
Полная версия:
С праздником!
– Какие уж нынче женихи у бесприданниц, – отвечала за нее старуха.
Хозяин пристально посмотрел на старуху.
– Ну а для чего ты это говоришь? Куда ты это загибаешь? Ведь все это ты на мой счет… Дескать, не разжалобится ли отец крестный да не отвалит ли сдуру сотню-другую. А я тебе вот что скажу: и не рассчитывай! – произнес он. – Не приданым вы должны прельщать, а скромностью. Нечего на молодых-то мужчинов глаза пялить да перемигиваться, а надо старика искать, чтобы он за красоту да за скромность ее взял. Старика ловите. Этот и приданое вам даст.
Вбежала горничная.
– Священники приехали! Священники! – заговорила она.
– Вот и этим три синенькие подавай! – полез хозяин в карман за деньгами, стал отбирать бумажки и сказал: – Не дам пятнадцати рублев… Довольно и красненькой. Всегда давал, а сегодня не дам. Не по нынешним делам зря деньги бросать.
– А только уж селедочка у вас! Словно сливки! – говорила старуха, стоя у стола с закуской.
– Не вороши селедку! Ну, куда ты в непочатую-то рыбину вилкой тыкаешь! – остановил ее хозяин. – Только фасон на тарелке испортишь. Бери вон хвост и ешь. Протопоп всегда селедкой закусывает. Подойдет к селедке, а она и растрепана.
В зало, откашливаясь в руку, входили священники.
– Вот для кого сегодня праздник-то настоящий! – шептал хозяин. – Много они сегодня денег загребут, много! А ты только вынимай из кармана, только вынимай. Эх! – крякнул он и сжал в руке приготовленную десятирублевку.
Записки рождественской елки
Пишу свои записки. Теперь, на закате моих дней, я не что иное, как обструганная палка, воткнутая в метлу дворника, но когда-то я была пушистой елкой. Теперь я стою в сообществе лопаты и железного скребка, прислоненная к дверям дворницкой, но когда-то я росла на опушке леса в сообществе подруг-елок.
Помню я, к опушке леса худая и мохнатая лошаденка подвезла дровни. В дровнях сидел жалкий мужичонка с бородой клином и в заплатанном полушубке. Рядом с ним помещался мальчик в сермяжном армяке. Рваная шапка, очевидно с большой головы, была нахлобучена ему совсем на глаза. В дровнях лежало несколько срубленных елок. Мужик и мальчик, озираясь по сторонам, сошли с дровень.
– Карауль, Антошка, чтобы сторож не нагрянул, а я рубить буду… – проговорил мужик, вынул из-за пояса топор, подошел ко мне и срубил меня.
Я была положена в дровни. Мужик поплевал на руки, взялся за топор и хотел рубить одну из моих подруг, как вдруг мальчик, стоявший на карауле, крикнул:
– Сторож! Тятька! Сторож… Беги!
И с этими словами он бросился к дровням. Бросился и мужик. Через несколько мгновений худая и мохнатая клячонка несла нас по рыхлому снегу, а вдогонку нам доносились слова:
– Лес воровать! Да где же еще?.. На опушке… Ах вы, щучье племя! Стой! Стой! А нет, я стрелять буду!
Мужик хлестал клячу хворостиной. Кляча улепетывала, насколько позволяли ей ее силы. Мы спаслись.
Мужичонка въезжал под навес своего двора.
– Что ж ты мало так нарубил-то? – спрашивала его отворившая ему ворота жена.
– Мало! И то в двух местах сторожа шею накостыляли, а в Андроновском лесу сторож даже стрелять сулился, да, верно, ружье у него заряжено не было.
– Пойдешь завтра еще рубить?
– Нет, довольно. И так чуть душу не вышибли. Эво, глаз-то у меня как… Повезу сегодня ночью в город, а завтра утречком буду на рынке и продам.
– Как продашь, купи там в городе убоинки малость. Все хоть щами мясными в Рождество разговеться.
– Как – купи в городе? А Маркел Алексеич рассердится? Скажет: товары, взаместо чем у меня, по городам покупаете, а сами и долг не платите.
– Что Маркел Алексеич… Маркел Алексеич кровопивец. Ему вдвое дороже платить нужно.
– Чудная ты баба: да коли у нас и телега, и соха ему заложены. Ну я в городе убоину куплю, а он узнает и соху с телегой не отдаст? Маркел человек нужный.
– Ну, мучки белой в городе купи фунтика три. Маркелу нужно гривенник за фунт платить, а в городе за шесть купишь. Ни я, ни дети с коих пор и муки белой в глаза не видали. Пирожок бы загнула…
– Не по нынешним временам белую-то муку есть…
Ночью мужик повез нас, елки, в город, предварительно прикрыв сверху сеном. Он ехал и озирался, пока мы не добрались до большой дороги.
Под утро мы были в городе и остановились близ рынка. Мужик вынул нас, елки, из дровень, вставил в заранее, дома еще приготовленные деревянные кресты и разместил стоймя на дровнях и около дровней. Рассвело. Был Рождественский сочельник. Около рынка начали появляться хозяйки и кухарки, пришедшие за провизией. Некоторые подходили к нам и приторговывались, но сулили такую ничтожную цену, что мужик не решился отдать. Подошел городовой.
– Ты чего тут с елками расставился? Место ты тут откупил, что ли? – крикнул он на мужика. – Пошел прочь!
Он взял шашку и ножнами повалил нас, елки, на снег. Мужик взмолился:
– Отец родной! Дай поторговать малость…
– Проваливай, проваливай!
– Будь благодетель.
Мужик повалился в ноги. Городовой сжалился.
– Здесь место не показанное, а коли хочешь торговать, то давай сюда гривенник… – сказал он.
Мужик дал. Через час подошел околоточный.
– Не на показанном месте стоишь, здесь не велено, – пробормотал он и начал рассматривать елки.
Он пробовал, хорошо ли, плотно ли стоят кресты, наконец отобрал одну из елок, подозвал к себе мальчишку от курятной лавки и, указывая на елку, сказал ему:
– Снеси эту елку ко мне на квартиру.
– Слушаю-с, Флегонт Михайлыч… – отвечал мальчишка, взвалил елку себе на плечи и понес ее.
Околоточный пошел следом.
– Ваше благородие! А деньги за елку? – крикнул мужик.
Околоточный обернулся и показал ему кулак.
– Дорогу проезду загородил, да еще деньги требуешь! Я-те дам деньги!.. – крикнул он.
Мужик только почесал затылок и вздохнул.
– Почем эта елка? – спрашивал не то артельщик, не то приказчик в бараньей чуйке, крытой синим сукном, и в картузе и показал на меня.
– Надо бы рубль просить, да уж давай с почину шесть гривен, – отвечал мужик.
– Что? А по шее не хочешь за шесть-то гривен? За эдакую елку да три двугривенных!

– Елка кудрявая, елка первый сорт, – расхваливал меня мужик. – Ну, вот что, если у тебя легкая рука – давай с почину полтину серебра.
Артельщик купил меня за сорок копеек, и я очутилась в квартире купца. Купец был богатый, многосемейный. Я стояла в большом зале с широкими зеркалами в простенках, с роялем.
Вечером после всенощной меня начали украшать подсвечниками, фонариками, конфектами, фруктами. Украшали: жена купца, свояченица, гувернантка, дети. Вошел сам глава семьи.
– Глафира Николавна! – обратился он к гувернантке. – Обучите, пожалуйста, к завтраму Петеньку и Машеньку хоть пяти французским словам. Завтра к нам на елку его превосходительство генерал Самоглотов хотел своих детей прислать, так, знаете, перед ними-то без французских слов как-то неловко. Пяти-то словам вы уж можете детей к завтраму выучить, да наблюдайте так, чтобы они при генеральских детях их говорили и чтобы в такту. А то генеральские дети умеют по-французски, а наши не умеют.
Эту ночь ночевала я, елка, в зале, нарядная, изукрашенная.
На следующий вечер, в самое Рождество, на мне зажгли все свечи, все фонарики. В залу впустили детей. Тут были дети хозяйские, дети генеральские, приглашенные в гости, и дети приютские, из того приюта, где хозяин состоял членом. Хозяйская свояченица села за рояль и заиграла марш. Купеческие и генеральские дети прыгали, приютские стояли робко в стороне. К приютским детям подошел хозяин и сказал:
– Чего ж вы кикиморами-то стоите? Вы должны радоваться и чувствовать, что член вашего приюта для вас удовольствие делает, а не буками стоять. Кто не прямо, а исподлобья смотрит, у того, стало быть, совесть не чиста. Мавра Алексеевна, – обратился он к сопровождавшей приютских детей воспитательнице, – внушите им, чтоб у них был радостный вид. Просто неприятно после этого и благодеяния делать, ежели дети ничего этого не чувствуют и носы воротят в сторону.
Началась раздача игрушек. Раздавал сам хозяин. Генеральские дети, как гости, получили подарки первыми, потом получили хозяйские дети, а потом уже и приютские.
– Вот как вас балует господин член, – сказал им хозяин, раздавая мелкие дешевенькие игрушки, – к своим и генеральским детям даже прировнял. А вы ко всему этому без всяких понятиев жизни…
Хозяин взял со стола отдельно положенную бонбоньерку, подошел к старшему генеральскому мальчику и, подавая ее ему, сказал:
– А вот этот баульчик передайте от меня с елки вашему папаше, его превосходительству. Да не потеряйте дорогой-то. Там кое-что лежит. Я вот нарочно и баульчик ленточкой обвязал и запечатал своею печатью. Пусть ваш папа сломит печатку, откроет баульчик и посмотрит, что там лежит. Поняли?
– Понял, – отвечал мальчик.
– Ну вот и отлично. Да не забудьте же сказать, чтоб ваш папа распечатал, открыл и взял то, что там лежит… – еще раз повторил хозяин.
– Не забуду.
Через час меня, елку, потушили и повалили. Дети с криком бросились срывать с меня гостинцы. Какой-то приютский мальчик наткнулся на генеральского мальчика и уронил его. Генеральский мальчик заревел. Хозяин схватил приютского мальчика за вихор и надавал ему подзатыльников.
Еще через полчаса я, елка, была выброшена на задний двор.
Наутро дворник увидал меня, обрубил у меня ветви, обстрогал и, сделав палку, насадил на меня метлу.
Вот уже три года, как я, елка, состою в звании палки для метлы и служу дворникам большого каменного дома.
Около конькобежцев
Праздник. На Фонтанке, на ледяном катке гремит оркестр военной музыки, под звуки которого маленькие и взрослые конькобежцы то клюют носом, падая на четверинки, то отважно жертвуют затылком, растягиваясь навзничь. Есть и великие искусники в деле бегания на коньках. Посредственности как-то стушевываются. Катающихся довольно много, но еще больше смотрящих на катающихся. Глазеющая публика главным образом собралась на набережной, у решетки, и делает свои замечания по поводу конькобежцев. Публика самая разношерстная. Тут и романовский тулуп с новыми валенками под мышкой, очевидно только купленными в рынке, тут и полотер с ведром мастики в одной руке и половой щеткой на плече, тут и лисья шуба торгового человека, тут и денщик в военной фуражке, два-три солдата, баба, старуха-салопница, шинель с чиновничьим лицом в цилиндре и в очках, маменька-купчиха с пухленькой дочкой, нянька с ребятами и пр. и пр. Все это судит, рядит, делает свои замечания. Идут толки, разговоры.
– Те-те-те… Ну-ка, мамзель… Давеча носом, а теперь затылком… Покажи-ка артикул, покажи… Нет, удержалась… – говорит чуйка по поводу балансирующей и еле передвигающей ноги молоденькой, нарядно одетой конькобежицы.
– Удержалась теперь мамзель-то, а даве как треснулась… – обращается шуба к купчихе.
– Да это нешто мамзель? – отвечает купчиха. – Это девушка из хорошего свечного семейства, купеческая дочка.
– Да неужто из купеческого?
– Из купеческого. Свечные лавки у них. Богатейшие люди. Вот мы с дочерью стоим да и дивуемся, что вдруг девушка из хорошего свечного семейства и на такое акробатское дело пошла, чтобы при всей публике…
– Женихам казаться пришла. Нынче ведь шустрых-то выскочек любят, – делает кто-то замечания.

– Женихам… Какой тоже жених. Иной жених увидит девушку при такой акробатской видимости, так его по носу-то словно поленом… Скорей же отшибет от такой невесты, нежели притянет… – поясняет купчиха.
– Что вы, маменька… Ведь есть и полированные женихи… – откликается дочка.
– Молчи ты. Много ты смыслишь! Полировка нынче к одному прогару ведет.
– Чьих родителев девушка-то? – задает вопрос торговый человек в лисьей шубе.
– Перекатовых. Перекатовы купцы есть. Свечники.
– Знаю Перекатовых. В ланде на резинках ездят. Еще дедушку ихнего помню. Богобоязненный человек был, старой веры держался. Да… не похвалил бы он внучку за такия акробатства, а напротив – взял бы за хвост да палкой, да и матери-то бы дал выволочку.
– Вон матка-то ейная стоит около будки и смотрит, – указывает купчиха. – Тоже путаная бабенка.
– Которая тут купецкая-то дочка? – интересуется кто-то сзади.
– Да вот, вот, что сейчас затылком-то чебурахнулась.
– Это, что кавалеры под папоротки-то поднимали?
– Она самая и есть. Соболя на бархат нашила, а на настоящей купеческой ноге держаться не умеет. Где бы соблюдать себя в скромности, а она коньками ноги себе подковала. Тьфу, срамница! – плюет купчиха.
– Да что ж, маменька, тут такого постыдного? – дивится дочка.
– Молчи. Ты ничего не понимаешь. У тебя от родителев хвост пришпилен – ты и благодари Бога.
– Редко кто из купечества-то ноне себя соблюдает! – со вздохом говорит торговый человек в лисьей шубе. – Все купеческие порядки врознь пошли. А все оттого, что Бога забыли, Бога не помнят. Что только и будет! Везде такие акробатства начались, что страху подобно. Уж на что прасолы Хлябовы были кремни, а нынче вон сын киатр играет, в актеры записался. На Калашниковской пристани та же музыка. Кто прежде по воле дедушки скобку на лбу в пробор не смел расчесать, ноне в акробатской одеже на одном колесе по дачам ездит. А народ-то смеется, пальцами указывает. «Эво, – говорит, – хлебник с Калашниковой пристани на псилофеде едет!»
– Верно, батюшка, верно… – поддакивает торговому человеку купчиха.
– Да что верно! Вернее, чем в аптеке. А через это и купеческие жены от мужей бегать начали. А это уж совсем мораль. Слыхано ли было в старину о какой-нибудь беглой купеческой жене? Ни в жизнь. А нынче с одного… Да и то сказать: выдай вот этакую подкованную замуж за обстоятельного человека – она сейчас от мужа сбежит… – говорил торговый человек и при этом кивнул на девушку-конькобежицу. – Чуть муж маленько не потрафил, она и сбежит, потому – что ей?.. Сраму ей не занимать стать. Она и на коньках ездивши на манер акробатки этот срам видела.
– Какой же тут срам? – слышится сзади.
– Какой срам… Вот она теперь как поярка на одной ноге на катке вертится, а ты смеешься. Нешто это не срам? Для всякой другой девушки срам, окромя ее. Вот даве затылком при всей публике полетела и ноги карякой… Нешто это не срам? А она уж обтерпелась к сраму-то. Что ей стоит от мужа сбежать? Все равно что плюнуть.
– Истинно, батюшка, истинно… – поддакивает купчиха.
– Ну, маменька, попали вам в жилу, а вы уж и рады, – смеется дочка.
– Молчи. Ты что понимаешь? Ты должна ничего этого не знать.
– Недавно еще одна кожевница стала у учителя на фортупьяне обучаться. Обучалась, обучалась да и сбежала с учителем, захватив бриллианты. Муж поймал, водворять стал, а она вдруг ему такие слова: «Бери, – говорит, – двадцать пять тысяч и давай мне вечный паспорт на сторону».

– Кожевница?
– Да, кожевница. Сама-то она из банного семейства за него выдана. Трое бань отец ейный держит. Она из банной семьи, а он кожевник.
– Ну и что же, выдал за двадцать пять тысяч ей вечный паспорт?
– С какой же стати он ей за двадцать пять тысяч паспорт выдаст, ежели она ему сто тысяч в приданое принесла и он эти самые деньги на завод затратил? Сгреб он ее за косу, пораскачал хорошенько и привез ее к себе домой. Кажись бы, уж смириться надо – нет, она на него в суд… «Истязание, – говорит, – турецких зверств надо мной делал». И музыкант этот самый фортепьянный – ейный свидетель. В суд… Где это было прежде слыхано, чтоб жена на мужа в суд!..
– Опять затолкали! Опять! Барышня-то снова сверзилась… – раздались голоса.
На льду лежала, растянувшись, конькобежица. Два кавалера бросились ее поднимать. Торговый человек в лисьей шубе презрительно скосил глаза, плюнул и пошел своей дорогой. Плюнула и купчиха, дернула за рукав дочь и сказала:
– Пойдем. А то еще и не того здесь насмотришься.
Святочный вечер
Второй день рождественских праздников. Время – к девяти часам вечера. Пьяных на улице – видимо-невидимо: их ведут, несут, волочат. Некоторые сами проходят, как мухи, наевшиеся мухомора, еле передвигая ноги, цепляются за стены, за прохожих, привязываются к встречным. Дворники наблюдают только, чтоб у их домов дебоширства не было, и отгоняют прочь, а упавших оттаскивают к чужому дому.
У ворот на толстом полене сидит дворник в тулупе и с бляхой. Около него неизбежная компания: кучер в нанковой поддевке и с трубкой, мастеровой-чистяк, горничная в байковом платке и с корзинкой, из которой выглядывают булки. Все стоят и смотрят на проходящий народ. Из ворот выскакивает на улицу молодая девушка в шляпке и пальто, очевидно «мастеричка».
– Машенька, Марья Семеновна! Куда изволите? Аль ряжеными куда с подругами на огонек мотаться собрались? – останавливает ее дворник.
– Антиресный кавалер в немецкий клуб пригласил, – отвечает она.
– В клуб? Да что в нем хорошего-то в этом клубе?
– Известно – бал, и все на деликатной ноге. А пойти ряжеными – сейчас безобразничать начнут.
– Да что ж, тебя убудет, что ли? А вы будьте ласковее к мужчинскому чину.
– С тобой говорить – все одно что воду толочь. Бал или мотаться ряжеными! Какое сравнение!
Девушка нанимает извозчика.
– Наш хозяин Карл Иванович тоже для нас бал делал в сочельник, – проговорил мастеровой.
– С танцией? – спросил кучер, затянувшись из трубки и сплюнув.
– Была и танция, только для хозяйских дочерей. Приходим это вечером из бани, вдруг такой приказ: «Оденьтесь почище и идите к хозяину на елку». Входим – ах в бок те дышло: и в самом деле елка горит. Барышни маленькие вокруг елки хороводы водят, а немцы сидят и пиво из кружек пьют. Бочонок тут у них с краном стоит, словно в портерной. Ну и нам по кружечке поднесли. Мальчишки наши, ученики, тут же. Стоим и смотрим, что дальше будет. Вдруг хозяйка Берта Францевна начала подарки раздавать: спервоначала немченятам, потом нашим мальчикам, потом крупным немцам, гляжу – и нам, мастеровым. Мне жестяную копилку. А Карл Иваныч встал и говорит: «Вот как русский мастеровой должен свое Рождество встречать». Сказал и подмигнул другому немцу в белом галстуке. Тот сейчас вскочил с места, сложил руки на груди, и словно, братец ты мой, из него что полилось, до того словесность пустил. И все на нас напирает.
– Ругаться начал? – спросил дворник.
– Нет, на манер как бы проповедь в церкви. А по-русски говорит еле-еле. «Хотя я, – говорит, – и не ваш русский поп, а поучение вам сказать могу», да и пошел садить, как мастеровой человек соблюдать себя в праздник должен.
– Что ж это поп немецкий был, что ли?
– Еще того чище. Говорят, что архимандрит ихний.
– Ах, Боже мой! Скажи на милость! – всплеснула горничная. – Да ведь православному-то человеку, кажись, грех от немецкого попа поучение слушать!..
– Ну уж там грех или не грех, а только слушали. Потом вдруг про пьянство… И уж тут на манер фонтала из него… До пьянства все стоял смирно и руки на груди держал, а тут как замахает руками! Да на нас с кулаками. Лицо зверское сделалось. Мы пятимся назад. И смешно нам, и засмеяться боимся, а немки – в слезы, да так в платки и сморкаются. Кончил, сказал «аминь» и дал нам каждому по священной книжице.
– По немецкой?
– Нет, по русской. Мне Псалтырь попался. «Это, – говорит, – от меня, как от духовного пастуха, на елку».
– Ну, брат Кирилка, – заметил мастеровому кучер, – пойдешь в Великом посту к попу на дух – покайся ему, что тебя немец отчитывал.
– Да неужто грех? – спросил мастеровой.
– А почем ты знаешь: может быть, такой великий грех, что и замолить трудно.
– Ну и что ж, с его немецкого поучения так вы вчера и не пьянствовали? – задал вопрос дворник.
– Чудак человек, как не пьянствовать! Нешто это возможно? Я вон пришел к брату в гости, а у него шесть младенцев. Ту – за его здоровье, эту – за невесткино, да за шестерых младенцев по стаканчику… Нешто можно в такой праздник родственные чувства бросить? Кроме того, дома уж был хвативши. Ну и насусалился.
– Значит, и книжка не помогла?
– Да ведь книжка – Псалтырь. Там чтобы не пьянствовать – ни единого слова.
– А мне так вот тоска, родненькие, – сказала горничная. – Хозяйка сегодня такое слово: «Раньше, – говорит, – четвертого дня праздника со двора тебя не пущу». В деревне теперь весело. Бывало, катаемся, рядимся, гадаем, имена спрашиваем. Послушайте, как вас зовут? – обращается она к прохожему.
Прохожий оказался пьяным и сказал такое слово, что горничная бросилась бежать под ворота. Мужская компания захохотала.
– Что, нарвалась! – крикнул ей вслед дворник.
К воротам подошли двое. Один держал узел, из которого выглядывала красная шляпа с пером и рукав кафтана с позументом.

– Господам поварам! – приветствовал их дворник. – Рядиться задумали, что ли?
– Да, надо почудить малость, а то как будто и Святки не в Святки, – отвечал держащий узел. – Вот взял себе в табачной шпанца.
– А я в самодельщину думаю вырядиться, – сказал второй повар.
– Верно, в свой природный поварской наряд?
– То мундир. В нем каждый день щеголяем, так какой же вкус рядиться! А я сначала думал чертом вырядиться, а теперь решил скубентом. Лицо вымажу сажей и клюквой, прицеплю бороду из меха, на нос очки из проволоки, шляпа у меня есть такая скубентская, а на плечи платок у нашей судомойки возьму.
– Да ведь это, кажись, костюм пьяного немца называется…
– Ну уж там за что хошь считай, а только мать родная не узнает – во как выряжусь. И дешево, и сердито! – закончил повар, взял из рук кучера трубку, затянулся из нее и пошел в ворота.
На Святках
Вечер на Святках в купеческом доме средней руки. По комнатам ходят несколько ряженых в костюмах из табачной лавочки, останавливаются перед гостями и для чего-то рычат на них. Девицы взвизгивают и обращаются в бегство. Лишь один ряженый в черном костюме Гамлета, но для чего-то в ботфортах со шпорами и в рыцарском шлеме, следует за товарищами и, изменяя голос в принужденный бас, старается остановить их, говоря:
– Господа! Так безобразно, так нехорошо. Девицам надо говорить комплименты, а не пугать их.
– Пусть поднесут нам хозяева по чапорушечке, тогда и пугать перестанем, а иначе невозможно!.. – откликается «разбойник» в красной куртке с золотым позументом, в испанских сапогах с раструбами и в польской конфедератке на голове.
По пятам ряженых следует хозяин дома, купец с полуседой подстриженной бородой, хмурится и говорит:
– Не угощать вас, а по шеям накласть вам следовало бы, коли не хотите маски снять и сделать доказательство, кто вы.
– Уверяю вас, Афанасий Кирилыч, что мы из торгового звания и купеческой нации, а только доказательства нашей личности нам невозможно сделать в здешнем месте, – распинается за всех Гамлет. – Хоть вот сейчас умереть, так из торговой нации.

– Знаю я эту торговую нацию-то! Ходит по домам да ищет, где что плохо лежит.
– Позвольте-с… Да ведь уж мы честь честью порешили, что вы после всего этого происшествия даже обыскать нас можете, когда мы будем уходить. Мы только танец станцуем, гостей позабавим и уйдем.
– Ну так танцуйте скорей, да и с Богом… потому долго за вами мне следить некогда: я в карты играю.
– И следить не надо-с. Вся ваша движимость будет в целости до капельки. Будьте покойны.
Худая и тощая таперша в линючем платье и с прыщавым испитым лицом ударила по клавишам расстроенного пианино, и раздался ритурнель кадрили. Ряженые бросились приглашать дам. Дамы бегали и скрывались в другую комнату. Гамлет подбежал к хозяйской дочке и только что выговорил «позвольте вас просить», как та замахала руками и взвизгнула:
– Нет-нет, ни за что на свете.
– Варвара Афанасьевна! Это я-с… Николай… Бубыревский приказчик, Маркела Емельяныча племянник… – шептал Гамлет. – Личности нашей мы пред вашим папашенькой доказать не можем, потому они нас тогда еще хуже выгонят, но вот то оное сердоликовое кольцо, которое вы изволили уронить и я поднял и храню на память как бы на дне моря.
Гамлет протянул руку и показал на мизинце кольцо. Девушка вспыхнула и проговорила:
– Да может быть, вы врете… Ведь таких колец много.
– С места не сойти, трижды сдохнуть.
– Ну хорошо, извольте… Только ведь другие девицы с вашими товарищами танцевать не будут.

