Скоростная магистраль. Том 1. 220

— Не всё, — сказала Светлана. — Ирина за эти три дня научилась сама завязывать пояс у платья, а у нас на кухне опять подтекает кран. Но если ты имеешь в виду, что мы тебя ждали, то да, ждали.

Он хотел пообещать тут же заняться краном, но Светлана остановила его взглядом.

— Завтра. Сегодня я не хочу, чтобы ты среди ночи искал инструменты, только потому что чувствуешь себя виноватым.

Павел послушался. В другой жизни он часто отвечал на трудные разговоры ремонтом чего-нибудь небольшого. Починить кран было проще, чем признать, что человек рядом имеет право сердиться даже тогда, когда он много работал ради семьи.

Они сидели, пока чай остывал. Светлана рассказала о дне Ирины, о своей усталости, о том, как та отказалась выходить из дома в одной сандалии и при этом считала себя полностью готовой к прогулке. Павел слушал, не пытаясь вставить удачное замечание к каждой истории. Постепенно жена перестала присматриваться к его лицу так настороженно, хотя тревога не ушла совсем.

Когда она отправилась спать, Павел ненадолго задержался у стола и развернул копию служебного листа. Его фамилия стояла в тексте всего один раз, но он уже видел, как этого может оказаться достаточно. Из всех обстоятельств вчерашней работы кто-то сумел составить рассказ о молодом инженере, из-за ошибочного предположения которого потеряли время.

Зыкова сохранила поправку. Тарасов знал истинную последовательность. Борис держал исходные записи. Значит, доказательства существовали, и завтра не требовалось бороться с чужим мнением одними словами. Нужно было выяснить, где остались первичные материалы и по каким копиям будут составлять дальнейшие выводы.

Павел сложил лист и вернул его в папку. На этот вечер он решил не делать больше ничего: ни писать объяснение, ни мысленно побеждать Лаптева, ни придумывать программу, которую ещё никто не поручал.

Светлана позвала его из комнаты. Павел выключил свет и пошёл к ней.

Впереди оставалось слишком много работы, чтобы снова откладывать жизнь до её окончания.

Глава 3. След осциллографа

Когда Павел вернулся к испытателям, один из рулонов уже готовили к отправке.

Возле двери приборной стояли два деревянных ящика с прибитыми к крышкам картонными ярлыками. Сотрудник, которого Павел видел всего однажды, укладывал в верхний длинные бумажные свёртки, перевязанные бечёвкой. Рядом лежала опись. На ней карандашом были проставлены номера работ; напротив номера спорной серии стояла пометка «для сводной обработки».

Слова были обычные. Павлу не понравилось другое: рядом с номером отсутствовало обозначение изменения схемы, которое Зыкова настояла сохранить. Бумага могла уехать в полном порядке, после чего люди в другом городе увидели бы ещё один совершенно убедительный график с неверной подписью.

— Подождите, пожалуйста. Этот пакет уже сдан? — спросил он.

— По описи принимаю, как велели, — отозвался мужчина, перестав придерживать крышку. — Если у Вас замечания, не ко мне. Здесь ещё целый вагон бумаги, а выезд скоро.

Павел взял опись за свободный угол и посмотрел на строку.

— Я не прошу Вас останавливать отправку. Хочу понять, это исходная регистрация или подборка выписок.

— Здесь всё написано.

— Написано «материалы». Что именно внутри?

— Хотите узнать — спросите у того, кто составлял.

Ответ был справедливым. Павел отпустил бумагу. Лишь теперь он увидел, что человек не техник и не архивариус, а обычный сотрудник, которому поручили отвезти полученное. У него не было ни обязанности разбирать измерительные каналы, ни права раскрывать чужие свёртки по первому требованию. Для него опись была почти столь же физическим предметом, как ящик: она устанавливала, сколько всего он должен доставить и за что отвечать.

— Кто сдавал?

— Сначала принесли из приборной, потом добавили листы из комнаты разбора. Я не разбирал по фамилиям.

— Спасибо. Я сейчас выясню.

Уходя, Павел услышал за спиной, как мужчина недовольно бросил помощнику: «Каждому своя лента дороже всех остальных». Он не стал возвращаться и спорить. Скорее всего, человеку и в самом деле приходилось весь день выслушивать одинаковые просьбы сохранить именно тот материал, который кто-то другой велел отправить.

Крутов нашёлся в комнате, где после опытов разбирали измерительные записи. Он сидел за столом, склонившись над листом, и пытался одной рукой прижать линейку к бумаге, а другой одновременно вычерчивать границы участков.

— Боря, ты что сдавал в ящик возле выхода?

— Дубли для общей обработки, — ответил Борис, не отрываясь от листа. — Ты же знаешь: исходные рулоны у нас ещё не все описаны, с ними Лидия Борисовна работает.

— По нашей спорной серии что туда положили?

— Копию выписки. И один рулон, который мне велели вернуть вместе с аппаратурой. У него нет отметки о сохранении за нашей группой.

— Это какой? — спросил Павел, подвигая стул ближе к столу.

Борис назвал условный номер, и Павел понял, что именно на этой регистрации должен был находиться не получивший окончательного объяснения участок. Прежние проверки выявили ошибку ведомости и невозможность прямого сравнения. Но ответ на вопрос, почему на бумаге вообще появилась запаздывающая линия, оставался незавершённым. Теперь документ мог уехать раньше, чем они узнают, что на нём измерено.

— Ты видел исходную запись целиком?

— Видел, пока она здесь лежала. Я сам снимал с неё часть для работы.

— А конец ленты?

Крутов наконец посмотрел на него.

— Павел, у меня ощущение, что ты привёз из Москвы целый мешок вопросов, а ответы забыл на вокзале. На прошлом разборе мы договорились: ошибку в сравнительной таблице нашли, предположение о нарушении сняли. Теперь какой ещё конец?

Павел сдержал раздражение. В словах Бориса было не только недовольство. Тот честно опасался, что из-за одного чересчур настойчивого инженера придётся заново переделывать уже согласованную работу, а люди, которые ждут материалы, останутся ни с чем.

— Если мы снимем ошибочный вывод, но не установим происхождение подозрительного участка, следующий человек может сделать тот же вывод заново. Я хочу закрыть именно причину рисунка. И понять, куда перейдёт оригинал, на котором это можно проверить.

— Тогда бери опись у Зыковой и иди к ней с этим вопросом, — сказал Крутов, откладывая карандаш. — Мне отдавали материалы без указания задерживать их. Я не могу держать аппаратуру и исходные ленты только потому, что мне страшно, как их прочитают после нас.

Павел поднялся. Его собственная память вновь предложила удобное объяснение: кто-то сознательно старается увезти запись, пока не подготовлено уточнение. Но оснований для такого вывода пока не было. При испытаниях аппаратурой пользовались разные группы, а общий разбор не мог состоять из бесконечных личных запретов на передачу бумаги. У каждого находилось право на свою тревогу; ни одна тревога не заменяла общего порядка.

Зыкова выслушала его стоя, у раскрытого шкафа. В одной руке она держала полупрозрачный лист с накладной сеткой, другой придерживала полку, набитую коробками.

— Вы что хотите остановить: отправку аппаратуры или регистрацию этого опыта?

— Ничего не хочу останавливать без оснований. Мне неясно, что останется у нас для проверки спорного участка.

— Тогда сначала выясним, что именно увозят. Вы опять начали не с того вопроса.

Она поставила коробку на стол и открыла журнал.

— Копия здесь, с моим замечанием. Исходный рулон, по которому мы проверили маркировку канала, тоже здесь. Но Вы правы, что сопутствующая регистрация могла быть отнесена к материалам возврата оборудования. Сколько экземпляров у Вас на руках?

Павел показал лист, который оставил после второго разбора. Зыкова пробежала его глазами.

— Это выписка. Не оригинал. Пойдёмте к Борису, пусть покажет, откуда её снимал. Без него Вы и я потратим час на поиски того, что он найдёт за пять минут.

Через минуту они втроём стояли у открытого ящика. Человек, принимавший пакеты, встретил их недоверчиво, но Зыкова объяснила задачу проще, чем Павел: по одной позиции описи требуется уточнить состав вложения до окончательного приёма. Она не ссылалась на несуществующее распоряжение и не обещала, что кто-то из начальства всё одобрит. Просто поставила перед ним вопрос, за который действительно отвечала.

— Если мне отдавали рулон как возврат к прибору, я не могу выдавать его любому желающему, — сказал мужчина.

— И не надо. Мы хотим удостовериться, что сведения об исходной регистрации внесены в собственную опись опытов. Если окажется, что этот пакет следует оставить на разбор, оформим у отвечающего за аппаратуру. А если можно передать — не будем Вас задерживать.

— Покажите, какой, — сказал мужчина, посмотрев на ярлык.

Борис развязал свой рабочий пакет и достал список первоначальных номеров. Он назвал искомый, провёл пальцем по описи и остановился.

— Здесь, — сказал он. — Только видите, его записали не как материал опыта, а вместе с возвратными бумажными принадлежностями.

— И кто так указал? — спросил Павел.

— Я, когда переносил данные после прошлого разбора. Перепутал назначение пакета.

Он произнёс это без попытки оправдаться, но лицо у него покраснело. Павел поймал себя на желании немедленно защитить друга: мол, ошибка понятная, ничего страшного. Однако Зыкова уже взяла журнал и спросила, какой исходный номер записи принадлежит самой измерительной группе, а какой — аппарату. Она не собиралась обсуждать степень вины, пока не станет ясно, чего не хватает.

— Здесь один рулон, по которому уже сделана выписка, — ответил Борис. — Сохранить саму ленту я не отметил. Думал, после проверки обозначений она не понадобится.

— Тогда отметим сейчас, — решила Зыкова. — Проверим, можно ли выделить её без нарушения комплектности возвращаемого оборудования. Если нельзя — копию снимем при свидетелях и укажем, где находится исходник. Но без документа о происхождении копия не должна жить отдельно от своей истории.

Павел услышал в этих словах важную поправку к собственной тревоге. Исходный материал не обязательно должен остаться навсегда в руках того, кто первым его прочитал. Он должен быть доступен для проверки, а путь от записи до вывода — восстанавливаем.

Мужчина разрешил посмотреть пакет при нём. Борис снял верхнюю бечёвку. Под двумя чистыми свёртками оказался серый бумажный цилиндр с приклеенным ярлыком. На ярлыке стояла нужная им цифра, но полоса клея пересекала карандашную помету, которой Павел прежде не видел.

— Вот он, — тихо сказал Крутов.

Зыкова велела пока ничего не разворачивать. Она сначала переписала обозначение, сверила его с журналом и попросила человека, принимавшего пакет, остаться свидетелем содержимого. Тот вздохнул, но согласился, после чего вместе с Борисом перенёс рулон на свободный стол.

Когда бумага раскрылась, Павел увидел участок, из-за которого в своё первое утро решил, что знает слишком много и потому обязан предупредить всех об опасности.

Кривая поднималась и затем возвращалась к прежнему уровню. На переписанной ведомости её начало стояло рядом с другой отметкой, поэтому рисунок казался доказательством запаздывания при движении. Но на самой длинной ленте по обе стороны подозрительного участка располагались короткие полосы, которые при обрезке выписки исчезли. Одна из них выглядела почти прямой, другая была неровной, словно кто-то несколько раз коснулся регистратора.

— Борис, — сказала Зыкова, — это откуда?

— Я не помню, — признал Борис, медленно проводя взглядом по бумаге. — И это тоже надо записать. Я, кажется, отрезал выписку по границе участка, которую раньше поставили в журнале разбора.

— Не трогайте пока ни одного края, — сказала она. — Нам нужен журнал того, кто принимал запись сразу после опыта.

Павел посмотрел на Бориса и впервые с момента возвращения понял, что для него реальная опасность заключалась даже не в Лаптеве. Крупную ложь трудно построить там, где несколько честных людей работают внимательно. А вот маленькое молчаливое допущение — не нужный край бумаги, не записанная помета, забытый порядок измерения — может пройти сквозь всю группу и стать официальной истиной, если никто не заметит, что оно вообще существовало.

— Я знаю, кто закрывал эту серию, — сказал Крутов. — Только его сегодня поставили к другой работе.

— Тогда найдём, — ответила Зыкова. — Но сначала закроем ящик. Человек здесь и без нас не успевает.

Она обратилась к работнику, ещё раз сверила вместе с ним содержимое и попросила временно оставить пакет на столе до решения ответственного за передачу. Он согласился неохотно и лишь при условии, что ему не придётся самому отвечать за внезапно возникшую неполноту отправки.

Павел понял, что у них появилось совсем немного времени. Но это время принадлежало уже не смутному подозрению, а конкретному вопросу, который можно было проверить.

* * *

Человека, заканчивавшего приборную работу в тот день, нашли у вагона, где проверяли подготовку очередной серии. Он сидел на низкой ступеньке и ел хлеб с сыром, держа записную книжку на колене. Пока Борис объяснял, за чем они пришли, специалист молча доел, завернул остатки в бумагу и только после этого поднялся.

— Мне надо возвращаться к своим, — сказал он. — Если собираетесь снова обсуждать те две линии, которые признали несопоставимыми после проверки, поговорите с Лидией Борисовной. Я своё уже написал.

— Нам нужна не трактовка, — ответил Павел. — Нужна отметка, что делали с регистрирующим прибором после окончания прохода. На длинном рулоне остался участок, которого нет в нашей выписке.

— И почему это касается меня?

— Потому что в журнале Вашей рукой закрыта серия, — вмешалась Зыкова, подошедшая следом. — Если этот участок относится к проверке записи после прохода, достаточно показать, где Вы это отметили. Если нет, мы не станем приписывать ему удобное объяснение.

Мужчина посмотрел на неё и заметно успокоился. Зыкова не требовала, чтобы он защищал чужую гипотезу, и не пыталась изображать начальника его смены.

— Запись заканчивали уже после остановки, — сказал он. — Но точно что за полоса — я сейчас не назову. Надо видеть исходный лист.

— Посмотреть сможете?

Он посмотрел на часы, затем в сторону вагона, где его уже ждали. Павел понял, что человек сейчас действительно выбирает между чужим любопытством и своей обязанностью. Предложение «буквально на пять минут» было бы таким же неуважением к нему, каким Павел уже едва не обошёлся с поездной бригадой.

— Давайте согласуем с Вашим старшим, — сказал Павел. — Я могу подождать до окончания этой работы. Нам важно не угадывать, а сверить.

— Я сама поговорю, — сказала Зыкова, одобрительно кивнув Павлу. — Если человеку нельзя отлучиться, пусть позднее проверит вместе со мной, а мы тем временем уточним порядок хранения материала.

— Вы тот самый Лунёв, из-за которого будто бы не дали продолжить скорость? — спросил специалист, внимательнее посмотрев на Павла.

Павел почувствовал знакомый укол. Слух уже добрался до тех, кто не присутствовал при разборе. Он мог бы повторить длинное объяснение о сигналах, ошибочной ведомости и законной цепочке решений. Вместо этого сказал:

— Мы задержали вывод по одному измерению. Поездом я не распоряжался. Если теперь разберёмся с исходной записью, Вам не придётся гадать, что там было.

— Мне и сейчас гадать не приходится, — ответил мужчина. — Я свою запись сдал. А вот в чьих бумагах она потом стала неисправным поездом, разбирайтесь без меня.

Он поднялся на вагонную ступеньку и ушёл к своим. Павел заметил, как Борис отвёл взгляд: за два дня слух успел стать общеизвестным и несправедливо касался уже не только Павла, но и тех, кто честно выполнял измерения.

— Ладно, — сказала Зыкова. — За этим человеком не бегаем. Дальше действуем так: я согласую его участие в проверке. Борис восстановит по своим записям, кто и когда получал ленту. Лунёв посмотрит, можно ли по оставшейся исходной форме отличить часть поездного опыта от следующих операций. Никаких выводов о характере перехода до результата.

На этот раз Павел не возражал. Его опыт пожилого инженера был полезен ровно настолько, насколько помогал ставить границы вопросу, а не объявлять готовый ответ.

По дороге обратно он увидел знакомый опытный состав, стоявший у соседнего пути. Белый борт был испачкан пылью; возле вагона двое работников передавали друг другу тяжёлый ящик с оборудованием. У железной машины не было торжественного вида победителя будущего. Она просто ждала следующей работы, к которой её готовили люди с настоящими усталостью, временем и ответственностью.

Павел остановился на минуту, пропуская тележку с инструментами. В памяти всплыл поздний снимок этого поезда, стоявшего уже музейным экспонатом. На снимке он выглядел красивее, чем сейчас, но был навсегда остановлен. Здесь же под его днищем работал человек с гаечным ключом, а за углом негромко ругались из-за опоздавших принадлежностей. Именно это было настоящей жизнью машины.

— Паша, идёшь? — спросил Борис.

Он кивнул. И снова подумал, что полвека будущего не дают права распоряжаться даже одним чужим рабочим часом, пока не объяснишь, зачем этот час нужен.

* * *

На исходной ленте нашлось больше подсказок, чем в двух аккуратно переписанных ведомостях.

Когда они вернулись, Зыкова уже подготовила свободное место на столе. Работник, которому предстояло отвезти ящик, принёс из соседней комнаты тяжёлую чистую доску, чтобы рулон не соприкасался с грязной поверхностью. Борис придерживал край бумаги, а Павел следил, чтобы они не перепутали направление записи: на отдельном фрагменте оно казалось очевидным, зато на длинном полотне можно было легко принять разворот за повторение прежнего события.

Сначала они сравнили места соединений. На одном конце стоял номер измерительного канала, аккуратно выведенный ещё до опыта. На другом — более поздняя помета, нанесённая иным карандашом. Между ними располагался участок, перепечатанный в ведомости как единый переходный процесс. Но если двигаться по записи в фактическом порядке, появлялась странность: до этого участка один из каналов сохранял почти неизменное положение, а после него отметки продолжались уже в иной последовательности.

— Если это движение поезда, — сказал Павел, — нам не хватает основания, по которому привязали изменение режима. Не может же эта линия сама сообщить нам, когда именно начинали следующую ступень.

— А кто утверждал, что вся лента относится к движению? — спросила Зыкова.

Вопрос был неприятный, потому что Павел вновь почувствовал, как сам подталкивал вывод в желательном направлении. Ему хотелось найти техническую причину — неисправный элемент, запаздывающий регулятор, незаметное нарушение. Подобная находка превратила бы его в человека, который вовремя предупредил об опасности. Но для этого надо было забыть, что после окончания опыта прибористы тоже продолжают работать.

— Никто не утверждал, — признал он. — На выписке этого не видно, а исходный рулон показывает, что последние отметки надо отделить. Пока мы не знаем, почему они возникли.

Борис нашёл черновой лист и положил его рядом с лентой, сверяя поставленные на ней риски со своими пометами.

— Вот когда я начал переписывать. Я взял участок между двумя длинными рисками, потому что считал их границами опыта. Так мне показали на другом листе. А здесь длинная риска возле конца может означать что угодно, если рядом нет записи того, кто её поставил.

— Кто показал? — спросил Павел.

— Я уже не помню. В комнате тогда было несколько человек, все сдавали материалы. Называть фамилию наугад не стану.

Зыкова отложила карандаш и пододвинула к Борису журнал: его отказ называть непроверенную фамилию тоже следовало зафиксировать.

— Молодец, что не станете. И запишите именно это. До выяснения нет основания считать такую риску началом нового скоростного участка.

Она начала составлять короткую таблицу фактически установленных обстоятельств. Павел в это время подумал, что дело может закончиться самым скучным из возможных объяснений: случайным совпадением двух операций при обработке записи. Но скука не означала бесполезности. Если утверждение о неисправности возникло из невнимательной выборки, в дальнейшем любой человек, располагающий только сводкой Лаптева, мог требовать отозвать часть программы без достаточного основания.

— Теперь надо проверить предположение на самом регистраторе, — сказала Зыкова. — Если ответственный за прибор подтвердит, что после остановки проводил контрольную операцию с регистрирующим каналом, мы сможем отделить участок проверки. Но сперва найду его и получу возможность посмотреть прибор в нерабочем для движения состоянии.

— Вы думаете, что это проверка нуля? — спросил Павел, взглянув на Зыкову.

— Я думаю, что это один из вариантов. Ещё есть ошибка переписки и изменение условий датчика. У нас нет права назвать вариант фактом, пока не нашли источник.

За дверью послышались торопливые шаги. В комнату вошёл Лаптев, держа под мышкой тонкую папку.

— Лидия Борисовна, Вас ищет Андрей Львович. Материалы прежней проверки опять задержали выдачу, а сводку нужно передавать дальше. Может быть, уже хватит исследовать каждую карандашную отметку?

— Подскажите, Виктор Николаевич, — спокойно спросила Зыкова, — Вы видите здесь окончательно установленную причину спорного участка?

Лаптев приблизился к столу и оглядел разложенную запись. На лбу у него появилась морщина.

— Я вижу работу, которую следует довести до конца. Но пока Вы занимаетесь лентой, остальные ждут комплект приборов. Если хотите, я сам доложу Тарасову, что в нашей группе возникло разногласие о порядке обработки материалов.

— У нас не разногласие о порядке, — ответила Зыкова. — У нас есть неустановленное происхождение части записи, на которую уже сослались в проекте сводки. По этой причине я сейчас выясняю, кто и когда выполнял последние операции с прибором.

— Ну так поставьте помету «требует уточнения». Все умеют читать.

— Именно потому, что умеют, помета должна относиться к нужному выводу. Сейчас в Вашем проекте стоит, что предполагаемое нарушение не подтвердилось, а причина проверки не объяснена. После уточнения станет ясно, о каком именно вопросе мы вообще спорили.

— Удивительная закономерность: всякий раз, когда Вы оказываетесь рядом, у нас появляется новый повод отложить готовый документ, — сказал Лаптев, повернувшись к Павлу.

— Если документ готов без одной исходной записи, — ответил Павел, — значит, он готов к отправке как предварительный. Так его и назовите. Зыкова отвечает за вывод по динамике; я отвечаю за своё предложение и не прошу переписывать Вашу работу ради моего самолюбия.

Сказанное не принесло облегчения. Павел видел, как Лаптев задержал взгляд на его лице: вероятно, искал прежнюю вспышку раздражения, из которой было бы легко сделать ещё один короткий пересказ. Не дождавшись, убрал папку под руку.

— Ладно. Разберитесь с прибором. Только пусть это будет последняя проверка.

— Последняя определяется результатом, — сказала Зыкова. — Не Вашим удобством и не моим.

После ухода Лаптева Борис ещё несколько секунд смотрел на дверь и лишь потом повернулся к Павлу.

— Он ведь теперь весь день будет рассказывать, что мы ищем повод не брать ответственность.

— Не надо делать его всемогущим, — заметил Павел. — Мы вполне способны подтвердить неверный вывод и без его участия. Сейчас лучше этого не делать.

— Ты слишком спокойно говоришь, — заметил Крутов, не отрывая мрачного взгляда от ленты.

— Я очень не хочу, чтобы ты отвечал за мой прежний вывод. Это мешает мне быть спокойным.

— Тогда понятно, — сказал Борис с неожиданной усмешкой. — Просто вид у тебя такой, будто ты на пенсии уже двадцать лет.

Павел не удержался от короткого смеха. Шутка оказалась неожиданно точной и потому опасной. Но Борис уже вернулся к столу, думая об одном: успеют ли они закончить без повторного изъятия прибора.

***

Зыкова привела специалиста позже, когда время, оставленное им на разбор, почти истекло. Пришедший сразу признал собственную помету на оригинале и попросил перевернуть рулон так, чтобы видеть край, а не середину. Павел заметил, что тот обращается с бумагой осторожно, без особой почтительности к чужим выводам: человека интересовал его прибор и сохранность результата.

— Эту длинную отметку я действительно ставил уже после прохода, — сказал он. — Но не помню, какая из двух записей рядом была сделана при закрытии измерения, а какая — при следующей проверке. В журнале должна быть соответствующая запись.

Борис подал тетрадь. Специалист нашёл свой почерк, прочёл несколько строк и нахмурился.

— Здесь написано: «После окончания работы проверено возвращение указателя к исходному положению». Значит, вот этот хвост относится к приборной проверке. Иначе я бы его записал отдельно.