Скоростная магистраль. Том 1. 220

Николай Симкин

Скоростная магистраль. Том 1. 220

Глава 1. Шум

Звук был неправильным.

Павел успел понять это раньше, чем вспомнил, где находится. Сквозь ровное, почти убаюкивающее гудение высокоскоростного поезда пробивалось короткое дребезжание, повторявшееся всякий раз, когда вагон проходил очередное едва заметное возмущение пути. Не громкое, не угрожающее; на обычной железной дороге его и не отличили бы от общего шума. Здесь же, где после долгих доводок добились необычной плавности хода, этот звук казался посторонним.

Под столом у Павла шевелился край бумажного пакета. На столе лежали карандаш, линейка, несколько листов с размеченными колонками. В узком окне скользили зелёные полосы леса, опоры контактной сети пролетали с темпом, на который глаз уже не успевал откликаться отдельным движением. На краю стола дрожала эмалированная кружка с недопитым чаем. У кружки была маленькая выбоина у ручки.

Он точно помнил эту выбоину.

От воспоминания вдруг стало не по себе. В прошлой, огромной по расстоянию жизни кружка стояла у него дома на верхней полке шкафа. Он не пользовался ею лет сорок, но хранил, потому что однажды решил: выбросить вещь, с которой началась настоящая работа, означало признать, будто вся та жизнь была черновиком.

Теперь кружка стояла перед ним, и чай в ней ещё не остыл.

— Лунёв, ты что, оглох? — спросили справа. — Я третий раз спрашиваю, поправлять отметку или оставить как есть.

Павел повернул голову. У стойки с приборами сидел Борис Крутов, худой, сутулый, с тёмными волосами, упавшими на лоб. На нём была светлая рубашка с расстёгнутым воротником; пальцы придерживали карандаш над бумажной лентой. Борис выглядел лет на тридцать, никак не больше.

В последний раз Павел видел его в больнице. Тот уже почти не говорил, и тогда Павел неловко держал его за холодную руку, не находя слов, которые не прозвучали бы ложью.

Крутов умер много лет назад.

— Боря, — произнёс Павел.

Тот недовольно прищурился.

— Что «Боря»? Ты смотришь или мне одному за двоих работать?

Павел опустил глаза на собственные руки. На тыльной стороне правой не было ни тёмного пятна, появившегося после шестидесяти, ни следа от поздней операции. Кожа на запястьях была тугой, сухожилия выступали отчётливо. Он осторожно сжал пальцы: они послушались без привычной боли. Под мышцами чувствовалась незнакомая, почти пугающая лёгкость.

Только сердце колотилось так, словно он не сидел за приборным столом, а бежал вдоль насыпи.

Поезд покачнулся на переходе между участками пути. Из-за стенки донёсся звук шагов, кто-то коротко окликнул соседа. Всё было слишком материальным для сна: запах нагретой аппаратуры, бумажная пыль, терпкая заварка, холод металла под ладонью.

— Оставь, — ответил Павел, ещё не понимая, о какой отметке идёт речь. — Пока не трогай.

Борис принял это за рабочий ответ и вернулся к приборам.

Павел заставил себя посмотреть на бумагу. Угол листа был отогнут, рядом стояли три строки карандашных чисел. Обозначения оказались знакомыми так резко, будто в памяти открылась дверь, которую десятилетиями никто не пробовал открыть. Замеры. Контрольные отметки. Положение кузова относительно тележки, давление в пневматическом подвешивании, заметки о ходе регуляторов. Для полной картины пришлось бы знать, какие именно датчики подключены и как они были поверены, но общий смысл он понимал.

Вся его жизнь после этого поезда выросла из таких листов. Не из больших речей и не из решений начальства, а из способности понять, почему в одном месте числа согласуются, а в другом начинают лгать — иногда по вине железа, чаще из-за слишком раннего вывода человека.

И в памяти всплыла ещё одна мысль, совершенно невозможная: впереди должны быть годы, десятилетия, распад огромной страны, другая экономика, чужие скоростные поезда на обновлённых линиях, жена, которой давно нет в живых.

Павел упёрся ладонью в стол.

— Ты побледнел, — сказал Крутов, не оборачиваясь. — Если укачало, выйди потом на воздух. Только ведомость мне сейчас не бросай.

— Скорость какая?

— Ты же сам записывал последний переход.

— Назови.

Борис сдвинул брови, но посмотрел на показание, переданное в их рабочие записи.

— Сто восемьдесят. Следующий режим отдельно согласуют. Не начинай только снова спорить о том, сколько на нём держаться.

Сто восемьдесят километров в час. Для этого состава скорость большая, но не предельная; для обычного пассажира того времени — почти невероятная. Павел ожидал, что услышанное подтвердит сон и всё немедленно исчезнет. Вместо этого за окном по-прежнему мелькали опоры, бумага под карандашом Крутова шуршала, а мелкая дрожь стола складывалась в совершенно определённый ритм.

Он снова уловил посторонний звук и понял наконец, откуда тот шёл. Не снизу, не из тележки. Дребезжала плохо закреплённая крышка приборного ящика под столом.

Облегчение получилось таким сильным, что Павел едва не рассмеялся. Первый признак опасности, за который уцепилось испуганное сознание, оказался всего лишь железной крышкой. Но вслед за облегчением пришла полезная злость на себя: ещё минута — и он мог начать делать выводы о подвешивании по тому, как звенит ничей ящик.

Он поставил ногу на крышку. Дребезжание прекратилось.

— Что там? — спросил Борис.

— Крепление ослабло.

— Доберёмся — подтянем.

Павел кивнул и только теперь разглядел рабочую запись, которую Крутов попросил поправить. Тот отметил карандашом начало серии на двух соседних кривых. На одной возле изменения режима появлялся заметный уступ; на другой сходное изменение происходило позже, и в ведомости между ними уже была проведена стрелка: «ответ на воздействие».

Стрелка была слишком уверенной.

— Ты сам их связывал? — спросил Павел.

— Что именно?

— Эти два места. Почему считаешь, что это одна реакция?

Крутов повернул бумагу к нему.

— Потому что в предыдущем проходе получилось похоже. Я пока поставил вопросительный знак, а стрелку ещё не обвёл. Ты сказал смотреть именно здесь.

Тонкий вопросительный знак действительно стоял сбоку, почти скрытый Павловой ладонью. Он не заметил его и чуть было не обвинил друга в поспешности. А тот уже делал именно то, чему Павел учил молодых сотрудников в собственной далёкой будущей жизни: отмечал наблюдение, не выдавая гипотезу за факт.

Павел придвинул лист, но перед глазами всё ещё мелькали не кривые, а больничная палата и чужое одеяло на костлявых коленях Бориса. Хотелось задать столько вопросов, что ни один из них нельзя было произнести.

— Нужна исходная разметка каналов, — сказал он наконец. — Не переписанная ведомость. Та, по которой подключали.

— Она у Лидии Борисовны. А что?

— Пока не знаю. Не нравится, что обе кривые обсуждаем как связанные, не проверив, где у каждой нуль и какое именно событие они отражают.

Борис отложил карандаш. Теперь он смотрел внимательно.

— Так ведь никто не утверждал, что это одинаковые события. Ты и сам вчера говорил: регулятор может запаздывать.

«Вчера» ударило сильнее любой новой подробности. У этого утра было вчера. У этих людей была общая вчерашняя беседа, в которой он участвовал, но которую сейчас помнил будто сквозь плотный туман. Он чувствовал, что знает схему, фамилии коллег и обязанности, однако не мог поручиться за последние сутки.

— Именно поэтому и нужна разметка, — ответил Павел. — Когда вернёмся, сравним с тем, что реально подключено. Стрелку пока не исправляй. И вопросительный знак оставь.

Борис пожал плечами и снова занялся лентой. Павел откинулся на спинку стула, стараясь дышать ровно.

Поезд продолжал идти на большой скорости, и теперь внешнее движение помогало не потеряться окончательно. За стенами вагона работали люди, каждый на своём участке. Машинисту было безразлично, что у одного из инженеров внезапно оказалась память длиной в восемьдесят два года. Ему были нужны исправная машина, понятные условия движения и действующие распоряжения. Прибористам — достоверная запись. Руководителю испытаний — доказательство, что очередной режим даёт полезный результат без превышения согласованных пределов.

Если Павел действительно вернулся, первая проверка была не в том, способен ли он произнести дату из будущего. Сначала требовалось не испортить чужую сегодняшнюю работу.

***

Когда скорость начали снижать к предусмотренной остановке, Павел уже смог связать отдельные куски происходящего в последовательность. Отрывки памяти молодых лет возвращались неровно. Он узнавал лица, вспомнил, где обычно лежали чистые ведомости, и даже без ошибки нашёл в ящике запасной карандаш. Но стоило попытаться вспомнить утреннее распределение задач, как память раскладывалась на две несовместимые картины: он словно одновременно помнил её и не помнил.

Это пугало больше, чем возможность сумасшествия. При сумасшествии можно было бы сомневаться во всём. Здесь сомнительным оставалось только одно — объяснение того, как он попал в собственное прошлое.

Борис убирал ленты в подписанные конверты. Павел помогал и заметил, что один из вспомогательных листов относился к иной конфигурации подключений. Дата записи там была вчерашняя; обозначения совпадали почти полностью, за исключением одной строчки, где вместо прежнего номера стояла аккуратная рукописная поправка.

— Эту перемену кто вносил? — спросил он.

— Какую?

Павел показал. Борис вытянул лист из конверта, сверил с записью у себя.

— Перед прошлым проходом перепроверяли линии. Кажется, переставляли один вход. Я не подключал, я на записи сидел.

— Кто переставлял?

— Спроси у Лидии Борисовны. Она принимала после проверки. Павел, ты куда ведёшь?

Ответить честно было нечего. Один исправленный номер сам по себе ничего не доказывал. Сигналы вполне могли регистрироваться правильно, а различие формы — быть нормальной реакцией. Но составленный по старой схеме вывод теперь зависел от факта, который никто ещё не проверил на самом приборе.

В дверь заглянула Лидия Борисовна Зыкова. Она держала папку под мышкой и, прежде чем заговорить, посмотрела на ленты в руках Крутова.

— Оставьте первую и последнюю. Остальное сложите по порядку, без клея и красивостей. Я хочу видеть, что было до замечаний, а что появилось после.

Она была старше Павла, с коротко подстриженными тёмными волосами, в рабочем жакете поверх светлой блузки. В том первом будущем, которое осталось у него в голове, Зыкова неизменно выступала против любого объяснения, не выдерживавшего простой проверки. В молодости Павла это раздражало. Позже он не раз жалел, что прислушивался к ней недостаточно внимательно.

— Лидия Борисовна, — начал Павел, — Вы помните, на какой канал вчера перевели второй датчик?

Она взяла лист, не отвечая сразу.

— Помню, что проверяли соединения. Зачем вам именно второй?

— В этой ведомости две реакции связаны как последовательные. На одном листе обозначение старое. Если здесь разные точки измерения, наша трактовка может оказаться ложной.

Зыкова приложила лист к первой ленте.

— Может. Но Вы начали с конца. Скажите, какой физический процесс, по-Вашему, должен был дать такой отклик.

Он уже собирался ответить: отклик регулятора положения кузова при изменении условий хода. Обычная формулировка, достаточно серьёзная, чтобы окружающие слушали. И слишком расплывчатая, чтобы из неё следовало хоть что-нибудь полезное.

— При изменении режима система подвешивания могла отработать с задержкой, — сказал он. — Но по этим двум линиям я не могу доказать, что задержка именно у регулятора. Надо проверить назначение канала.

— Уже лучше. — Зыкова коснулась концом карандаша уступа на бумаге. — А теперь скажите, почему разные измеряемые величины должны менять значение одновременно.

— Не должны.

— Следовательно?

— То, что я счёл нарушением, может быть нормальным переходным процессом.

— Не только может. Мы вообще ещё не выяснили, что именно зарегистрировано на этой линии. Когда Вас смущает неизвестное, не превращайте его в неисправность только ради убедительного доклада.

Она говорила без издёвки, но Павел почувствовал укол. Ему хотелось возразить, что за его плечами полвека опыта; что он видел гораздо более сложные системы и умеет отличать задержку регулятора от беды с датчиком. К счастью, прежде чем открыть рот, он успел заметить главное: эти пятьдесят лет не существовали для Зыковой. Перед ней стоял молодой инженер, который только что предложил красивую версию без проверки собственных оснований.

— Вы правы, — сказал он. — Я поспешил.

Борис поднял голову от конверта. Для него услышать такое признание, кажется, было неожиданнее, чем для Зыковой.

— Но от этого исходная запись не становится пригодной для окончательного вывода, — продолжил Павел. — До проверки подключения мы не знаем, какую именно характеристику сравниваем между проходами.

Зыкова кивнула.

— Это другой разговор. Дайте сюда обе разметки.

Они втроём разложили листы на столе. Из соседнего помещения донеслись голоса возвращавшихся сотрудников. Вокруг постепенно складывался обычный беспокойный порядок окончания опыта: людям хотелось выгрузить приборы, проверить записи, выпить горячего, добраться до своих дел. Никто не собирался останавливаться из-за сомнения, которое пока выражалось одним исправленным номером.

Зыкова провела ногтем вдоль колонки обозначений.

— Вот здесь дописано после первоначальной таблицы. Кто подписал изменение?

— Подписи нет, — сказал Борис. — Только параф.

— Мне этого мало. Должен быть лист проверки.

— Найдём на месте, — предложил Павел.

— Найдём. Но учтите: если выяснится, что соединение правильное, я хочу услышать от Вас не только признание ошибки, но и исходную причину подозрения. Иначе Вы завтра увидите такой же рисунок и снова решите, что виноват датчик.

Она аккуратно отделила спорный лист от остальных и вложила в свою папку. Павел почувствовал необычное облегчение. Ему впервые с момента пробуждения встретился человек, который не требовал объяснить его невозможное состояние, не считал его гением и не принимал подозрение за истину. Зыкова занималась тем, чем следовало: выясняла, можно ли верить результату.

От этого мир становился убедительнее.

— Следующий переход по скорости мы всё равно должны обсудить с Андреем Львовичем, — сказала она. — В нашей части отчёта есть неподтверждённое сравнение. Без него можно продолжать часть работы, но не ту, ради которой его вводили.

— Я поговорю с ним, — ответил Павел.

— Вместе поговорим. Отвечать за измерения буду я, а не Ваше вдохновение.

Борис тихо хмыкнул. Павел тоже почти улыбнулся. И тут подумал, что в другой жизни эта женщина, вероятно, уже давно умерла, а он почему-то не помнит когда.

Он не стал проверять мысль вслух.

***

Времени у них оказалось меньше, чем предполагала любая разумная проверка.

Руководитель группы, Андрей Львович Тарасов, встретил их возле стола с маршрутными материалами и не предложил садиться. Он был занят: часть сотрудников уже ожидала решения о продолжении, у двери стоял человек из другой испытательной бригады, которому требовались приборы на свою работу. Чьи-то мокрые от жары кепки лежали на подоконнике. На столе, поверх документов, стоял тяжёлый телефон; Павел по привычке почти потянулся к нему, но вовремя вспомнил, что телефон здесь не игрушка для немедленного ответа на любой вопрос.

— Если дело не требует моего решения, начните без меня, — сказал Тарасов.

Зыкова сразу положила перед ним два листа.

— Требует. По измерительному пакету, который собирались использовать для обоснования следующего сравнения, у нас вопрос к идентификации одного канала. Мы не знаем, связано ли расхождение с физическим процессом или с изменением подключения.

— Система работает плохо?

— У нас пока нет такого вывода.

— Тогда что Вы предлагаете?

— Проверить канал до того, как мы будем ссылаться на него как на подтверждённый результат.

Тарасов осмотрел бумаги. Павел увидел, как взгляд руководителя задержался на исправленной строке. Вряд ли её можно было заметить с первого раза человеку, у которого на руках десяток других задач, но теперь она лежала перед ним рядом со старым обозначением.

— Сколько времени? — спросил Тарасов.

— На сверку подключения и исходной разметки — сколько понадобится, чтобы не гадать, — ответила Зыкова. — Сейчас я не назову точную цифру.

— И никто не назовёт, — вмешался голос за спиной.

Виктор Николаевич Лаптев подошёл бесшумно, с листом под мышкой и видом человека, который совершенно случайно оказался там, где обсуждали важное решение.

— Простите, Андрей Львович. Я услышал конец. Если мы будем перепроверять каждую подписанную поправку, никакого ритма испытаний не останется. Насколько понимаю, поезд отработал нормально, люди замечаний не заявляли.

— Люди не заявляли замечаний к ходу, — уточнила Зыкова. — А приборная оценка — отдельный вопрос.

— Я об этом и говорю. Одна вещь — безопасность движения. Другая — методическая тонкость, которую вполне можно разобрать после завершения всех разрешённых режимов.

Павел посмотрел на него. В молодом лице Лаптева не было ничего зловещего: аккуратная причёска, чистая сорочка, осторожно дружелюбная улыбка. Павел помнил, как этот человек годами обижался, когда ему не доставалось первого места в отчёте, и как однажды сумел превратить чужую оговорку в целую историю о чьей-то некомпетентности. Но помнить характер — не значило иметь право обвинить его сейчас. Здесь Лаптев ещё ничего не сделал, кроме того, что предложил неприятный, но вполне допустимый порядок работы.

— Если следующий режим нужен именно для проверки данного отклика, — ответил Павел, — результат будет трудно защищать, пока не поймём, что показывал предыдущий. Мы рискуем израсходовать опытное время ради бумаги, которую сами потом не сможем правильно прочитать.

Лаптев перевёл взгляд на Тарасова.

— Павел Сергеевич предлагает отказаться от согласованной программы из-за неподтверждённого предположения?

— Я предлагаю разделить две вещи, — сказал Павел. — Что поезд может безопасно делать в рамках уже установленных условий — решают ответственные за испытание и движение. А на что мы имеем право сослаться в нашей измерительной части — решаем после проверки данных. Сейчас спорная запись не даёт основания обещать сопоставимость.

Тарасов отодвинул стул и сел, приглашая их последовать примеру. Это было плохим признаком для тех, кто надеялся решить вопрос за минуту.

— Начнём заново, — сказал он. — У Вас есть признаки неисправности подвижного состава?

— Нет доказанных, — ответила Зыкова.

— Есть признаки неверной привязки измерения?

— Есть несовпадение обозначений и невыясненное соединение. Ошибка возможна. Может оказаться, что обе записи верны, а ошибочно только наше объяснение.

— Кто отвечает за правильность назначения канала?

— Мы проверим по исходной ведомости, — сказала она. — У меня есть черновой лист. Подключение необходимо сверить.

Тарасов посмотрел на Павла.

— Ваше предложение?

Павел чувствовал, как за его спиной набирается раздражённое молчание людей, которым уже обещали продолжение работ. В другой жизни он нередко видел эту минуту: специалист произносит осторожную фразу, а затем годами расплачивается за то, что кому-то показался препятствием. Искушение было простым — смягчить вывод до бесполезности, дать всем разойтись, а потом проверить записи без риска.

— До сверки не объявлять прежний проход подтверждением для следующего измерительного сравнения, — сказал он. — Если следующий режим допускается независимо от этой записи, его можно рассмотреть по существующей программе. Но я не стану ставить подпись под выводом, которого у нас нет.

Лаптев усмехнулся:

— Вы очень красиво отделили свою подпись от общего графика.

— Я отделил данные от предположения.

— В отчёте потом и это отделят, — негромко заметил Лаптев.

Тарасов поднял руку, останавливая дальнейший обмен.

— Лидия Борисовна, Вы со своей частью согласны?

— Да. Я не поддерживаю техническую гипотезу Лунёва без дополнительной проверки, но его предложение по обращению с записью правильное. Если хотите ссылаться на кривую, сперва нужно понимать, что измеряли.

Тарасов некоторое время молчал, разглядывая поправку. Потом спросил, возможно ли провести сверку в текущей остановке. Зыкова сказала, что сначала надо увидеть рабочие соединения и журнал; обещаний по времени давать не стала.

— Тогда оформляем замечание к материалам, — решил он. — Проверку выполнить сейчас настолько, насколько возможно. Дальше будем исходить из её результата и действующей программы. Изменение движения — не Ваш и не мой устный каприз. Все решения идут через положенных ответственных.

Тарасов повернулся к ожидавшему у двери сотруднику и поручил уточнить порядок дальнейшей работы с теми, кто отвечал за испытательное движение. Павел не слышал ответов с другой стороны, не знал, какие согласования уже были получены, и не пытался угадать. Главное сейчас состояло в том, что техническое сомнение получило законное место в процедуре, а не превратилось в неофициальную команду машинисту.

— Виктор Николаевич, — добавил Тарасов, — предварительную сводку без результата этой проверки не отправлять. И не надо писать, будто у нас обнаружена неисправность состава. Её никто не обнаружил.

— Разумеется, Андрей Львович. Я и не собирался.

Лаптев почти сразу вышел. На пороге он пропустил прибориста с ящиком инструментов, уступив ему место с преувеличенной вежливостью.

Павел смотрел ему вслед и думал о том, насколько мало нужна откровенная ложь, если достаточно правильно подобрать сказанное вслух. Он не имел оснований считать Лаптева врагом. Но уже понимал, почему в собственной первой жизни слишком поздно научился хранить не только цифры, но и обстоятельства, при которых они были получены.

— Лунёв, — окликнул его Тарасов. — Идите с Лидией Борисовной. Если обнаружите ошибку, принесёте её вместе с подтверждением. Если не обнаружите — не станете выдумывать.

— Понял.

— И ещё. Я видел, как Вы выглядели после прохода. С Вами всё в порядке?

За окном прошли двое железнодорожников; один нёс длинную деревянную рейку, другой держал под мышкой свёрнутые бумаги. Павел не знал, что отвечать на человеческий вопрос, когда честный ответ был невозможен.

— Разберусь, — сказал он.

Тарасов не улыбнулся.

— Разберитесь. Нам сейчас нужны люди, которые различают то, что им известно, и то, что им только кажется.

***

На проверку ушёл почти весь остаток остановки.

Они вернулись к приборному месту, сняли крышку, сверили имеющуюся схему с бирками на соединениях и отметками, внесёнными в журнал. Зыкова не давала Павлу угадывать по памяти. Если он указывал на линию, она просила назвать, откуда известно её назначение; если делал вывод о временном запаздывании, спрашивала, чем удостоверена привязка отметок.

Один раз Павел чуть не ответил ей грубо. Не потому, что она была неправа, а потому, что каждый вопрос напоминал: опыт пожилого человека, неожиданно оказавшегося здесь, не избавляет от необходимости доказать даже простое утверждение. Полвека в будущем не могли заменить вчерашней проверки соединений.

— Вот, — сказал Крутов, откинув крышку небольшого щитка. — Здесь стоит новое обозначение. Его точно переписывали.

Он показал рукописную бирку, закреплённую у разъёма. Число совпадало с поправкой на листе, но не с заголовком переписанной ведомости.

Зыкова наклонилась ближе.

— Это ещё не означает, что данные неверны. Означает, что ведомость составлена по старому обозначению. Сначала убедимся, что сам датчик в нужном месте.

— Значит, прежнюю стрелку надо убрать, — сказал Борис.

— Нет. Надо пометить, почему она появилась, — возразила Зыкова. — Ошибка чтения тоже результат, если потом по тому же листу будут работать другие.

Павел видел, как Борис мучительно сдерживает желание поскорее привести бумаги к аккуратному виду. В молодости Крутов ненавидел зачёркивания. Ему казалось, что хорошая работа обязана выглядеть безупречно с первого раза. Только много позже он научится оставлять прежние записи там, где они показывают ход мысли.

«Много позже», — подумал Павел. И тут же вспомнил, что Борис до этого будущего может не дожить. Вообще никто из них не обязан повторить прожитую им биографию.

Зыкова выпрямилась.

— У нас есть один подтверждённый факт: обозначение на копии не соответствует фактической маркировке соединения. Второй факт — по спорной кривой нельзя без дополнительных проверок говорить о динамике именно той точки, которую указали в ведомости. А вот технический дефект подвешивания по этому материалу мы не обнаружили.