало.

На чистом участке бумаги появилась короткая линия, затем более резкое отклонение и возвращение к прежнему положению. Оно не было в точности таким же, как на старой ленте: прибор, условия и проверяемый канал теперь работали в другом режиме. Но появилось главное сходство, которое до этого невозможно было установить по переписанной ведомости. После окончания регистрации мог возникать вполне заметный след, не относящийся к поездной динамике.

— Но старая линия возвращалась медленнее, — возразил Борис, наклоняясь к прибору. — Там был ещё один изгиб.

— Возможно, потому что при старой работе были другие исходные условия, — ответил специалист. — Я не могу Вам обещать повторения картинки до миллиметра. И пока не доказано, что это след самой такой проверки, а не другой операции. Надо сопоставить журнал и направление записи.

Зыкова кивнула и попросила закончить демонстрацию. Она не пыталась получить стопроцентную уверенность там, где её не могло быть. Из обнаруженного следовало ровно одно: спорное отклонение не доказывало, что регулятор в движении отработал с опасным запаздыванием; источник части рисунка мог находиться в обычной послепробеговой проверке записи.

Павел, однако, увидел более важную деталь. На демонстрационной полосе специалист сам поставил рядом узкую поперечную черту, отделив контроль от основного опыта. У старого рулона такая черта была, но при подготовке выписки её отрезали, оставив на копии только отклонение линии.

Он попросил ещё раз показать журнал и вместе с Борисом сопоставил порядок помет. Там, где раньше они принимали границу за начало нового переходного процесса, стояла запись об окончании опыта. Последующая линия относилась к контрольным действиям, что теперь подтверждали и рукописная отметка, и исполнитель, и характер самого наблюдения.

— Значит, всё это можно выбросить из анализа? — спросил Борис, наконец расслабившись.

— Выбросить нельзя, — ответила Зыкова. — Надо исключить из расчёта ходовых характеристик, сохранить как контрольную запись и указать почему. Не вижу оснований отрицать, что она была сделана. Мы только установили, чем она не является.

— Если Вы из-за такой вещи полдня спорили о подвешивании, неудивительно, что у нас потом ходят страшные слухи, — сказал специалист, посмотрев на Павла.

В его тоне слышалось недовольство, не издёвка. Павел не стал обижаться: человек имел полное право считать происходившее неприятной ошибкой группы.

— Это моя поспешная версия, — сказал он. — Вы записали контрольную отметку правильно, а мы переписали её без границы. Спасибо, что помогли разобраться. Хотелось бы только сохранить рядом с окончательным выводом сведения о том, как возникла ошибка.

— С этим не ко мне, — ответил специалист. — Я покажу в журнале, где остановлен опыт, и подпишу пояснение к собственной записи. За Ваши отчёты пусть отвечают те, кто их составляет.

В этих словах не было дружеской поддержки Павла. Он и не нуждался в ней. Человек был готов отвечать за ровно тот факт, который действительно знал, и это оказалось ценнее сочувствия.

В коридоре Борис остановился возле окна, держа под мышкой папку с рабочими листами. Небо за станционными крышами потемнело; над путями шёл слабый ветер, качая сухую траву у насыпи. Через несколько часов должны были продолжиться работы, ради которых вся группа собралась здесь.

— Смешно получается, — сказал Борис. — Нас два дня ругали за осторожность, а теперь выясняется, что всё началось с обрезанного конца бумаги.

— Ничего смешного. Ты записывал правильно. Я не проверил, что означает отметка. Зыкова заметила предел вывода. И человек, работавший с прибором, вернул нам недостающее условие. Сам по себе я бы тут ничего не доказал.

— Придётся это и написать?

— Обязательно.

Борис помолчал, глядя на папку: от собственной доли ошибки теперь нельзя было отмахнуться ссылкой на чужую разметку.

— Тебя же после такого не назовут человеком, который спас испытания.

— Это будет соответствовать действительности.

— У тебя теперь странное отношение к собственным заслугам, — сказал Крутов, покачав головой.

Павел хотел ответить, что за прожитую жизнь видел достаточно героических отчётов, чтобы недолюбливать их. Но Борис помнил их общую молодость и мог бы спросить, когда именно тот успел разочароваться в славе. Поэтому он ограничился тем, что мог объяснить Борису, не рассказывая о прежней жизни.

— Хороший результат должен выдерживать чтение человеком, который не знает автора лично, — сказал Павел.

Это было правдой, и впервые за последние дни ему не понадобилось скрывать за ней что-либо ещё.

* * *

К Тарасову они принесли исходную осциллограмму и весь путь вывода: исправленную опись, журнал, объяснение исполнителя и помету о последней контрольной операции.

В комнате собрались Зыкова, Борис, Павел и специалист, отвечавший за последнюю контрольную отметку. Приглашать Лаптева Павел не предлагал и не препятствовал бы его присутствию. Смысл встречи заключался не в разоблачении чьего-то характера. Руководителю требовалось знать, какими данными можно пользоваться при следующей работе и куда должны быть отнесены исходные записи.

Тарасов выслушал Зыкову до конца, прежде чем взглянул на Павла.

— Итак, первоначальная трактовка отклонения неверна?

— Она не подтверждена. Участок записи, который использовали как часть движения, относился к послепробеговой проверке регистратора, — ответила Зыкова. — При этом по самому факту выполнения работы и сохранности остальных измерений замечаний нет. На надёжность работы подвешивания этот конкретный участок не указывает.

— Дополнительную проверку надо было проводить?

— Да. После обнаруженной ошибки идентификации данных других оснований для честного вывода не было. Если бы мы продолжали строить сравнение, положившись на прежнюю выписку, мы бы закрепили ошибку в отчёте.

— Кто отвечает за первоначальное предположение о техническом нарушении?

Павел поднял глаза.

— Я. Я исходил из неверной привязки линий и предположил причину раньше, чем подтвердил назначение записи. Это надо указать. Решение о проверке принимали не на основании доказанного нарушения оборудования, потому что такого доказательства у меня не было.

Тарасов посмотрел на него долго и без выражения.

— Вы готовы поставить это на бумаге?

— Да. Вместе с результатом проверки и объяснением, почему она всё же была необходима.

— Тогда составляйте так, чтобы было ясно, какую ошибку допустили Вы и какую исправили все остальные. За красивые слова не держитесь. Мне нужна такая запись, по которой через год человек сможет понять, почему мы не объявили неисправность и не проигнорировали сомнение.

Павел получил от него не похвалу и не освобождение от ответственности. Но было достигнуто то, чего в первый день ему не хватало: установленный результат следовал из прослеживаемого первичного свидетельства, а не из того, какой пересказ оказался убедительнее. Даже если Лаптев продолжит распространять свою версию, она не станет единственным сохранившимся описанием событий.

Зыкова положила на стол папку с отдельной записью об источниках, листом сверки и пояснением специалиста. Тарасов убедился, что первичные ленты обозначены и остаются доступными установленным порядком, затем передал окончательное решение тем, кто отвечал за хранение и последующее направление материалов. Ни одного распоряжения о движении состава из этой встречи не последовало. Поездная работа оставалась собственным большим делом ответственных за неё людей.

— А теперь, — сказал Тарасов, когда Борис и специалист вышли, — останьтесь, Лунёв. Нам надо поговорить о том, ради чего вообще стоит так возиться с одной полосой бумаги.

Зыкова хотела подняться, но он остановил её.

— Вас это тоже касается. В особенности Вас.

Павел сел обратно. На столе появилась другая папка, не похожая на сегодняшние служебные листы. В ней лежали сведения о текущих направлениях работ, списки оборудования и предварительные предложения по его дальнейшему использованию. Тарасов не называл это решением Министерства или новым приказом; перед ними были материалы внутренней подготовки, ещё требовавшие согласований.

— У нас впереди июньские испытания, и сначала следует закончить их добросовестно, — сказал Тарасов. — Но уже сейчас ясно, что к осени одного исправного прибора на каждый любопытный вопрос не прибавится. Несколько направлений хотят получить людей и аппаратуру для продолжения. Каждый считает своё обоснование лучшим.

Он перевернул страницу, где стояли три строки задач, и положил ладонь на четвёртую — ещё пустую.

— Внутри нашей части готовят предложения о том, на что действительно стоит оставить дополнительные средства и время. Не право на новую магистраль, не поездной график, не всемогущее разрешение. Речь о небольшом комплексе продолжения испытаний. В первую очередь тех, которые покажут, можно ли получить сопоставимый результат повторно и при каких условиях.

Павел увидел, что Зыкова уже знакома с проблемой. Она даже не удивилась, когда Тарасов спросил, насколько дорого обойдётся повторение части измерений при иной загрузке группы.

— Если у нас отнимут прибориста и дадут ему другую аппаратуру, — ответила она, — прежний результат нельзя будет просто положить рядом с новым. Надо удержать одинаковые условия регистрации или честно доказать, что разница не влияет на вывод. Это самостоятельная работа, а не приложение к хорошему скоростному числу.

— Вот именно. И я хочу, чтобы Лунёв это услышал.

Павел почувствовал, как вспыхнула старая, почти забытая азартная мысль. Он прожил жизнь, в которой рекорд ЭР200 стал символом возможностей, опередивших обычную эксплуатацию на годы. Но теперь перед ним открывался не готовый список исторических неудач, а маленький, пока не определённый шанс изменить привычку программы: измерять не одну впечатляющую цифру, а способность людей и техники воспроизводить результат.

— Значит, кто-то хочет решить, какая программа получит возможность продолжения, ещё до окончательного разбора июньских данных? — спросил он.

— Кто-то обязан начать обсуждать это заранее, — поправил Тарасов. — Людей нельзя раздать двум программам одновременно, а аппаратуру — превратить в две копии. Ничего удивительного здесь нет. Удивительно другое: до сих пор каждый приходит с лучшим для себя показателем. Один говорит о скорости, другой об удобстве ремонта, третий о числе опытов. А общего вопроса, на который железная дорога должна получить ответ, всё ещё не сформулировали.

Зыкова указала на пустую строку.

— Нужно знать не только, что система сделала один раз, но и какие условия для этого понадобились, как их повторить и что случится, если одно из условий изменится.

— И кто будет отвечать за это в следующей работе, — добавил Тарасов, кивнув. — До тех пор никакого обещания на осень я не дам. Это ещё предмет согласования, а не разрешённый опыт.

Павел посмотрел на папку. Он слишком хорошо знал будущую фразу «так сложились обстоятельства», за которой обычно скрывались годы неподготовленных взаимных обязательств. Хотелось немедленно предложить большую программу: сравнительные проверки, расчёт тяговых режимов, подготовку пути, оценку графика движения. Все слова казались разумными. Но ничего из предложенного он пока не имел права обещать собственными силами.

— Можно попросить поручить нашей группе предварительно сформулировать один минимальный результат, который мы способны достоверно проверить? — сказал он. — Без претензии на всю систему. С отдельной записью условий подготовки, измерения и тех ограничений, которые останутся за пределами вывода.

Тарасов не ответил сразу.

— Вы ещё не восстановили доверие после первой ошибки, — заметил он. — А уже хотите получить задачу, за которую будут спорить другие.

— Я не прошу назначить меня руководителем. Пусть Зыкова определит, какие измерения действительно сопоставимы, Крутов — какие условия регистрации можно сохранить, а Вы — стоит ли вообще выносить такую заявку. Если наши предпосылки окажутся несостоятельными, никакого права на опыт у нас не возникнет.

— Мне нравится, что Вы наконец перестали предлагать сразу весь ответ, — сказала Зыкова, посмотрев на Павла внимательнее. — Но если берёмся за такое сравнение, нельзя обещать одинаковость, пока не знаем, какое оснащение удастся сохранить.

— Не будем обещать, — согласился Павел.

— Тогда готовьте рабочие вопросы, — сказал Тарасов, закрывая папку. — Я посмотрю. А к нынешним испытаниям вернёмся без специальных подвигов. Восьмого июня машина не станет ждать, пока Вы закончите думать о сентябре.

У Павла сжалось горло — от радости, тревоги и почти физически ощутимой разницы между двумя жизнями. Пятьдесят лет он считал, что знает, как всё могло быть устроено лучше. Теперь ему предлагали доказать хотя бы одну малую часть этого знания среди людей, которые не обязаны были ему верить.

Он вспомнил руку Ирины, сжимавшую край одеяла, и Светлану, спросившую о дне для зоопарка. Дома он обещал не прятаться за слово «скорее всего». На работе, похоже, придётся научиться той же честности.

Г