Читать книгу С праздником! (Николай Александрович Лейкин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
С праздником!
С праздником!
Оценить:

3

Полная версия:

С праздником!

Вот в отделение входит бакенбардист с проседью в волосах, останавливается перед окном и смотрит на градусник.

– Хорошо, кабы такой мороз на Рождестве постоял. Можно бы съездить прокатиться на тройке в загородный ресторан.

– Михаил Павлыч, не ушел еще наш Вельзевул? – слышится от стола, около которого лысый бородач в очках покуривает папироску.

– Директор-то? – откликается бакенбардист. – Сидит еще, и долго просидит. Сейчас потребовал дело из второго отделения. Каракулев снес ему, но по ошибке засунул туда список покупок, который ему дома жена составила. Каракулев рассматривал его, заторопился, заторопился и думает, что сунул в дело, потому что списка у него нет.

– Это ничего. Это даже хорошо. Наш по крайней мере узнает список нужд чиновников. И чего он сидит! – вздыхает молодой чиновник с бородкой Генриха Четвертого.

– Вдовый чиновник, оттого и сидит. Вдовый и бездетный. Что ему дом? Отсюда, поди, поедет в сельскохозяйственный клуб обедать. А здесь, если вот тебе надавали из дома поручений по самую макушку, да еще просили, исполнив эти поручения, пораньше прийти обедать, так поневоле будешь торопиться скорей убежать из нашего чистилища. Я вот теперь стою и думаю: как это я все успею сделать к шести часам вечера? Дольше уж я не могу заставлять моих домашних ждать меня к обеду, – произносит лысый бородач.

– Нет, я все это жене поручил, – доносится от другого стола. – С моей стороны только разве ей и ребятишкам подарки…

– A y моей жены флюс, второй день у ней щеку раздувает. Она винную ягоду, в молоке сваренную, за щекой держит, так какие тут закупки! До закупок ли! Просила меня окорок ветчины купить, гуся, поросенка, елку ребятишкам, игрушки…

– О-го-го! И все это сегодня?

– Да завтра-то когда же?.. Завтра уж сочельник… Завтра надо уж запекать окорок, а не покупать его, из поросенка заливное делать, елку украшать.

– Да-да… Действительно… Так что же вы? Убирайте бумаги и уходите, – говорит американская борода с бритыми усами.

– Неловко. А вдруг он разлакомится и какое-нибудь еще дело потребует для просмотра, а дело это окажется в моем столе. – «Где Петр Иваныч? – Ушел». Неловко тогда будет.

– Помощник ваш подаст дело.

– Ну, все-таки неловко. Ведь вы вот тоже не уходите, а я по лицу вижу, что и вам так же нужно уйти, как и мне.

– Да нужно-то нужно, что говорить! Нужно купить жене на платье – вот что нужно. Ну, духов, одеколону… Потом уж я и себе сбирался преподнести на елку золотые очки. А ведь вам, видите, и окорок, и гуся, и поросенка. Это совсем особь статья. Вы и окорок дома запекаете или варите?

– Запекаем. Жена не любит вареной ветчины.

– Ах, напрасно! Вареная ветчина – это блаженство. Вся Москва ест по трактирам вареную ветчину, а уж москвичи насчет ветчины знатоки.



– Жена не любит. Что ж вы поделаете, если она не любит! Вот поросенка мы варим и делаем заливное.

– А я поросенка люблю только жареного, только с кашей, но при этом чтоб каша представляла из себя фарш с луком, с перцем и с рублеными грибами. Да утробу-то эту начинить хорошенько, а кашу прожарить, лук истомить. Божественно!

Лысый бородач начал причмокивать.

– У нас гусь, чиненный кашей, будет в первый день Рождества к обеду, – сообщил бакенбардист.

– А вот, по-моему, гусь должен быть непременно с капустой, а то так с яблоками. И гуся я непременно люблю так, чтобы он был распарен. У меня дома как делают гуся? Пожарят, пожарят его на противне, а потом в котел, обмазанный маслом, крышкой прикрыть и жарить, и парить. Тут и кислая капуста, которая у него в брюхе, распарится, и он сам. И гуся этого до того нужно распарить, что вот, например, за кость ноги его взял, а мясо с кости с него как чулок слезло бы. Вот это гусь! Это называется – по-польски. Жену в Западном крае научили так приготовлять, когда она к матери гостить ездила. Попробуйте так у себя дома.

– У меня жена ничего не любит пареного.

– Ну, значит, она ничего хорошего не любит. Индейка – вот эта птица пареной невкусна. А ветчину какую покупаете?

– Да обыкновенную.

– То есть где собственно? У немца, у поляка или у русского? В какой колбасной?

– Просто в обыкновенной мясной лавке, на Сенной.

– В простой мясной лавке?

– Да-да-да…

– Ну, это не ветчина. Надо у немцев в колбасной лавке покупать. Тогда у вас будет настоящая ветчина. Свинство – это дело немецкое, немцы на нем собаку съели. Я не люблю немцев, но за ветчину и всякое колбасное свинство перед ними преклоняюсь. А на Сенной, разве это ветчина!

– А то что же?

– Да так… Неизвестно что. Сильно прокопченная и просоленная нога борова, твердая, жилистая. На Сенной окорок покупать! Ну, батенька, вы не гурман. Гуся и поросенка вы можете покупать и на Сенной, это я допускаю, но окорок – ни-ни…

– Я даже думаю купить вместо гуся-то хорошего индюка.

– Индюка? Прекрасно, прекрасно, но индюк вам гуся не заменит.

– Знаю. Но у меня дети. Боюсь, как бы гусь слишком жирен не был. Индюк все-таки…

– Гусь… Жирен… Да где вы нынче жирного гуся найдете? Их нет. Нынче везде мужицкий сухой гусь, а уж прежнего помещичьего гуся нет. Позвольте… Ну а как у вас индюка приготовляют?

– Да просто изжарят.

– С чем? С чем подадут-то?

– Ну, с картофелем. Потом к нему соленые огурцы.

– Это, батюшка, значит портить добро. Кто же индюка с картофелем ест! Вы, пожалуй, еще с тертым… С каштанами индюка надо кушать, непременно с каштанами. А вместо огурцов – английские пикули, что вот возьмешь, а проглотить и не можешь, до того у тебя весь рот спалит.

– Так что же тут хорошего, если проглотить не можете? – улыбнулся бакенбардист.

– Эффект, вкусовой эффект. Потом проглотите и спасибо скажете. Но вот первый-то момент… А потом вам вкус освежит. Почувствуете эдакую встряску организма… А проглотили – и сейчас у вас из глаз слезы… Ну, тут сейчас кусок индейки в рот, затем каштан в рот, и чувствуете неизъяснимое блаженство. Попробуйте так поесть и вовек с этим блюдом не расстанетесь.

– Ну, я не гурман. Я такой тонкости в еде не понимаю. Мне и так вкусно, – сказал бакенбардист и прибавил: – Однако я пойду закупать провизию. Скоро три… Авось он меня сегодня не спросит. Прощайте.

– Прощайте. А гуся и индейку попробуйте по моему рецепту. Распарить гуся так, чтобы с ноги мясо как чулок снималось. Помните, как чулок…

Бородач протянул сослуживцу руку. Тот стал уходить. Вдруг навстречу ему вбежал жиденький чиновник с капулем на лбу и возгласил:

– Павел Иваныч! Идите. Директор требует дело о поставке строевого леса купцом Бобруевым, который забраковали при приеме. Мы ищем, ищем это дело и только сейчас вспомнили, что оно у вас.

Бакенбардист плюнул.

– Тьфу ты, пропасть! – сказал он. – Вот разлакомился-то на работе. И какие теперь дела перед праздниками! Дело о поставке строевого леса… Да кой шут знает, где оно! Мы, кажется, передали его не то в строительное, не то в счетное. Там оно. И подрядчик-то Бобруев давно уже умер. Ну где я его теперь разыщу? Теперь перед праздниками дела – гусь, окорок, поросенок, а вовсе не о поставке строевого леса, – продолжал бормотать бакенбардист и неохотно направился в свой стол.

Перед Рождеством

Рождественский сочельник. Мясники царствуют. Герой дня – пудовый окорок ветчины. Лучший подарок для семейного нетребовательного человека – мороженый гусь. Ласкающая взор картина для простого человека – окаменелая от мороза передняя часть борова, стоящая на снегу, как изваяние. Умиляющий душу предмет – младенец свинячьего рода – поросенок. А затем уж идут атрибуты этих праздничных снедей или их свита: мороженые индюшки, куры, тетерки, рябчики. Рынки завалены этой мороженой провизией. Где есть мясная лавка – перед ней горы мороженой провизии, разложенной в больших корзинах, ящиках или так наваленной на рогожах и пересыпанной снегом. Все это изукрашено рождественскими елками на крестах, которые нынче сделались также предметом торговли мясных и курятных лавок. Торговля в самых лавках происходит только наполовину. Приказчики толпятся около лавок, где лежит мороженая провизия, – и здесь-то происходит настоящий предпраздничный торг. И какого, какого только тут народа нет! Дама в собольем воротнике, баба в пестром клетчатом байковом платке, купец в еноте, купец на лисьих бедерках, придворный лакей в форменном пальто и форменной фуражке, разыгрывающий чиновника, артельный староста в суконной чуйке на овчине, романовский нагольный полушубок в валенках, салопница в старомодном ватном капоре. Все это закупает мясную провизию к празднику. Кухарок уж не видать. Явились исключительно хозяева или хозяйки. Мороз настоящий, рождественский. Он скрыл недостатки провизии, и все предметы сбываются без брака. Приказчики с каким-то восторгом продают товары. Так продают они только перед Рождеством в хороший мороз. При говоре слова как-то проглатываются, что составляет особый приказчицкий шик. Каждый покупатель именуется чином выше. Простой мастеровой сапожник, от которого разит кожей и ворванью, зовется хозяином, нагольный полушубок – купцом, всякая форменная фуражка – высокородием, суконная чуйка – подрядчиком, пожилая баба – маменькой.

Окаменелые от мороза бараны с ободранной шкурой и с оставленной только на головах прической а-ля Капуль слушают все это и умиляются.

– Енот! Енот! Господин енот, вернитесь, – окликает приказчик в желтых рукавицах покупателя.

Осанистый купец в енотовой шубе с воротником, поднятым кибиткой, и с примерзшей к нему бородой останавливается и вопросительно смотрит на торговца.

– Желаете за суповых кур последнее слово? Рубль десять за пару, и ни копейки меньше! – объявляет торговец.

– Девять гривен.

– Позвольте! Да ведь кура-то правленая, тверская. Вы прибавьте что-нибудь. Верьте чести, за правленую нигде дешевле не заплатите.

– Ну, рубль.

– Эхма! Где наше не пропадало! Нет убытка и барыша – зато слава хороша! – машет рукой торговец и прибавляет: – Хорошо, извольте! Только уж для Рождественского сочельника! Четыре пары курочек?

– Три.

– Да возьмите уж четыре-то! Ведь дешевле пареной репы, а от навала люди разживаются.

– Три, три. Да нельзя ли переслать вот тут рядом во фруктовую лавку Иванова. Я там буду чай, сахар и гостинцы ребятишкам покупать, а уж оттуда на извозчика.

– Пошлем. Еще что прикажете? Рябов экономических не прикажете ли? Есть маленько порастреленные. Повара для заливных и супов берут. Можно недорого взять.

– Не наш товар. Не по нашему вкусу. Что в нем, в рябчике-то?.. Толку мало.

– Поросеночка-сосунца не желаете ли? Такие есть младенцы аккуратненькие, что даже слеза прошибет от радости.

– Купили пару, – лаконически отвечает енот.



– Окорочок могу предложить генеральский малосольный. Такая ветчина, что восторг!

– Тоже купили. Что нынче генералы! Купеческий, настоящий купеческий окорок купили. Генералы нынче купцу не вровень. Купец об Рождестве куда лучшим окороком хвастается!

– Это точно-с… Это вы действительно.

– В настоящем месте купили, там, где специвалисты… Купили и малосольный, и с горбульком, и вес аховый. Тридцать четыре фунта без четверти. А за кур вот получите и пошлите в магазин Иванова.

– Услужить-то вашей чести еще чем-нибудь хочется, – бормочет приказчик, принимая деньги. – Ну, гуська?

– Былое дело. Сейчас в Иванову лавку гуся моего стащили. А почем индюки?

– Индюки? Один восторг – вот какие индюки есть.

– Да цена-то, цена-то?

– Чтобы услужить вашей части и без обмана – меньше двух рублей не могу вам индюка уступить. Конечно, есть каменьями и паклей набитые, так можно и дешевле взять, но этот индюк уж один восторг-с. Вот-с.

Приказчик берет из кучи птиц на рогоже индюка с вытянутой как палка, окаменелой от мороза шеей и головой с синими щеками и подбрасывает на руках.

– За рубль восемь гривен, так приложи к курам.

– Верьте совести, только двугривенный и наживаем.

– Ну, тогда не надо.

Купец трогается в путь.

– Господин енот! – кричит торговец. – Хорошо, извольте для сочельника!

Купец расплатился, и на его месте оказалась барыня в шапочке с куницами и в пальто с куньим воротником. Торговец приподнял шапку и, глотая слова, перечислял товар:

– Курочек, рябчиков вашему превосходительству? Тетерки есть отличные, гусь мызный настоящий, индюшка банкетная, поросеночек самого невинного вкуса…

– Нет, мне елку… – отвечает дама.

– По особенному заказу есть елочки для вашей чести. Из Медного у нас поставщик. Прямо будем говорить, помещичьи, ворованные.

– Но здесь-то я ни одной хорошей елки не вижу, – говорит дама.

– Позвольте-с… Чем эта елка – не елка? Вот-с… Для генеральских детей прямо…

– Орясина!

– Что вы, ваша честь! Елка самая кудрявая и первого калибра. Ведь елка, ваша милость, не веник, она не должна букетиться. Елка, понятное дело, рогатиться должна…

– Но все же она должна быть гуще. А эта гунявая такая…

– Сейчас такую точно повар для графских детей взял. А вот-с… Эта еще пофигуристее. Генеральским детям в самый раз…

– Верхушка гола.

– Верхушка? Так верхушку-то спилить можно. Зачем она – верхушка? Теперь у аристократов даже мода, чтоб верхушки спиливать.

– Вот разве что верхушку-то долой…

– Любезное дело. Статского генерала Пафнутьева изволите знать? Сейчас для их деточек взяли.

– Вот как вы врете! Пафнутьев бездетный, у него нет детей. Он даже вдовец.

– Виноват, ваше сиятельство. Стало быть, я перепутал. А эта елочка аховая.

– Ну а почем?

– Да чтоб не торговаться с вашей милостью, так как вы дамы нежные…

Торговец объявляет цену.

Начинается торг.

В кондитерской

Время – перед праздниками. Рождество на дворе. В Гостином дворе толпы. Игрушечные лавки осаждаются приступом. Кондитерские битком набиты.

В кондитерскую Жоржа Бормана на Невском вваливается купец в енотовой шубе. Откинув воротник, поднятый кибиткой, купец обчистил бороду и усы от ледяных сосулек и стал озираться по сторонам, стараясь протискаться между покупателями к прилавку.

– Кириллу Максимычу! – раздалось над его ухом.

Купец в еноте обернулся и увидал другого купца, молодого, с усиками и в шинели на собольих лапках.

– А! Сеничка! Живая душа на костылях! Какими судьбами?

– Тем же манером, как и вы, Кирилла Максимыч. Сел у Глазова моста на желтоглазого и говорю: вези за двугривенный к Борману на Невский.

– Да ведь ты новожен и без приплода, так зачем же тебе елочное удовольствие?

– Новоженам-то, Кирилла Максимыч, к Борману и ездить.

– Или свою собственную законницу елкой потешить хочешь?

– Совсем не тот коленкор-с. Мы к Борману ездим на манер как в аптеку-с. Лечебный фураж для супруги возьмем и сим снарядом ее пользуем. Я насчет щиколада-с…

– Это в каких же смыслах?

– А чтобы оным предметом ее откармливать и в тело вогнать. В пансионе ее уж очень заморили, ну вот мы и стараемся, чтобы на купеческий манер раскормить. Я ведь, Кирилла Максимыч, взял образованную. Они у меня и при фортепьянной игре, и при французском языке. Даже стихи французские читают и гимнастику знают-с. Пение всякое по нотам могут. Ей-богу-с… – рассказывал молодой купец в собольих лапках. – Конечно-с, вся эта образованная эмблема для мужа очень приятна, потому завсегда и перед гостями похвастаться есть чем, но зато от науки этой самой телу большой ущерб вышел. Заморили уж очень в науке-то.

– Зачем же такую брал? – спросил купец в еноте. – Ведь на то глаза во лбу.

– Образование ихнее уж очень прельстило. Вообразите – по-французски стихи так и садят, по нотам всякие цыганские песни поют и сами себе на фортупьяне канканируют. Всякому лестно.

– Что же тут лестного, коли в теле изъян.

– Изъяну, Кирилла Максимыч, в них никакого. Только одно – тощи они очень. Судите сами: эдакую науку в пансионе выдержать! Семь учителей из Академии наук их обучали. Кормежка была плохая… Ну и вышли они оттелева девицей во всей своей телесной тонкости и на офицерский вкус…

– Купец, а на офицерском вкусе женился! – подмигнул купец в еноте.

– Позвольте-с… Они хоть и на офицерский вкус, а с хорошим купеческим приданым. У нас, Кирилла Максимыч, губа-то не дура. И с образованием, и при хорошем купеческом приданом! Только телесности не хватает, купеческого вида нет; но купеческий вид мы им в полгода дадим. И вот для этого-то сюда за щиколадом и ездим, – прибавил молодой купец.



– Толокном надо раскармливать, а не щиколадом, – сказал купец в еноте.

– Толокно, Кирилла Максимыч, только брюхо толстит, а для всего тела круглоты не дает. Поверьте совести… Это мне лекаря и коновалы сказывали. Коновалы в этих смыслах даже лучше ученых докторов знают. Вот овсяный кисель – дело другое… Но овсяный кисель, опять-таки, краски не дает. От него тело нагулять можно, но яркости в лице нет, а щиколад бормановский и телу круглоту придает, и лик румянцем подкрашивает. Изволили видеть борманские патреты одной дамы?

Купец вытащил из кармана две хромолитографированные картинки, прилагаемые к шоколаду Бормана, с изображением на одной тощей, как селедка, женщины и на другой – толстой и круглой, как тыква, женщины.

– Вот сия дама до откормления оной щиколадом в таких тощих смыслах была, а на сей карточке оная же дама уже после откормления щиколадом. Изволите видеть, какой карамболь неожиданный с дамой-то вышел! Пуда три весу прибыло. Хоть сейчас в балагане показывать…

– Да ведь это, может быть, все наврано, – усомнился купец в еноте.

– Амфилоха Степаныча изволите знавать?

– Еще бы… Наш же, ярославский. Четырнадцать верст от нас.

– Ну так вот в таких же смыслах свою законную бормановским щиколадом раздобрил.

– Неужто и ты будешь под этот же калибер свою законницу подгонять?

– Нет, уж это-то зачем же-с. Нам таких фокусов не требуется, чтобы поднос с чашками могли на груди ставить. А мы добьем до половины этого калибра, как на наш вкус требуется, да и забастуем.

– Каждый день кормишь?

– Каждый день по три раза. Утром, вечером и в обед.

– И охотно она у тебя жует?

– Спервоначалу было принялась в охотку, потому из пансионерской-то жизни им было в диво, да женское сословие и вообще всякую сладость любит, ну а потом отставать начала. А я все кормлю да кормлю. Теперь уж претить им стало, а я насильно… Даже строгость легкую пустил. Плачут, а при строгости кушают. Уж теперь об щиколаде и слышать не могут без содроганиев чувств.

– Смотри, не сбежала бы от такой пищи… – сказал купец в еноте.

– Зачем сбежать-с! Ведь они меня любят сердечно, и им даже самим лестно своим купеческим видом мужу угодить.

– Польза-то есть ли?

– В теле началась уже значительная подгонка, а из лица пока еще не очень заметно, хотя уже румянец показался. Думал: не надувает ли, шельма, не подкрашивается ли… Потер белой суконкой – краски не сдала. Да ведь тут, Кирилла Максимыч, год кормить надо, а я только с Катеринина дня пользовать ее начал.

– Сколько мучениев-то ей еще придется перенести!

– Ничего не поделаешь, Кирилла Максимыч. Супруг велит, так надо слушаться. А вы сюда тоже за щиколадом изволили пожаловать?

– Мне-то зачем? У меня моя собственная и так на полуторную пролетку не усаживается. Нынче заказал новую двухместную.

– И без щиколада?

– Без щиколада. А я вот зашел сюда ребятишкам елочной сладости купить. Нельзя, брат, нынче без елки. Такая модель вышла, что хоть волком вой, а елку ребятишкам подай! – вздохнул купец в еноте, продвинулся к прилавку и сказал: – Конфеточек бы нам разных с висюлечками фунтика три. Только вы отпустите таких, чтоб животы у ребят не разболелись. А то ведь нынче, говорят, в конфеты-то купорос и серу для цвета подмешивают. Так уж, пожалуйста, без купороса и без серы.

Чистятся

Время передпраздничное. В квартире чиновника Коронкина с самого раннего утра стук и грохотня. Стулья опрокинуты кверху ногами. Растрепанная кухарка, напоминающая по своей подоткнутой выше колен юбке и растерзанной на груди одежде что-то древнегреческое, возится с ведром и мочалкой, моя пол; горничная перетряхивает и чистит оконные занавески; сама мадам Коронкина, вооружившись камышовкой, выколачивает пыль из мебели. Сам Коронкин, облеченный в халат, с пером за ухом, с бумагой и чернильницей в руках, уныло бродит по комнатам и отыскивает место, где бы ему присесть.



– Вы это что? Никак писать хотите? – кричит ему жена. – Негде сегодня писать. Оставьте все это и уходите куда-нибудь из дома.

– Дай ты мне хоть около подоконника присесть, – упрашивает Коронкин.

– Нельзя. Подоконники сейчас будут мыть. Уходите на службу.

– Какая сегодня служба! Сегодня воскресенье.

– Ну, идите в трактир, в портерную. В другое время вас дома не удержишь, а тут, когда люди чиститься начали, вас из дома не выгонишь. Ну, что стали и вылупили глаза?

– Дай ты мне только сестре письмо написать. Надо же ее с праздником поздравить. Я вот около фортепьян приткнусь. Около фортепьян можно?

– Да неужто вам так приспичило? Господи, Боже мой! Пишет, пишет, целый год пишет и даже в тот день не может перестать, когда нужно квартиру чистить. Пишите на фортепьянах, но только уж не пеняйте, если над вашей головой будут паутину обметать.

– И далась вам эта паутина! – проговорил Коронкин, помещая на фортепиано бумагу и чернильницу и присаживаясь около.

– А по-вашему, в праздник надо в грязи жить?

– В грязи никогда не надо жить. Надо, чтобы всегда было чисто.

– Послушайте… Вы это что же на стул-то присаживаетесь? Этот стул я сейчас выколачивать буду. Нет, уж вы стулья здесь оставьте… Пишите стоя. Давайте стул.

– Погоди, погоди… Что ж ты выдергиваешь… Ведь этак я упасть могу.

– А упадете, так что за важность! Я вон себе все пальцы камышовкой обхлопала. Давеча клопов в детской кроватке кипятком шпарила, так руку обварила.

Коронкин налег грудью на фортепиано и приготовился писать.

– От тебя поклониться сестре? – спросил он.

– Сама-то она мне кланяется ли? Она, поди, меня за последнюю бабу в доме считает. Это вам ваша сестра дорога, а мне на нее наплевать.

– За что же это так? Я ведь твоей маменьке кланялся и даже писал, что целую ее ручки.



– Так ведь то маменьке. Маменька моя вам благодетельница, она меня за вас замуж отдала. Что бы вы были без меня? Вы бы в грязи подавились, спились с кругу. Кланяйтесь, если хотите, но напишите, что я отнюдь не хуже ее, даром что она статская советница.

– Ну зачем же уж это-то писать?

– А затем, что она дрянь. Она сюда приезжала, так как передо мной нос задирала! И чем важничать! Что она мужа-то своего надувает, так ведь это и я могла бы.

– Ну это ты оставь.

– Никогда не оставлю. Пишите… Что вы на меня глазами-то уставились?

Перо заскрипело по бумаге. Подошла горничная.

– Эх, барин! Уж совсем вы не у места пригромоздились, – сказала она. – Над фортепьянами висят картины, надо пыль с них сметать, а вы мне все и загородили. Шли бы в кабинет.

– Да ведь в кабинете пол моют.

– Вымыли, вымыли. Идите туда.

– Не сметь туда ходить! Там на вашем письменном столе Верочка сейчас серебряные образа будет мелом чистить… – остановила Коронкина жена. – Идите вон лучше к комоду. На нем и пишите. И дались вам эти письма!

– Да ведь нельзя же!.. Только три раза в год и пишу: к Рождеству, к Пасхе и ко дню ангела.

Коронкин перенес письменные принадлежности на комод и стал около комода.

– Я напишу сестрину мужу, что ты благодаришь его за присылку фотографической карточки… – начал он.

– Напишите, что я ему плюю в бороду.

– За что же, душечка? Ведь он, кроме карточки, прислал к твоим именинам и целую штуку осетрового балыка.

– Хорош балык! Нечего сказать… Тухлятина.

– Однако же ты его кушала и хвалила.

– Я хвалила? Я? Ах вы, лгунишка этакий! Да хоть бы и на самом деле балык был хорош, так я ничего не похвалю, что от вашей роденьки прислано. Идите прочь от комода. Мне тут нужно ковер положить.

– Да куда же я пойду-то?

– Идите в кухню, что ли. Столы там подсвечниками и бронзовыми вещами заняты, но вы можете на плите писать. Плита сегодня нетопленая. Идите же! Что ж вы, как истукан, стоите!

– Душечка, дай ты мне только десять минут… Я напишу письмо, заклею его в конверт и…

– Вы, верно, хотите, чтоб я вас камышовкой по затылку хватила?

bannerbanner