Читать книгу С праздником! (Николай Александрович Лейкин) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
С праздником!
С праздником!
Оценить:

3

Полная версия:

С праздником!

– Зачем же драться-то? Это уж совсем не хорошо.

– Я нечаянно могу хватить… Видите, я мебель выколачиваю. Ну, идите в кухню на плиту. Плита холодная.

– Теперь холодная, но ведь вы сейчас ее затапливать будете и опять меня прогоните.

– Не будем сегодня затапливать…

– А как же стряпать-то?

– Не будем сегодня стряпать. До стряпни ли нам сегодня! Нужно паутину обметать, медные вещи чистить…

– А где же я обедать буду?

– Где хочешь, там и обедай. Сегодня мы так себе… Кофейком да всухомятку. Какой сегодня обед! Кто обедает, если чиститься надо?.. Да что ж вы посреди комнаты-то остановились? Скажите, какая статуя мраморная! Аполлон какой!



– Иду, иду… Написать им, что ты крестника своего целуешь и посылаешь ему свое благословение?

– Вон! Не раздражайте меня! Видите, я делом занята! – воскликнула жена и замахнулась камышовкой.

Коронкин съежился и поплелся в кухню.

К празднику готовится

Квартирная хозяйка заглянула в комнату, сморщила нос и воскликнула:

– Батюшки, какой запах!

– А это я скипидаром-с… – отвечал жилец, плюгавый блондинчик, облеченный в халат и чистивший распяленный на стуле фрак.

– Что это, вы пятна у фрака выводили?

– Пятна-с. На праздник надо поздравлять начальство, так вот я и хочу, чтобы было в порядке.

– Да вы бы бензину взяли. Бензин все лучше пахнет.

– Ну, не скажите… У меня есть один провизор знакомый, так тот мне сказывал, что скипидар даже во французские духи идет.

– Полноте. Вам наврали, а вы верите. Вы бы хоть форточку открыли.

– А это я потом-с, когда перчатки белые вычищу. Вот перчатки я буду чистить бензином. Я так и взял в аптеке: на гривенник скипидару и на гривенник бензину.

– Смотрите, как бы вас с таким запахом начальство даже от себя не прогнало.

– К празднику запах выветрится. Я вот хочу сегодня на ночь фрак за форточку вывесить.

– Вы так надушили, что это и в три дня не выветрится… Какое в три! В неделю не выветрится… Вы начальство пойдете поздравлять?

– Начальство-с.

– Ну так наверное выгонят. Они ужасти как скипидара не любят. Вы остерегитесь, Антип Михайлыч…

– Ничего-с… Не услышат запаха. Ведь мы их в передней поздравляем, так до кабинета далеко.

– Как – в передней?

– Очень просто-с… Придем в переднюю или в швейцарскую, распишемся и уйдем. Так все мелкие чины делают.

– Так зачем же фрак-то надевать?

– Нельзя-с… Парад… Прежде еще требовали, чтобы были в мундирах и трехуголках, а теперь у нас начальство с другими взглядами в голове и делает допущение, чтобы во фраках. Да что ж вы, Марья Спиридоновна, в дверях-то стоите! Войдите и сядьте.

– Да ведь вы в халате… А даме это даже очень неприлично.

– Однако и стоя в дверях вы меня в халате видите.

Хозяйка вошла и села на стул. Жилец продолжал возиться около фрака.

– Блистательной ваксы фабрики Калякса банку себе к празднику купил. Попрошу Матрену, чтобы она мне сапоги получше вычистила… – продолжал жилец.

– Вычистит. Не забудьте только подарить ей на праздник.

– Я ей платок купил, шесть гривен заплатил.

– Вы уж подарите ей и на кофей.

– Денег-то, Марья Спиридоновна, у меня не завалило. Ведь вот получил к празднику жалованье, а только чтоб вокруг пальца обернуть.

– Брандмейстерской-то дочке, поди, подарок купили? Ту вот не забываете.

– Брандмейстерская дочка – предмет и даже невеста.

– Ну, какая невеста! Одни только разговоры.

– Позвольте-с… Как только переведут меня на пятидесятирублевый оклад, сейчас она за меня выйдет замуж. Брандмейстер только этого и ждет. Тогда он даст за ней и приданое. Вы знаете, какой у него бобровый воротник жениху приготовлен? В пятьдесят рублей. Кроме того, дюжина чайных и дюжина столовых ложек. И все чистого серебра. Правда, на них все разные вензеля, где графские, где простых классов и без корон, но плевать нам на вензеля! Было бы серебро. Белья за ней сколько! Столовое белье, правда, с обожженными концами, но можно обрезать и подрубить. Есть шубка бархатная отличная, чуть-чуть подпаленная. Буду получать пятьдесят рублей в месяц, так все это мне достанется.

– А вы брандмейстерской дочке какой подарок приготовили?

– Несессер. Я у одной графининой горничной купил по случаю. Хорошенький несессер. Этой горничной держать его при себе неловко, так вот она и продала.

– Покажите-ка.

– А вот только брюки скипидаром отчищу.

– А вы думаете, брандмейстерская дочка вас от себя не прогонит, ежели вы к ней с скипидарным запахом явитесь?

– Нет, не прогонит-с. Она ко всяким запахам привыкла. От папеньки ее всегда гарью пахнет, однако она ничего… От самого его гарью, а от сапогов ворванью. Кроме того, когда я пойду к ней, я духами надушусь до пронзительности. Я себе банку духов купил. Сам зайду в парикмахерскую, завьюсь а-ля баран и на лоб капуль пущу. Я сегодня отдал даже шляпу разутюжить. Нет, вы насчет этого не беспокойтесь. К ней я явлюсь первым джентельменом. Я даже хочу усы сбрить.

– Зачем же это?

– А чтоб на англичанина походить. Вот ежели бы, Марья Спиридоновна, вы мне вымыли и выгладили белый галстук…

– Что ж, я с удовольствием…

– Мерси. А я вам за это к празднику тоже подарочек… Кусок мыла Тридас… Самое душистое. Кусок мыла и банку помады… Да вот… Позвольте вам преподнести.

– Спасибо, большое спасибо, – заговорила хозяйка, принимая дары.

– Кроме того, попрошу у вас немножко толченого кирпича, чем вы самовар чистите.

– Это еще зачем?

– А часовую цепочку почистить. Почищу, так будет жаром гореть.

– Вы бы лучше мелом…

– Мелом хорошо не начистишь.

Произошла пауза.

– А я к вам зашла знаете зачем? – начала хозяйка.

– Знаю-с… но попрошу подождать.

– Да ведь вы жалованье-то получили.

– Получил-с, но десять рублей дал портному, потом подарки… Кроме того, срок за квартиру первого января.

– Да ведь вы растратите, и у вас не будет ни копейки.

– У казначея вперед возьму.

– Отдайте хоть половину за комнату-то.

– Ей-ей, не могу. Надо брандмейстершу и брандмейстерскую дочку на Святках в театр сводить.



– Ну, три рубля дайте.

– И этого не могу. Вот вам еще банка одеколону в подарок, а за квартиру не могу.

– Мерси. Экой вы какой! – вздохнула хозяйка и вышла из комнаты.

Гривенник

В мастерской сапожника Ивана Герасимыча Гусева накануне Рождества работали целый день, да и вечера прихватили. Много было спешной работы. Не отставал от своих подмастерьев и учеников и сам хозяин. Он с особенным старанием возился над парой офицерских форменных сапогов, приготовляя их к отправке. В восьмом часу вечера рабочие уж пошабашили с работой, а он все еще возился над сапогами, сглаживая какую-то погрешность на каблуках. Около восьми часов кухарка крикнула из кухни убиравшим сапожные инструменты мастеровым: «Ужин готов, идите жрите», а хозяин все еще не покончил с офицерскими сапогами. Сапоги были совсем готовы, когда подмастерья уже поужинали, а кухарка, подлив к оставшейся после них похлебке со снетками ковш горячей воды, позвала хлебать мальчишек-учеников. С шумом сели мальчишки-ученики за кухонный стол и взялись за деревянные ложки, но в это время в кухню вошел хозяин с офицерскими сапогами в руках и сказал:

– Офицеру сейчас же сапоги снести надо. Кто из вас был у офицера на Гороховой?

– Антошка. Он ходил к офицеру на Гороховую, – заговорили ученики, указывая на худенького, черненького, как жук, мальчика, волосенки которого стояли на голове непослушными вихрами в разные стороны и напоминали собой иглы дикобраза.

– Ну так ты, Антошка, поешь после, кухарка тебе что-нибудь оставит от ужина, а теперь собирайся скорей идти к офицеру. Да смотри бегом беги, потому офицер просил принести сапоги к восьми часам, а восемь уже теперь.

– Мне, хозяин, идти не в чем. У меня одни опорки, да и те худые, – проговорил Антошка, только что взявший со стола ломоть хлеба и посоливший его.

– Что за отговорки такие, коли хозяин посылает! Возьми с Васютки его валенки, надень их и ступай. Ну, живо!

Голодный Антошка сунул ломоть хлеба за пазуху и уныло вылез из-за стола.

– Оставь хлеб! Зачем за пазуху взял? Этакая ведь жадность на вас! Вернувшись поешь. По дороге тебе во всю прыть бежать надо, а не хлеб жрать! – крикнул на Антошку хозяин, вытащил у него из-за пазухи ломоть и принялся укладывать офицерские сапоги в пестрядинный мешок.

Произошло переодевание. Васютка снял с себя валенки и надел Антошкины рваные опорки, а Антошка, напялив на ноги валенки, облекся в старое порыжелое хозяйское пальто, служившее всем мальчишкам-ученикам для выхода. Через пять минут Антошка уже бежал по улицам, направляясь с сапогами к офицеру.

Офицер был дома, выругался, что сапоги доставлены очень поздно, однако, примерив их, остался ими доволен. Он долго любовался ими, ставя ногу на стул, рассматривал каблук и наконец отпустил Антошку, дав ему гривенник на пряники.

Антошка не ожидал такой щедрости и, ощутив в руке гривенник, совсем сомлел от радости. Он и о голоде забыл. Зажав в руках гривенник, он вприпрыжку сбежал с лестницы, но на дворе остановился и принялся при свете фонаря рассматривать гривенник. В голове Антошки мелькало, что он себе купит на этот гривенник.

«За три копейки бабку-свинчатку у Алешки себе куплю, а за семь копеек лавочник начинит мне трехкопеечную булку вареной колбасой, – мечтал он, но тотчас переменил свое намерение: – Нет, не куплю я булку с вареной колбасой. Завтра ведь Рождество, хозяин ведь без того даст нам по кусочку ветчины для розговенья, а я лучше куплю бабку-свинчатку за три копейки, а остальные деньги пойдут на письмо к матери в деревню».

Полюбовавшись на гривенник, он решил его спрятать и задумался, куда спрятать. В хозяйском пальто, которое было на нем, карманы были дырявые, в штанах у Антошки карманов не было.

«Эх, жалко, что платок из дома не захватил, а то бы в кончик платка завязать, а платок за пазуху – и тогда было бы отлично», – думал он и, зажав гривенник опять в кулак, вышел со двора на улицу.

На улице было усиленное праздничное движение, окна магазинов блистали газом. Во фруктовых лавках и в колбасных были толпы покупателей. Антошка остановился перед окном колбасной лавки и стал смотреть на выложенные на окна окорока ветчины, на колбасы, на фаршированных птиц, на сосиски, гирляндами спускающиеся над всеми этими съедобностями. Вид съедобностей окончательно раздразнил его, и, не евши с утра, он стал чувствовать страшный голод. Глотая слюни и облизываясь, Антошка пробормотал себе под нос:

«А то купить разве на восемь копеек колбасы и на две копейки хлеба и наесться сейчас всласть, а бабку-свинчатку и письмо к матери побоку?»

Он ринулся уже было в колбасную, но в дверях спохватился и остановился.

«Нет, письмо матери написать надо, – решил он, выходя опять на тротуар. – Я попрошу у матери, чтобы она мне прислала из деревни с земляками ржаного пирога с треской, и она пришлет мне много-много, так что на три дня хватит. Здесь на один только раз поесть, а там раз на пять, на шесть будет. Да и бабку-свинчатку купить надо. Со свинчаткой я могу сотню гнезд бабок наиграть и променять их в лавке на ту же колбасу. Нет, теперь покупать ничего не расчет», – закончил он и опять стал придумывать, куда бы ему спрятать гривенник. Он чувствовал, что это надо сделать, дабы избежать соблазна.

«Убрать куда-нибудь подальше, так целее будет, – бормотал он. – Разве убрать гривенник в хозяйский мешок, в котором я носил сапоги, а кончик мешка завязать узлом? Нет, велик мешок. Маленький гривенник может в нем потеряться. Сем-ка я опущу его в валенок, а разуюсь и выну? Валенки у Васютки были крепкие».

Антошка полюбовался еще раз на гривенник и опустил его за голенищу у правого валенка, промолвив: «Так целее будет».

Соблазн был, однако, велик. Идя по улицам дальше, Антошка остановился у окна фруктового магазина и стал рассматривать выложенные на окнах апельсины, мандарины, яблоки, виноград и другие фрукты. В особенности заинтересовали его крупные груши дюшес.

«Ах, груши-то какие! – воскликнул он мысленно. – Вот груши так груши! Этакую грушу одну съесть, так уж до отвалу… Поди, дорогие. Пожалуй, каждая груша копеек по восьми, а то и весь гривенник. Только господа и едят их. Вот ежели бы этакую грушу съесть для праздника – и сам бы я был с господами вровень. Гривенник на грушу есть – с меня и довольно. Сем-ка я куплю да съем…»

Антошка подошел к дверям фруктовой лавки и стал переминаться с ноги на ногу, но в голову опять лезло письмо к матери и бабка-свинчатка…

«Надо написать письмо матери. Без письма она и пирога с треской не пришлет. Да и бабку-свинчатку надо. Вот разве так сделать, – соображал он. – Поторговаться, не возьмут ли за грушу семь копеек, а три копейки оставить на бабку-свинчатку. Свинчаткой наиграть бабок, бабки сменять лавочнику на марку для письма… Куплю грушу», – решил он и отправился под ворота дома, дабы там снять валенок и вынуть оттуда гривенник.

Под воротами Антошка сел, прижавшись к стене проезда, потянул валенок, куда был опущен гривенник, и наполовину стянул его уже с ноги, но вдруг опомнился.

«Нет, не следует покупать груши. Пошлю лучше письмо матери, а ежели свинчаткой вышибу много гнезд бабок, то на бабки эти сменяю у лавочника себе гребешок, чтобы чесаться. И дурак же я, что забыл о гребешке! Давно мне хочется купить себе гребешок. Без гребешка невозможно. Оттого у меня и волосы топырщатся, что я их не чешу, а хозяин видит, что они топырщатся, и поминутно меня хвать да хвать за них. Вон у Алешки и у Васютки волосы не топырщатся, так хозяин и хватает их меньше. Гребешок, гребешок… Да ведь и семи копеек, которые останутся от покупки свинчатки, на письмо матери мало. Чего я считал-то?.. Ну, за семь копеек куплю я на почте марку для письма, а ведь надо на конверт копейку, на бумагу копейку. Ежели за семь копеек купить грушу, а оставить только три копейки на свинчатку, то свинчаткой, пожалуй, не вышибешь столько гнезд бабок, чтобы и на гребешок, и на письмо матери хватило».

Рассуждая таким манером, Антошка опять надел валенок, вышел из-под ворот и направился прямо домой, нигде не останавливаясь, тем более что и сильный голод давал уже ему себя знать. Проходя мимо окон фруктовых и колбасных лавок, дабы не соблазняться, он зажмуривался или отворачивался. Остановился он на минутку, только уже подходя к своему дому, привлеченный толпой, заглядывающей в окна первого этажа. Там в квартире кто-то устроил елку. Окна были завешены спущенными шторами, но сквозь щели между шторами и подоконниками можно было видеть прыгающих около украшенной гостинцами и блещущей огнями елки маленьких ребятишек. Стоящие в толпе взрослые приседали, чтобы видеть елку, но Антошка был мал и увидал ее, не приседая. Заглянув на елку, он увидал стоявшего невдалеке от елки маленького мальчика. Этот мальчик держал в руке громадный пряник, изображавший петуха, отламывал от пряника маленькие кусочки и потихоньку клал их себе в рот. Антошку это разозлило.

«Вот дурак-то! – подумал он. – Дали ему большой пряник, а он и есть его не умеет. Пихает – не пихает по крошкам себе в рот. Рохля! Был бы у меня такой пряник, так я бы его хам-хам-хам – и в одну минуту съел бы».

– Фу, черти! Тьфу! – плюнул Антошка вслух и бегом побежал к себе в мастерскую.

Прибежав в мастерскую, он сказал кухарке:

– Есть… Есть до смерти хочу, Аграфена Тимофеевна. Даже нутро ноет. Оставили вы мне что-нибудь от ужина?

– Ну вот… Что я за оставляльщица такая для каждого паршивого мальчишки! Да и не было у нас ничего к ужину, окромя похлебки со снетками. Жри вон хлеб с солью. Хорош и при одном хлебе. Не велик барин, – отвечала кухарка, заваливаясь в свою койку.

Сильно хотелось есть Антошке, но он превозмог себя и, прежде чем схватиться за хлеб, стал снимать валенок, дабы достать оттуда спрятанный гривенник, данный ему офицером.

Валенок снят. Антошка сунул туда руку, пошарил, но гривенника в нем не было.

– Господи! Да куда же он давался? Разве в портянке? – воскликнул Антошка, побледнев.

Он развернул грязную портянку, которой была обернута нога, встряхнул ее, но и в портянке гривенника не было.

– Господи! да что же это такое! – продолжал он вытрясать попеременно то валенок, то портянку и шаря руками по полу, но гривенник не находился.

Очевидно, Антошка выронил его, когда под воротами пробовал снимать валенок.

Через десять минут Антошка сидел в кухне за столом и горько плакал, прожевывая черствый кусок хлеба с солью. Около него стояли его товарищи, мальчишки-ученики, и спрашивали, о чем он плачет. Он не отвечал.

На койке за печкой храпела пьяная кухарка, успевшая уже выпить малую толику ради кануна праздника.


В Рождество

Жареным гусем пахнет, печеной ветчиной и лампадками в квартире богатого купца Матвея Романовича Оголовкова. К этому запаху примешивается и запах ельника от рождественской изукрашенной елки, стоящей в углу зала. В другом углу помещается приткнутый к стене стол с закуской и целой батареей бутылок. У стола сидит сам хозяин в черном сюртуке, в медале на шее и с станиславским крестом в петлице. Он принимает поздравление с праздником от одного из бесчисленных своих крестников, захудалого мальчика лет девяти. Мальчика привел его отец, очень отрепанный пожилой человек с красными руками – мелкий торговец с Сенной площади. Отец и сын стоят в почтительной позе.

– Ну, что ж ты стал?.. Читай поздравление своему папашеньке крестному, – понукает мальчика отец. – Ведь он вам, Матвей Романыч, стихи поздравительные к празднику выучил, – обращается он к хозяину дома. – Ну, жарь…

Мальчик, слезливо моргая глазами, начинает:

                          Папа крестный мой бесценный,                          Благодетель дорогой,                          С Рождеством в сей день священный                          Я пришел к вам со звездой…

– И звезда у него христославская была для вас, Матвей Романыч, из папки приготовлена, и огарок туда вставлялся, а вот сегодня поутру начал он баловаться, зажег огарок да и сжег звезду, – прерывает мальчика отец. – Ужасти какой баловник! Ну, продолжай дальше… Сади вовсю!

– Я забыл дальше… – отвечает мальчик.

– Как – забыл? Всю дорогу шел и твердил наизусть, а теперь забыл? Врешь, читай дальше… Читай… А то приду домой и такую тебе порку задам для праздника Христова, что небу будет жарко… Ну?!

Мальчик моргает глазами и плачет.

– Не могу… – отвечал он.

– Ах ты, мерзавец, мерзавец! Ну что ты со мной наделал перед нашим благодетелем! И звезду сжег, и стихи забыл! Ну не подлец ли ты после этого? Всю обедню испортил… Да ведь с тебя семь шкур за это содрать мало! Целуй сейчас ручку у папашеньки крестного и благодетеля! Да самым чувствительным манером целуй. Ну…

На сцену эту смотрят жена хозяина дома, старшая дочка и двое маленьких хозяйских ребятишек, стоящие несколько поодаль.

– Да полноте вам его мучить-то, – заступается хозяйка за мальчика.

– Как – мучить, Анна Николавна? Это его обязанность, чтобы отца крестного уважать и почитать! – восклицает гость, схватывает сына за ухо и подтаскивает к хозяину. – Крепче ручку целуй! Крепче! Эдакий Матвей Романыч у нас благодетель, а ты…

Хозяин откинулся на спинку стула, побарабанил себя по животу и принял важный вид.

– Не по нынешним временам благодетельствовать-то только, – произнес он с глубоким вздохом. – Дела не те… Теперешние дела хоть в собаку кидать, так и то впору. Где прежде рубль наживали, там теперь и четвертака не очистится. А проживаем вдвое… Вон он, окорок ветчины-то, стоит… Было время – покупали его по двенадцати копеек, а теперь по двугривенному за фунт платим. А ведь никто этого не чувствует. Придет и жрет, как траву, ничего не стоящую…

– Ужасная дороговизна, Матвей Романыч!.. Это вы действительно. А дела все хуже и хуже… Как только и жить будем! – поддакнул гость.

– Ты и я! Как ты можешь себя со мной сравнивать! У тебя красненькая бумажка завелась – ты и справил праздник в радости… А мне и в пять сотен его не угнуть. Ко мне одних поздравителей целая орава, как на постоялый двор, привалит, и всех их напоить и накормить надо. Одних крестников что! Племянников бедных – до Москвы не перевешаешь… Старух разных сирых целая ступа непротолченная… И всем денежную милость дать надо; все, как будто в банк за своими собственными деньгами, ко мне идут.

– За то ведь, Матвей Романыч, вам и от Господа Бога сторицею воздастся!

– Для Бога и делаем… А ты думал как? Неужто для вашей братии! А только я к тому, что по нынешним временам надо давать с расчетом. Где прежде синюю бумажку давал – давай рубль целковый.

Хозяин полез в карман, вынул скомканную пачку денег и выбрал оттуда трехрублевую бумажку.



– На вот тебе, крестник, на пряники… – сказал он мальчику и прибавил: – И ведь не обидно бы было, кабы люди чувствовали все эти благодеяния, а то не чувствуют. Словно статуи истуканные…

– Целуй ручку у папашеньки крестного! Целуй скорей! – крикнул на мальчика отец.

– Выпить и закусить пожалуйте… – предложила гостю хозяйка. – А уж сынку вашему я сейчас ситчику на пару рубашечек…

Гость с глубоким вздохом подошел к закуске и налил себе рюмку водки.

– Ведь вот он, гусь-то… – указал хозяин на блюдо с жареным гусем. – Ведь он с потрохами-то рубль шесть гривен стоит. А его съедят бесчувственно, словно будто бы ему цена пятиалтынный. Приказчикам к обеду пару гусей купил, а нешто они этого стоят? За их поведенцию теперешнюю не токмо что гусем, а свининой мороженой жаль кормить, потому лентяи, дармоеды…

Раздался звонок.

– Парильщики из бани пришли и вас с праздником поздравляют, – доложила горничная.

– Вот и этим рубль подай. А за что, спрашивается? – сказал хозяин, снова опуская руку в карман.

– За почет, Матвей Романыч, за почет! – отвечал гость, кладя себе на тарелку кусок ветчины.

– Какой тут, к лешему, почет! Вот кабы генерал приехал меня с праздником поздравить, так это был бы почет. А то парильщики!.. На вот, Дарья, дай им рубль целковый да поднеси по стаканчику водки, – обратился хозяин к горничной.

В комнату ввалилась бедно одетая старуха. За ней шла ее дочка, молоденькая, хорошенькая девушка.

– С превеликим праздником Рождеством Христовым, батюшка Матвей Романыч, честь имею вас поздравить!.. – заговорила она еще у дверей и низко кланялась. – Вот крестницу вам вашу привела, батюшка…

– Ноги обтирай, Марина Тимофевна! Ноги… – крикнул ей хозяин. – А то лезете с грязными ногами в чистую залу и живо по паркету наследите. Мы полотерам-то деньги за чистку платим, а не щепки.

– Ноги у нас чистые, батюшка, совсем чистые… – отвечала старуха, целуясь со всеми чадами и домочадцами и отвешивая поклон чуть не до земли самому хозяину.

– Аннушка! – крикнула она на дочь. – Да что ж ты, матка, без внимания-то чувств стоишь! Иди и поцелуй ручку у папеньки крестного и благодетеля. Подарочек ведь она вам, Матвей Романыч, к празднику смастерила, туфельки гарусом по канве вышила.

Девушка зарделась как маков цвет, подошла к хозяину дома, молча подала ему вышивку и поцеловала руку. Тот взял ее за голову и поцеловал в губы.

– С молоденькими-то девушками я и как следовает поцеловаться люблю, – проговорил он, улыбаясь. – Ну а насчет вышивки напрасно. Ведь к этой вышивке мне же придется рубля два приплатить, чтоб туфли из ней себе построить.

– Удивительно, как вас все ценят и уважают! Да и стоит-с, – проговорил гость, все еще набивая рот закуской.

Хозяин опять вздохнул.

– Ох уж эти мне уважения! Лучше кабы по нынешним временам этих уважениев вовсе не было, – сказал он. – Ведь все эти уважения только из-за того, чтобы синюю или зеленую бумажку заполучить. Ну крестница… Как тебя? Наташа, что ли? Столько крестниц, что имен не помнишь.

– Аннушка, батюшка, Аннушка… На Иоакима и Анны и крестили-то, – подсказала старуха.

– Досуг мне помнить, когда я у кого крестил! Ну, вот тебе, Аннушка, трешницу на булавки, а жена тебе сейчас на платьишко кое-чего отпустит.

– Выпей, Марина Тимофевна, да закуси чего-нибудь, – сказала хозяйка.

– Надо поздравить благодетеля, надо… – заговорила старуха, подходя к закуске. – С праздником, батюшка… Ох, что у вас за икорка прекрасная! Давно уж я такой икорки не едала.

– Еще бы!.. Рубль восемь гривен икра-то эта, – отвечал хозяин. – Не вас, по-настоящему, и кормить икрой-то этой. Ведь вы все равно не прочувствуете. Ну что, невеста, женихи-то наклевываются ли? – спросил он, подойдя к девушке и ущипнув ее за щеку.

bannerbanner