Скоростная магистраль. Том 1. 220

Никто не потерял лицо окончательно. Лаптев сохранил свой первоначальный документ, Зыкова оставила за собой профессиональную оценку, Тарасов ещё мог увидеть оба варианта. Именно поэтому Павел не считал случившееся победой: самая удобная для недоброжелателя формулировка уже существовала, и одного приложения недостаточно, чтобы гарантировать, какой из листов окажется сверху в следующем кабинете.

В коридоре Зыкова остановилась.

— Вы правильно сделали, что не начали вырывать пакет, — сказала она. — Я видела, как Вы на него смотрели.

— У меня был такой вид?

— Хуже. Вид человека, который решил немедленно исправить чужую дурость. Я бы на Вашем месте опасалась именно такого настроения.

Павел усмехнулся, хотя ему было не до смеха.

— Наверное, Вы правы.

— Перестаньте соглашаться со мной из вежливости. Я не нуждаюсь в Вашем раскаянии. Ваша задача — знать, какие сведения Вы действительно можете подтвердить. Вчера Вы добились полезной проверки, сегодня допустили ещё одну поспешность в объяснении. Учитывайте обе вещи, иначе однажды Вас обманет не Лаптев и не чужой начальник, а собственное представление о том, как должен работать прибор.

Она ушла к своей группе, не дожидаясь ответа. Павел остался у окна, держа в руке собственную копию служебного уточнения. На бумаге ещё не высох карандашный след исправления. Всё происходящее стало совершенно реальным, когда он понял: в 1976 году борьба за будущую программу началась не с министерского решения, не с впечатляющего изобретения и даже не с рекорда. Она началась с права не отдавать чужому сокращению смысл своего поступка.

***

Билет до Москвы оказался у Павла в кармане, вместе с командировочным удостоверением и двумя мелкими монетами. Он вытащил его, когда собирал вещи, и долго рассматривал дату, напечатанную на плотной бумаге. В молодом теле всё ещё жила прежняя привычка проверять, не забыл ли он что-нибудь нужное для дороги; память старика добавляла к этому странное недоверие к вещам, которые могли исчезнуть, если оставить их без внимания.

Он не просил немедленно отпустить его с испытаний. Расписание возвращения было составлено до всякого возвращения сознания из будущего, и Павел лишь подтвердил у Тарасова, что его присутствие не требуется на оставшуюся часть дня. Тарасов велел выспаться, предупредил о предстоящих проверках и предложил на следующем рабочем сборе не начинать с поиска виноватых.

— Дело ещё разбирать, — сказал он. — Ваша задача — привезти себя в таком состоянии, чтобы Вы смогли разбирать его вместе с остальными. Зыкова здесь справится.

Эта последняя фраза удивила Павла. Он уже собирался просить разрешения забрать домой часть материалов, чтобы ночью ещё раз проверить вывод. Раньше он непременно так бы и сделал; после шестидесяти вообще перестал различать командировку и дом, поскольку в любой комнате с письменным столом умудрялся найти новую работу.

Теперь он положил в папку лишь собственные записи и копию уточнения. Первичные материалы остались там, где им и следовало находиться.

Вечером он сел в обычный пассажирский поезд. На вокзале пахло свежим хлебом, горячим металлом и крепким табаком. Люди торопились со свёртками и чемоданами, проводницы проверяли билеты, из громкоговорителя объявляли отправления. Павел ещё помнил поздние, многоголосые вокзалы другого времени, но эта память не помогала найти нужный вагон. Здесь требовалось идти по платформе и читать таблички.

В купе ехали двое мужчин и женщина с небольшим чемоданом. Один мужчина сразу разложил на столике газету, другой устроился возле окна и после короткого приветствия занялся своими делами. Никто не спрашивал Павла, откуда он возвращается. Для них он был одним из сотен людей, которые ежедневно ездили между двумя городами по работе и к семье.

Он положил сумку под полку, сел и попробовал вспомнить Москву своего тридцать второго года так, чтобы не смотреть на неё глазами старика. Адрес квартиры возник сразу. Планировка, лестница, скрип двери и даже выпуклое место на обоях возле выключателя тоже находились в памяти. Но дальше начинались пробелы. Павел помнил, как ремонтировал кран в той кухне, и не мог сказать, случилось это уже или ещё только предстоит. Помнил летнюю поездку на дачу к родственникам и не знал, в каком году маленькая Ирина впервые научилась самостоятельно застёгивать пальто.

Память не была расписанием. Даже хорошему инженеру невозможно восстановить сорок лет из разрозненных личных впечатлений так, будто речь идёт о журнале учёта.

Поезд тронулся, сначала так медленно, что сосед продолжал читать газету, почти не замечая движения. Затем поезд начал набирать ход, и Павел поймал себя на том, что слушает не стук колёс, а совсем другую частоту — неторопливое дыхание обычного состава. Он мог бы посвятить остаток жизни тому, чтобы объяснить, почему одно время требовало столько часов между Ленинградом и Москвой, а другое умело преодолевать это расстояние быстрее. Но сегодня главным было не время в пути.

В первый год его брака Светлана как-то написала ему на командировку короткую записку: «Приезжай хоть на день, а то Ирка папу по фотографии выучит». Он тогда отшутился, а потом провёл ещё неделю на испытаниях. В первой жизни эта записка почему-то сохранилась надолго. Павел нашёл её в старом конверте, когда разбирал вещи после смерти жены, и понял, что помнит работу тех недель значительно лучше, чем жизнь, ради которой работал.

Теперь он сидел в поезде и не мог сказать, была ли уже написана та записка.

Он попытался заставить себя спать. Соседи понемногу стихли; под потолком оставили тусклый свет, в коридоре прошли чьи-то шаги. Павел закрыл глаза, но вместо сна видел лестничную площадку в Москве. Представлял, как поднимается наверх и открывает дверь. Воспоминание об умершей Светлане постоянно вмешивалось в картину: старые фотографии накладывались на молодой силуэт, маленькая кухня превращалась в позднюю квартиру, где уже много лет не смеялись детским смехом.

Он понял, что боится и не увидеть Светлану живой, и увидеть — но не узнать человека, с которым прожил столько лет.

Ведь он помнил Светлану пожилой, тяжело больной, сердитой на его беспомощные попытки поправить всё заранее. А встречать его должна была молодая женщина, которая ещё не знала, как изменится её лицо, какие слова она произнесёт в будущем, какие мечты отложит из-за семьи. Она не была возвращённой наградой за его страдания. У неё имелись собственные завтрашние дела, и Павел не имел права считать их менее реальными только потому, что знал возможный конец.

Память подсовывала ему десятки фраз, которыми следовало бы начать разговор. Он отверг все. «Я так рад, что ты жива» звучало бы для неё ужасно. «Я вернулся» — смешно, поскольку уезжал он всего на несколько дней. «Прости за всё» — слишком широко, чтобы не показаться признаком болезни.

Наверное, достаточно было сказать: «Здравствуй».

Он заснул лишь под утро, когда думать стало невозможно.

***

Московский воздух показался ему более сухим, чем ленинградский. На вокзальной площади шумели машины, люди разносили чемоданы к остановкам городского транспорта, кто-то ругался из-за тяжёлой сумки. Павел стоял на краю тротуара с маленькой дорожной сумкой и не мог избавиться от чувства, будто впервые приехал в город, где родился.

Он доехал знакомым маршрутом, не пытаясь доказывать самому себе, что помнит каждый угол. На одном перекрёстке дом оказался ниже, чем представлялся в поздней памяти; возле остановки ещё не было пристройки, которую он привык считать частью улицы. Павел отметил эти различия и перестал искать другие. Город не обязан был застывать в том состоянии, в каком сохранился у человека, прожившего впереди пятьдесят лет.

Подъезд встретил его прохладой. Ступени пахли известкой и пылью, на площадке ниже кто-то варил обед. Павел нашёл ключи не с первого движения: связка лежала в непривычном кармане, где тридцатидвухлетний человек хранил её, не задумываясь. Перед собственной дверью он остановился и прислушался.

Из квартиры доносился голос Светланы. Она говорила быстро, чуть сердито, кому-то объясняя, почему нельзя ставить мокрые ботинки на застеленный стул. В её голосе было столько обыкновенной жизни, что Павел на миг потерял возможность шевельнуться. Он слышал его в памяти до конца своих дней, но там голос давно звучал тише, медленнее, из-за болезни — с перерывами.

Теперь Светлана спорила из-за ботинок, и Павел открыл дверь.

У окна в коридоре стояла Ирина и с сосредоточенным видом пыталась запихнуть ногу в летнюю сандалию. Вторую она держала в руке, словно готовилась защищать свою обувь от всякого взрослого вмешательства. Светлана присела рядом с дочерью, поправляя застёжку; услышав ключ, подняла голову.

У Павла сразу исчезли все заранее приготовленные слова. Светлана была ещё совсем молодой. Волосы убраны назад не очень тщательно, на щеке оставался светлый след муки или пудры, домашнее платье слегка смялось на талии. В другой жизни он помнил её руки тонкими и сухими, а сейчас одна ладонь лежала на детском колене — уверенная, тёплая, привычная к бесконечным мелким заботам.

— Ты? — удивилась она. — А я думала, к вечеру. Почему ничего не передал?

Он поставил сумку на пол. Светлана быстро посмотрела на его лицо, затем на сумку, будто проверяя, не случилось ли на испытаниях чего-то, что заставило его приехать раньше.

— Всё нормально. Отпустили раньше, — сказал Павел. — Была возможность вернуться.

Ирина обернулась.

— Папа! Ты с поезда?

Он опустился на корточки. Дочь радостно вытянула к нему руки, но он не успел обнять её: она сначала сунула ему сандалию, требуя застегнуть ремешок. Павел взял её и обнаружил, что пальцы дрожат. Ему хотелось прижать дочь к себе, слушать её дыхание, убедиться, что она настоящая. Ирина же была занята делом чрезвычайной важности: обувь не хотела слушаться, а взрослые почему-то всё медлили.

— Помоги мне, — потребовала она.

Павел взялся за маленькую пряжку. Ремешок был перекручен; он расправил его и застегнул, на мгновение задержав руку на детской щиколотке. Кожа была тёплая, с едва заметной царапиной возле пятки.

— Вот так, — сказал он. — Теперь можно бежать.

Ирина немедленно вскочила, сделала два шага и только тогда вспомнила, что отец приехал. Она обернулась, улыбнулась ему во весь рот и бросилась на шею.

Павел обнял дочь слишком крепко. Ирина завозилась, упёрлась ладонями ему в плечи и потребовала отпустить: ей было неудобно, и вообще она собиралась показать, как хорошо умеет надевать ботинки. Он сразу разжал руки.

Светлана смотрела на них уже без улыбки.

— Павел, что произошло?

Вопрос был задан так тихо, что Ирина не обратила внимания. Павел встал; ноги вдруг оказались тяжёлыми, хотя тело оставалось молодым и сильным.

— Ничего страшного. Не спал почти.

— Это я вижу. Только ты обычно приезжаешь с поезда и первым делом спрашиваешь, где поесть. А сейчас на меня смотришь так, будто мы год не виделись.

Он с трудом заставил себя улыбнуться.

— Соскучился.

— За три дня?

Она не пыталась высмеять его, только смотрела внимательно. В её вопросе слышалась усталость человека, который уже привык к долгим разлукам и не был уверен, что внезапная нежность продлится дольше утреннего поезда.

— За три дня тоже можно, — сказал Павел.

Светлана поднялась и велела Ирине убрать вторую сандалию с пола. Та возмутилась, потому что собиралась надевать её ещё раз, но затем заметила отцовскую сумку.

— Ты привёз мне что-нибудь?

Павел открыл рот и понял, что ничего не купил. В другой жизни он почти всегда привозил ребёнку мелкие подарки: коробочку карандашей, фигурку, книжку. Не столько ради ребёнка, сколько для того, чтобы загладить очередное отсутствие. Теперь он вернулся из командировки с папкой служебных бумаг и почти не думал о том, что маленькая девочка вправе ждать простого знака внимания.

— В этот раз нет, — признался он. — Зато я сам приехал.

Ирина обдумала ответ.

— Сам — это не подарок, — рассудила она. — Ты и так наш.

Светлана отвернулась, но Павел заметил, что она едва удержалась от смеха. Он тоже рассмеялся; впервые после пробуждения его смех не показался ему чужим.

— Справедливо, — сказал он. — В следующий раз сначала спрошу, что тебе нужно.

— Мне нужно, чтобы ты меня слушал. Я вчера сделала домик, а мама сказала, что он похож на сарай.

— Я сказала, что крыша на одной стенке держаться не станет, — возразила Светлана.

— Вот! — Ирина указала на мать как на свидетеля несправедливости. — А ты посмотришь и скажешь.

— Посмотрю.

— Сейчас?

Павел почувствовал, как взгляд автоматически ищет на стене часы. Нужно было умыться, переодеться, разобрать сумку. В кармане лежал лист со служебным уточнением; он уже мысленно составлял список вопросов к Зыковой и Тарасову на следующий сбор. Но дочь стояла напротив и ожидала ответа на гораздо более простой вопрос.

— Сейчас, — сказал он.

Светлана ничего не возразила. Она только посмотрела на него ещё внимательнее, чем прежде, и пошла на кухню.

***

Домик оказался сооружением из деревянных кубиков, обрезков картона и крышки от обувной коробки. Одна стенка наклонялась внутрь; на крыше лежала плоская игрушечная тарелка, назначение которой Павел не сумел угадать.

— Это телевизор, — объяснила Ирина. — Чтобы внутри всем было видно.

Он мог бы сказать, что телевизор на крыше непрактичен. В восемьдесят два года такая мысль даже не показалась бы ему смешной: слишком много времени он проводил среди людей, которых учили искать правильное место каждому устройству.

— А почему телевизор не внутри? — спросил он.

— Потому что внутри нет места. Там собака спит.

Она отодвинула коробку, и Павел увидел под крышей тряпичную игрушку, укрытую маленьким платком.

— Значит, собака важнее телевизора?

Ирина даже не задумалась.

— Конечно. Телевизор не мёрзнет.

Павел хотел переспросить, почему в доме без стен собаке вообще холодно, но не стал. Его дочь построила мир, в котором действовали её правила. В первой жизни он часто поправлял такие миры, показывал, как надо крепить крышу, куда правильно ставить опору и почему из кубиков нельзя делать мост без промежуточного столбика. Ирина терпела, а затем находила себе другое занятие. Он помнил несколько её детских фотографий. Не помнил, чтобы когда-нибудь часами играл с ней в эту бессмысленную, прекрасную игру.

Он осторожно поддержал накренившуюся стенку ладонью, пока Ирина устраивала собаке постель. Потом отпустил. Стенка стояла лучше прежнего, и дочь довольно кивнула.

— Теперь правильно.

— Ты сама сделала. Я только подержал.

— Я знаю.

Из кухни донеслось звяканье посуды. Павел обернулся на знакомый звук; Светлана стояла у плиты и что-то помешивала. Он видел её всего несколько минут, но уже успел почувствовать опасную жадность: хотелось каждую секунду проверять, где она, что делает, как движется. Это было похоже на привычку человека, однажды пережившего потерю, не выпускать из виду то, что вернулось.

Ирина потянула его за рукав.

— Пап, ты опять не смотришь.

Он повернулся к дочери. Та с серьёзным видом протягивала ему вторую крышку — будущую пристройку.

— Смотрю, — ответил Павел. — Покажи, куда её поставим.

Они занялись домиком. Через какое-то время Ирина устала строить и попросила отца сделать ей бумажный кораблик. Павел нашёл газету, сложил лист, но тут же выяснилось, что кораблик не должен плыть: ему полагалось стоять перед домом вместо автомобиля. Тогда дочь решила, что к дому нужна дорога. Павел выложил её из оставшихся кубиков, и всё сооружение постепенно перестало быть домиком и превратилось в целый город, где жил один тряпичный пёс и несколько деревянных фигурок.

Он не заметил, как прошёл почти час.

Светлана позвала их обедать. Ирина ещё несколько минут доказывала, что у собаки сейчас самое важное совещание и нельзя бросать жителей города без руководства. Павел обещал, что после обеда обязательно вернутся к строительству. Дочь удовлетворилась и побежала на кухню.

Он остался на полу, опершись ладонями о старый коврик. От непривычной позы затекли ноги. В его большой прежней жизни были академические заседания, закрытые совещания, годы работы по надёжности сложных систем. Ни одно из них сейчас не могло сравниться с тем, что Ирина, уходя на кухню, обернулась и сказала:

— Только не забудь, пап. Ты у нас строитель.

Павел поднялся осторожно, будто боялся повредить непрочную конструкцию из кубиков.

На кухне Светлана поставила перед ним тарелку, отодвинула сахарницу и села напротив. Ирина уже возилась с ложкой, роняя крошки на стол. Светлана смотрела, как муж ест, и не задавала вопросов до тех пор, пока дочь не отвлеклась на собственные дела.

— Теперь рассказывай, — сказала она. — Только без обычного «ничего интересного». Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал, сегодня приехал раньше и час провёл на полу с Иркой. Я не против последнего, но остальные две вещи меня беспокоят.

Павел положил ложку.

— На испытаниях возник спор из-за измерений. Я сначала решил, что понимаю причину, потом оказалось, что поспешил. Люди из-за этого потеряли время. Теперь будем разбираться с тем, что правильно, а что кому выгодно написать.

Светлана выслушала его без особого удивления.

— То есть у вас снова служебный спор.

— Да. Но техническая ошибка там настоящая, не выдуманная.

— Я и не сказала, что выдуманная.

Она повернулась к дочери, помогла ей подвинуть чашку и снова посмотрела на мужа.

— Ты приехал потому, что тебя отпустили, или потому, что решил скрыться от неприятностей?

Вопрос был настолько точным, что Павел едва не рассмеялся. Двадцатидевятилетняя Светлана видела его насквозь там, где он сам предпочитал думать о многолетнем опыте.

— Отпустили по обычному графику, — ответил он. — Но уехать я, пожалуй, был рад. Там всё время казалось, что если ещё немного посижу над бумагами, то смогу исправить вчерашний день.

— А здесь?

Павел посмотрел на Ирину. Та потянулась за хлебом и уронила ложку. Светлана спокойно достала другую из ящика.

— Здесь хочется не повторить кое-что другое, — произнёс он.

Жена прищурилась.

— Опять ты какими-то намёками говоришь. Устал — скажи, что устал. На работе поругался — тоже скажи. Но если собираешься весь вечер смотреть на нас так, будто мы вдруг чужими стали, мне от этого не легче.

Он хотел объяснить, что как раз наоборот: они никогда не были ему настолько близки. Но это было бы не ответом, а ещё одним проявлением его собственной боли, которую Светлане пришлось бы нести, не понимая причины.

— Я не собираюсь отдаляться, — сказал он. — Просто вчера мне показалось, что я мог многое потерять. Испугался, а сегодня всё ещё не отпустило.

Светлана не стала спрашивать, что именно он мог потерять. Слышала, что муж пока не готов говорить точнее, и не любила вытягивать из него признания за столом, при ребёнке. Но её лицо не смягчилось.

— Тогда сделай так, чтобы мы об этом не гадали. Когда тебе нехорошо, ты обычно уходишь в себя, а мне остаётся угадывать, чем помочь. Я не умею читать твоё молчание.

— Постараюсь.

— Постараешься — это ты и раньше говорил. Я хочу знать, что ты собираешься делать.

В другой жизни Павел ненавидел такие разговоры. Ему казалось, что он и так делает достаточно: ездит в командировки, защищает результаты, получает деньги, обеспечивает семью. Его всегда раздражало требование описать любовь конкретным действием, как будто домашним отношениям тоже нужен утверждённый план. Теперь он вдруг увидел, насколько несправедлив был этот взгляд. Светлана просила не отчёта, а права рассчитывать на мужа.

— Сегодня я никуда больше не поеду, — сказал он. — А в следующие свободные выходные хочу провести день с Ириной. Не за час до отъезда, не между двумя звонками. Целый день.

Светлана помолчала.

— И куда вы отправитесь?

— Пусть сама выберет.

— Это опасное предложение. Она может потребовать цирк на Луне.

Ирина подняла голову.

— Я не хочу на Луну. Там нет слонов.

— Вот видишь, — сказала Светлана. — У нас всё решается практичнее, чем на твоей железной дороге.

Дочь уже развивала новую мысль: раз на Луне нет слонов, надо непременно сходить туда, где они есть. Она начала рассказывать, что у слона должен быть огромный дом, но Светлана мягко вернула её к обеду.

Павел улыбнулся, впервые не ощущая в улыбке ничего болезненного. Обещание было простым и потому страшным. Он прекрасно знал, как легко отменяются такие дни из-за чрезвычайно важного срочного дела. В другой жизни он, кажется, ни разу не говорил себе, что отменяет детство дочери: он всего лишь переносил прогулку до следующего воскресенья.

— Зоопарк, — предложил он. — Когда смогу взять настоящий свободный день, пойдём в зоопарк. И никаких бумаг с собой.

— А кто докажет, что ты не передумаешь? — спросила Светлана.

— Ты.

Она посмотрела на него без улыбки.

— Нет, Паша. Доказывать должен ты. Я устала напоминать и потом объяснять Ирине, почему папа опять не пришёл.

Он не нашёл слов для возражения и не стал их искать.

Ирина, не уловив всей взрослой тяжести разговора, очень серьёзно пообещала, что в зоопарке будет смотреть не только на слонов, но и на всех остальных животных, даже если те окажутся скучными. Павел согласился. Ему хотелось немедленно назначить дату, чтобы успокоить себя, но он помнил уже и другое: у него действительно оставались обязанности перед коллегами. Одно обещание не должно строиться на притворстве, будто никаких испытаний нет.

— Я узнаю точный график следующей серии, — сказал он Светлане. — И сразу назову тебе день, за который отвечаю. Не буду говорить «скорее всего».

Она кивнула. Облегчения на её лице не появилось, зато теперь она хотя бы знала, что он услышал вопрос.

После обеда Ирина потребовала вернуться к своему городу. Светлана отправилась вымыть посуду. Павел предложил помочь, но жена покачала головой:

— Ты обещал дочери закончить дорогу. Я с посудой сама справлюсь. Не надо спасать всех одновременно.

В её голосе прозвучала усталая ирония, знакомая ему по десяткам лет. Павел ушёл с Ириной в комнату и не оглядывался каждую минуту на кухню. Это оказалось труднее, чем он думал.

***

Вечером город из кубиков пришлось разобрать лишь наполовину: Ирина утверждала, что собака не должна остаться без крыши на ночь. Павел помог перенести большую часть сооружения к стене, где никто не наступит на него по дороге к шкафу. Дочь уступила после долгого обсуждения и потребовала, чтобы отец сам проверил, надёжно ли закрыта игрушечная дверь.

Когда Светлана укладывала Ирину, Павел собирался наконец открыть свои бумаги. Папка лежала на краю стола; сверху виднелась копия служебного уточнения. Он сел, достал карандаш и уже начертил две колонки — что подтверждено и что предстоит проверить, — когда из соседней комнаты донеслось:

— Папа, а сказку?

Светлана не звала. Она и без него каждый вечер справлялась с ребёнком, как справлялась со всеми домашними делами во время его командировок. Павел закрыл папку и пошёл сам.

Ирина лежала под лёгким одеялом, одну руку просунув наружу. Рядом на подушке устроилась тряпичная собака из их дневного города. Дочь попросила сказку про слона, который ездил на поезде. Павел начал с привычного взрослому человека объяснения: большой слон не поместится в обычный вагон, для него потребуются особые условия перевозки. Ирина выслушала и перебила:

— Это сказочный слон. Он маленьким умеет быть, когда хочет.

Ему осталось согласиться и рассказать историю о слоне, который сначала хотел ехать быстрее всех, но передумал, потому что не успевал смотреть по сторонам. Ирина дважды поправила сюжет, потребовав, чтобы слон всё-таки приехал вовремя к своему другу. Павел послушно изменил конец. Сказка получилась немного нелепой, но дочь уснула прежде, чем он дошёл до последнего предложения.

Он долго сидел возле кровати. Ему хотелось запомнить всё — как ложатся на лоб её волосы, как пальцы держат угол одеяла, как в полутьме видны царапины на деревянной спинке. Затем Павел заметил, что снова пытается сохранить жизнь в виде подробной записи, будто будущая память гарантированно удержит всё ценное. Он погасил лампу и вышел.

Светлана ждала на кухне. Она поставила перед ним чай и отодвинула папку от края стола, освобождая место. В этом простом движении было больше заботы, чем в вопросах, которыми она могла бы его измучить.

— Ты и правда сегодня на нас смотрел как-то иначе, — сказала она, когда он сел. — Я всё думаю, не заболел ли ты. Не надо мне сейчас рассказывать, что инженеры не болеют.

Павел взял чашку, чтобы занять руки. Тепло тонкого стекла оказалось почти болезненным.

— Я не заболел. Слишком много думал о плохом. А сегодня приехал и понял, что дома всё по-прежнему.