Лестница

Не ожидая ничего хорошего, я двинулся на выход. Женева встретила меня теплым солнцем и расслабленными лицами людей. Я не ведал, куда идти. Не рассуждая долго, подошел к пожилому толстоватому полицейскому. Очень высокого роста, чем-то напоминающий де Голля, полицейский оказался весельчаком. Он стал выспрашивать меня, каким транспортом я предпочитаю добираться до искомой миссии. Я не понял выражения по-французски «а-пье» – пешком – и переспросил его. Тогда этот гигант промаршировал вокруг меня, как если бы я был круглой клумбой. Когда понимание достигло моего сознания, я пояснил, что такси предпочтительнее. Мне показалось, что так будет надежнее. Полицейский – сама любезность – проводил меня до такси и посадил в машину. Нарочито громко я назвал адрес. Пусть полицейский услышит – мало ли что, вдруг провокация. За 15 минут я добрался до советского постоянного представительства, въехал на территорию миссии и водитель лихо затормозил у ступеней здания представительства из стекла и бетона. Таксист помог мне с чемоданом, чем немало смутил меня. Советские таксисты не кидались подавать чемоданы студентам, доставая их из багажника.

В миссии удивились моему приезду. Оказывается за мной уже поехали, но видимо, мы разминулись. Когда я оказался в своей небольшой обители в миссии, я начал раскладывать вещи. Внутренний карман чемодана сопротивлялся моему натиску. После упорной борьбы мне удалось сломить сопротивление и достать диверсанта. Им оказалась зубная щетка, что так ловко играла со мной в прятки. А сколько было переживаний, пока эта красная щетка так умело пряталась за подкладкой чемодана!

Уже потом до меня дошли разговоры о моем приезде: студенты ноне приезжают на практику на такси. Мне часто шутливо напоминали об этой выходке, но я не обращал внимания. Мне казалось, что напротив – этот занимательный эпизод придает моей стажировке определенный шарм. Иначе могли бы – не дай Бог – догадаться, что этот кульбит был вызван банальным страхом неведомого.

Зачем, спрашивается, были эти треволнения. Я так понимаю, что только для излома сюжета о неведомом, манящим и рискованном, не нашем море, подстерегающим юнгу, который бросается в свое первое плавание.

Миссия выполнима?

В середине 90-х годов я оказался в Женеве по делам службы на одном из совещаний ООН по правам человека. После заседания я забрел в бар в нашем представительстве, который помогал многим командировочным скрасить вечер неприхотливой едой в виде сосисок с картофелем фри и кружкой пива. Не успел я войти в бар, как услышал еще не забытый голос Саши Зимина: «Какие люди! Не может быть?» До своего недавнего отъезда на работу в постпредстве РФ в Женеве Саша трудился в нашем департаменте. Мы делили офис, работу, командировки, в общем всё, что могли делить сослуживцы. Мы обнялись.

– Я угощаю – повелительно протянул он. Александр недавно перевалил за тридцатилетие. Тем не менее выглядел он по-прежнему юным и стройным в аккуратном костюме, в аккуратной прическе, с аккуратными, плавными движениями. Его мужественное лицо и приятные карие глаза на фоне темных волос еще более усиливали мгновенное ощущение расположения, которое он излучал. В нем чувствовалась уверенность и надежность. Недаром говорят, что красивые и симпатичные люди более успешны в карьере. У него с карьерой всё было в порядке. Он двигался по служебной лестнице шагами скорохода. Но только злобный завистник мог бы упрекнуть его в столь быстром движении наверх, поскольку продвижению Зимин был обязан своей работоспособности и главное – умению во время избегать конфликты, придерживая язык за зубами, когда это необходимо. Он как будто стеснялся своего успеха, а его застенчивая улыбка как бы говорила: я все понимаю, и вашу зависть тоже, но я ни в чем не виноват, мне просто случайно повезло, и вам обязательно повезет. Казалось, нет человека, с которым он был бы неспособен поладить. Редкое, но исключительно ценное качество в чиновничьем террариуме.

– Саня! А я как раз вспоминал о тебе. Думаю, где он пропадает. Место встречи изменить нельзя!

Мы устроились за столиком и предались воспоминаниям о наших дипломатических ристалищах, о забавных эпизодах, нередко сопровождающих командировки.

– А помнишь на конгрессе в Рио-де-Жанейро машина пришла раньше, и мы приехали первыми на прием?

– Еще бы! Неопытный официант встал прямо при входе в зал приемов гостиницы. – поддержал я Сашу. – Его солидный вид, бабочка ввели нас в заблуждение, и мы решили, что это хозяин приема и стали представляться ему.

– Точно… вообще-то это была ошибка элегантно одетого официанта, ему не следовало вообще стоять на входе. Пришлось второй раз представляться теперь уже настоящему хозяину приема – послу Аргентины, которого мы увидели впервые. Он ведь не ездил на подготовительные мероприятия ООН в Женеве, так что не мудрено было попасть впросак. – Саша рассмеялся. – Хорошо, что мы не спросили: «здесь посылают в Аргентину?» Надеюсь, он не был свидетелем нашего faux pas.

– Саня, а ты помнишь, как в аэропорту города Бразилиа ты стал разглядывать витрину сувениров. Твой глаз, а затем и руки стали выбирать хрустальный корабль. Как выяснилось, эта морская симпатичная безделица потянула этак долларов на триста. Ты тронул его, а он возьми, и упади. Корабль – вдребезги, суточные – тоже. Вся наша делегация с интересом наблюдала за развитием событий. Некоторые представители других ведомств, кажется министерства связи, начали злорадствовать: попались дипломаты. А девушка в этом бутике заверещала что-то на своем португальском наречии по телефону. Пообщалась с кем-то и выдала: другого такого кораблика нет. На твой вопрос: «а как быть с разбитым?» ответствовала: «не волнуйтесь, этот расход будет покрыт страховкой». Интересно было наблюдать глубокое разочарование на лицах некоторых членов нашей делегации.

Мы смеялись и выпивали. Когда молод, жизнь, карьера, интересная работа – все получается как-то само собой. Мы были обречены на успех. Даже крушение СССР не выбило нас из седла. Этот неожиданный удар было не просто пережить, как и не просто понять, какие интересы Родины нужно отныне защищать дипломатам. Жизнь была разведена надвое, как мосты в Ленинграде: до и после разрушения Советского Союза. Министр (наших всех иностранных дел тогда) делал непонятные заявления, козырял новыми терминами вроде красно-коричневых. Многое из того, что в прежние годы было нелепым и бестолковым, теперь приобретало новую окраску и начинало казаться значительным. Мы иронизировали, задавая друг другу вопрос: когда нам начнут давать указания из-за бугра? Мы подшучивали над собой: теперь стало скучнее без откровенного соперничества с Западом.

– Ты помнишь, как раньше на нас наседали. На наш отчет о выполнении Советским Союзом конвенций Международной организации труда (МОТ) – тема сродни правам человека – приходили западные делегаты, сотрудники международных организаций, как на спектакль в Большой театр. Каков был накал страстей! Помнится, однажды мы ответили на девяносто вопросов, разъясняя положение в СССР. Представляешь – девяносто! Обсуждение длилось пять часов, если не больше. Запад так старался добиться осуждения, пригвоздить нас к позорному столбу, и ничего из этого не получилось. Мы их задавили юридическими аргументами. Это было посильнее Фауста. Да, было время.

– Ты говоришь, как таможенник Верещагин в фильме «Белое солнце пустыни».

– Саня, а что, не правда, что ли? Было время, была борьба… Как говорил Бетховен: жизнь есть борьба! А теперь болото. Не хватает чего-то, угрозы, что ли?

– Дорогой мой, это разве Бетховен сказал? Впрочем, это не важно. Полагаю, скоро всё вернется на круги своя. Наши представления о том, что нас будут держать за своих, оказались маниловщиной. Мы для Запада – извечный противник. Кстати, славянский – Slavic – имеет один корень со словом Slave, что означает раб, коими мы навсегда останемся в сознании англосаксов.

По мере осушения бокалов наше жизнеизвлечение становилось все более оживленным. Но это не помешало мне заметить за одним из столиков женщину. Ее лицо показалась мне знакомым. Она была неопрятно одета, ужасно накрашена, от чего выглядела еще старше. На лице ее было выражение страшной усталости, в глазах – какая-то вечная безнадёга. Тем не менее, их редкая голубизна всё еще придавала лицу некоторую привлекательность даже вопреки чрезмерной краски make-up. В ее движениях виделась какая-то отрешенность. Она как будто была здесь, в баре и одновременно где-то далеко-далеко. Я вгляделся в ее черты и вдруг меня как током ударило воспоминание.

– Послушай, Саша, ты знаешь эту женщину? – спросил я моего друга.

– Кто ее не знает? Странно, что ее еще пускают в миссию. Это Закатова Катя. Она здесь покупает водку со скидкой, а потом перепродает ее подороже в городе, а разницу здесь же и пропивает, – непривычно резко сказал мой товарищ. – Удивляюсь, как ей еще не закрыли вход сюда. Редкостная пьянь!

Словно в подтверждение его слов, она привычно, умелым жестом, швырнула в себя полстакана водки.

– А ты ее хорошо знаешь?

– Нет, и главное – не особенно стремлюсь. Пьяных скандалов мне еще не хватало. А что тебя поражает? Алкоголики редко излечиваются, а женщины-алкоголички – почти никогда! Алкаши, они ведь неуверенно ходят по земле.

– Саня, а люди – и трезвые тоже – не очень уверено вообще ходят по жизни. Более того, есть такие удары судьбы, которые очень быстро растворяют эту уверенность, если она и была до того.

– Давай лучше о конференции.

Мы переключились на профессиональные темы и забыли о Закатовой. Вечер удался на славу. Мы расстались, и я вернулся в Москву. Я приезжал периодически в Женеву на различные конференции, и мы каждый раз встречались с моим другом. Прошло несколько лет, и в очередной раз я опять оказался в Женеве и конечно мы встретились с Сашей. И вновь начали обсуждать работу, потом наша болтовня скатилась на служебные перетасовки, кто куда назначен, кто получил какое продвижение или напротив, был задвинут. Затем стали сетовать на то, что начальство с легкостью дает указания, но совершенно не задумывается над тем, как их выполнять. В общем обычный чиновничий треп. Разговор как-то перекинулся на житие в Женеве. Я вспомнил о Закатовой.

– Сань, а как там Закатова поживает?

– Старик, это не тот контингент, с которым следует общаться.

– А все-таки, что о ней слышно.

– Я слышал, что какое-то время она подрабатывала в русском магазине в пограничной Франции. Но там она не удержалась. Вероятно, не было разрешения на работу, а с этим у местных властей строго. В общем куда-то сгинула. А что она тебе так покоя не дает?

– Саша, я слышал, будто ее муж умер.

– А у нее был даже муж?

– Если бы ты только знал ее обстоятельства, может быть, ты не был бы так суров по отношению к Катерине.

– Уже, Катерина. С этими необычными голубыми глазами. Успел влюбиться, что ли?

– Брось… Нет, что делает с женщинами время, а?

– Скажи лучше водка. Пить надо меньше!

– Саня, если бы ты только знал, что она пережила. Кстати, ты невольно способствовал моему знакомству с ней.

– Я? Ты перебрал, дружище. Это не мой профиль.

– Саша, ты помнишь, как ты попросил меня проводить Адамова до его отеля несколько лет тому назад? Забыл? Это было здесь же, в Женеве прямо накануне распада СССР. Мы прибыли на Комиссию ООН по правам человека. Помнишь Адамова Сергея Николаевича? Он был гвоздём программы Комиссии. Западные дипломаты иронизировали: вы, русские, – непредсказуемые люди. Вначале сажаете своих диссидентов, а потом включаете их в состав вашей делегации на совещания ООН по правам человека. Это что-то невероятное.

На меня налетело воспоминание обо всем этом невероятном.

Адамов производил впечатление человека, который никогда и никуда не торопится. Он не спеша разминал свою папиросу Беломорканала (весьма символично, не правда ли?) и закуривал ее, прежде чем ответить на вопрос. Делал он это так долго, что вы невольно становились соучастником курения, наблюдая за его манипуляциями с папиросой. В зале заседаний Отделения ООН в Женеве курили только Адамов и делегат Кубы, игнорируя призывы председателя «воздержаться по возможности от курения». Тогда война с курением еще только начиналась, и не все верили, что самое опасное в жизни – это никотин. Согласно французскому алфавиту наша делегация сидела рядом с американцами. Очевидно из солидарности, в знак поддержки диссидента янки мужественно, без жалоб переносили едкий папиросный дым Адамова. На пресс-конференции он отлично показал себя, выступая за повсеместное соблюдение норм международного права, прав человека всеми государствами без различия социальных, экономических и иных условий. Адамов стал самым популярным гостем на Комиссии. Случайно выбор пал на меня, и мне пришлось помогать Сергею Николаевичу с переводом, поскольку у него было множество встреч с различными представителями.

– XX век выдвинул концепцию защиты прав человека, но именно это столетие породило наиболее массовые нарушения прав человека, – вещал Адамов. – Нельзя более мириться с этими нарушениями. Никакое экономическое процветание не может оправдать игнорирование этих прав. При этом он подвергал критике как нашу страну, так и любые другие государства, включая западные.

Его выступления были тепло приняты и сопровождались аплодисментами. Речи Адамова на параллельных мероприятиях были обеспечены синхронным переводом ООН, но перевод последовавших вопросов и его ответы как-то по инерции легли на меня. Помимо основной работы помощь Адамову была для меня дополнительным бременем, но я не роптал. Я еще не успел выработать привычку встречаться с диссидентами. Было любопытно наблюдать за его поведением. Адамов производил впечатление человека, который перепутал дверь и попал не туда, куда хотелось. Он внимательно приглядывался ко всему, как бы ожидая какого-то подвоха.

Я напомнил Зимину тот день в Женеве на сессии Комиссии еще до развала СССР. В один из вечеров я заглянул к нему и обнаружил у него звезду нашего политического небосклона. Мы посидели за рюмкой чая, обсуждая позицию страны и перспективы принятия доклада. Наши попытки убедить Адамова изменить его позицию оказались тщетными.

– Сергей Николаевич, вы так громите нашу страну, что Западу ничего не остается делать. Здесь обычно каждая страна сама себя защищает, а вы как будто специально ведете дело к осуждению. Каждая страна умирает здесь в одиночку. И потом зачем так критиковать другие страны, если, как вы утверждаете, у нас самих дела из рук вон плохи. У нас нет морального права так их долбать, если у нас рыльце в пушку. – Пытались мы наставить Адамова на путь истинный.

– Мы должны себя осудить и всех остальных тоже покритиковать и осудить непременно. Соблюдение прав человека – это тема общечеловеческая, и она не имеет границ. Я понимаю ваши дипломатические усилия и стремление избежать осуждения. Но это устаревший подход. Новый состоит в том, чтобы обеспечить выполнение норм по правам человека в полном объеме и повсеместно, – настаивал на своем Адамов.

– Да, но Запад будет действовать по-старому. Никакие новые подходы ничего не изменят в их отношения к нам. Запад всегда будет осуждать, критиковать Россию и выплескивать на нас помои в СМИ, обвиняя нас во всех грехах и выставляя себя в качестве единственного идеала организации государственной жизни. А нас всегда будут представлять такими плохишами, – тщились мы переубедить железного Адамова.

Но все наши доводы не достигали желаемой цели. Сергей Николаевич стоял намертво, и убедить его хотя бы снизить уровень критики было практически невозможно. Про меж себя мы называли его «большевик наоборот». Его выступления по существу саботировали нашу «нормальную дипломатию». После некоторых колебаний мы решились сказать ему, что нам придется информировать посла и руководителя делегации об особенной позиции Адамова и его кулуарной работе в противовес нашим усилиям. К нашему удивлению, Сергей Николаевич ни чуть не обиделся и воспринял наши неловкие квази-угрозы «с полным пониманием». Он даже стал убеждать нас в том, что наша информация пойдет на пользу общему делу, чем еще больше изумил нас. Все это было против всяких правил, которые наш ниспровергатель устоев с такой легкостью нарушал, подчас вызывая у нас оторопь. Мы не знали тогда, что наш прогрессивно, нестандартно мыслящий министр специально просил выделить в помощь МИДу и нашей делегации на Комиссию ООН по правам человека своего рода комиссара из числа известных диссидентов. Итак, единственное, что нам удалось, это добиться согласия Адамова по крайней мере повременить с его зубодробительной критикой какое-то время, до принятия доклада. В конце нашего непростого диспута Саша попросил меня проводить его до отеля.

– Послушай, он ведь сидевший человек. Кто его знает, какое у него здоровье. Мне еще отписаться надо – отчет не ждет. Проводи его, если не трудно. Тут всего-то ходу на полчаса.

Я согласился, и мы отправились по вечерней Женеве. Уже стемнело, но ночная жизнь с ее приветливыми огнями только набирала силу. Из баров и ресторанов тянуло запахами пиццы и фондю под аккомпанемент разудалой музыки. Мне казалось, что медлительная фигура Адамова с вечно дымящейся папиросой выглядела каким-то диссонансом на фоне безмятежной швейцарской жизни. Погода была не плохая. Весна принесла мартовское тепло. Прогулка была очень приятной, но меня не покидало ощущение, будто Адамов оппонирует и погоде тоже, отвергает все. Мы продолжали философский диспут о гносеологических и исторических корнях демократии, прав человека, роли энциклопедистов. Казалось, что все самые сложные вопросы бытия можно было решить полемическим задором. Вспомнился и Жан-Жак Руссо, чей памятник затаился на острове в центре Женевы. И зачем, к чему вся эта удивительная природа, это великолепие? Где-то унижают человека, и жизнь беспросветна. Усталость от жизни, от всего способна заслонить всю красоту природы, и что толку от этих правильных слов о правах человека, когда растоптано человеческое достоинство. Мы жонглировали всей этой смесью понятий, моральных ценностей и правовых принципов и не заметили, как приблизились к искомому отелю.

Наконец, мы достигли гостиницы, где проживал Адамов. Мы подошли к стойке приема гостей. Я уже приготовился распрощаться, как вдруг услышал крик «Сергей! Сергей!» Я оглянулся и увидел невысокого человека лет пятидесяти, довольно подтянутого, хотя уже начинающего седеть и лысеть. Он был совершенно пьян, но в слова попадал пока еще довольно сносно. Они обнялись и застыли на мгновение, как будто приготовились к фотографированию на память.

Я было начал прощаться, но Сергей Николаевич очень настойчиво стал уговаривать меня заглянуть к нему в номер. Мои протесты, что мол, поздно и у него свои дела с гостем не имели успеха, и в конце концов я сдался его напору. Даром, что ли «большевик наоборот»! Мы поднялись в его номер, где он тут же выставил бутылку виски. Нашелся лед в мини-холодильнике, и мы начали потреблять напиток. Нетрезвый гость постоянно восклицал: «Ты помнишь, как мы с голоду подыхали? Ты помнишь, как мы вместе сидели?» Спустя какое-то время (мне показалось, весьма долгое) он затих и погрузился в напиток. Сергей Николаевич улучшил момент и представил меня гостю как сотрудника МИДа. Гость был назван Борисом Закатовым. Как только наш собутыльник уяснил мой статус, он тут же громогласно заявил: «А-а, палачи!» Я опять стал собираться уходить, но Адамов остановил меня. Он обратился к Закатову.

– Борис, не надо так нападать на человека. Это очень достойный человек. Весь день он мне помогал с переводом. Угомонись.

Но эти разъяснения не очень подействовали на его воинственность. Он продолжал свои оскорбления и нападки на меня. Мне все это начинало надоедать. Закатов же как будто специально становился все более и более агрессивным. Наконец Адамову это тоже начало действовать на нервы. Он решительно обратился к Борису:

– Или ты уходишь, или ты остаешься и прекращаешь эту комедию? Выбирай и побыстрее! – ультимативно заключил он. Закатов мгновенно смягчился и стал просительным тоном объяснять свою воинственность неурядицами жизни. Затем, как это нередко бывает с пьяными людьми, он развернулся на 180 градусов и стал меня нахваливать. От любви до ненависти – один шаг и наоборот тоже.

– Мы сразу же видим, каков человек. Ты не плохой. Давай еще выпьем вместе, – предлагал он раз за разом, все больше пьянея.

Я же продолжал мечтать, как бы мне поскорее умотать от бойцов диссидентского фронта. Вся эта дурная пьеса мне порядком надоела. Было более, чем достаточно этого свидания с новым героем. На мое счастье, позвонил наш водитель, который завез очередное приглашение и согласился подкинуть меня в мой отель. Перед уходом Сергей Николаевич распрощался со мной, извинившись за своего гостя из другой жизни. Я был более, чем рад избавиться от неожиданного собутыльника, надеясь, что в будущем никогда не увижусь с Закатовым. Но как известно, человек полагает, а Бог располагает.

В очередной раз мы вновь оказались в Женеве по той же причине на Комиссии. Но на этот раз в новые, постсоветские времена Адамов был главой нашей делегации. Мы вновь спорили с ним, тщетно призывая его, по крайней мере, не уничтожать самих себя.

– Сергей Николаевич! Вы относитесь к правам человека как к священной корове. Для вас эта тема как религия. А для большинства стран это просто еще одна проблематика международных отношений, как разоружение, социально-трудовые стандарты, экология и т. д. Здесь идет такая же борьба, как и по другим темам и не более того. Чтобы вам ни говорили наши западные оппоненты. Обратите внимание на то, что почему-то все время в Комиссии критикуют и осуждают социалистические и развивающиеся государства, а западные – крайне редко и очень слабо. Западные СМИ подхватывают и формируют устойчивый негативный наш образ. И мало, что меняется. Отчего это?

В конце концов, какой-то не самый лучший компромисс был найден. Близилась суббота, – редкая суббота, – поскольку заседание в этот выходной день было лишь на пару часов. Я планировал поехать с друзьями проветриться в Альпы, благо погода обещала быть хорошей. Однако вечером в пятницу Адамов обратился ко мне с просьбой отвезти его к Закатову. Его просьба вызвала у меня стопор: ну, совершенно не хотелось встречаться с этим редким персонажем.

– А он захочет видеться с палачом? – спросил я с тайной надеждой, что Адамов вспомнит наше первое соприкосновение.

– Надо навестить его в больнице. – Как бы не замечая моей иронии, ответил Адамов. – Я буду вам очень признателен, если бы вы смогли мне помочь. Может, придется и переводить, если это вас не затруднит.

После таких слов и упоминания больницы, я понял, что моя прогулка в Альпы накрывается медным тазом.

– Вот вам телефон его супруги. Узнайте ее адрес… мы должны заехать за ней. Она знает, в какой госпиталь его положили, какое отделение, палата и т. д.

Я долго дозванивался до Закатовой. Наконец услышал слабый голос. После представления и объяснений я попытался выяснить ее адрес. Ее ответ обескуражил меня: «рядом с Мигро». Это все равно, что сказать «рядом с Лентой или Пятерочкой». В Швейцарии две сети продуктовых магазинов: Мигро и Кооп. Отличие Мигро состоит в том, что в этой сети нет ни грамма алкоголя (даже пиво безалкогольное), поскольку основатель этого магазина установил данное условие. Утверждают, что у него будто бы брат умер от алкоголизма. А Кооп торгует всеми веселящими напитками помимо продуктов, впрочем алкоголь тоже продукт. Короче говоря, Катерина не могла даже дать адрес, а магазины Мигро были на каждом углу. Интересно, как она ориентируется в Женеве с такими познаниями, подумал я. Впрочем, что можно ожидать от жены такого человека. Я вновь обратился к Адамову.

– У меня где-то завалялся его адрес еще с той нашей встречи, – подбодрил он меня. Я вам передам ее адрес, когда поедем.

На следующий день, в субботу заседание действительно кончилось довольно рано. Я все же сговорился с друзьями, что постараюсь шустро управиться с незваным мероприятием.

Адамов предъявил мне адрес Закатова, и мы поехали. У меня была машина нашей миссии, где на мое счастье нашлась и карта Женевы. (Тогда не было навигаторов и мобильных телефонов!) Я не самый лучший следопыт, и после некоторых мучений мне все же удалось найти нужный район, не очень далеко от кантонального госпиталя. Мы подъехали к дому, где явно проживали беженцы. Это был первый этаж. Первый – по-русски, то есть ре-де-шоссе, поскольку первый по-местному означал наш второй. Обычно на первом этаже по-русски располагались бутики, мелкие лавочки, салоны красоты, парикмахерская и т. п. На этом этаже стояла задрипанная, видавшая виды детская коляска и сломанный велосипед.

Адамов позвонил, дверь открылась. Перед нами была очень тоненькая женщина с испуганными глазами необычного голубого цвета. Ее волосы были забраны назад. Одета она была более, чем просто. Катерина будто ждала чего-то радостного. Увидев Адамова, она как птичка встрепенулась и затараторила так быстро, что я мало что мог понять. Адамов прервал ее, представив меня и не давая ей шанса начать опять свои монолог, предложил сразу же отправиться в госпиталь. Катерина набросила на себя видавшую виды куртку, мы вышли. Она заперла дверь, которую можно было открыть отверткой, и мы заспешили к машине. По дороге Катерина пыталась что-то бессвязно рассказывать о лечении Закатова. Вскоре мы подъехали к кантональному госпиталю.