Лестница

Молниеносность прохождения этой исключительной процедуры вернула мне пошатнувшееся было хладнокровие. Дома я поделился своим успехом с небрежной важностью. Игнорируя мою надменность, отец огорошил меня болезненным замечанием.

– Интересно, а почему тебя отправляют поездом до Вены, где будет пересадка, потом другим поездом до Цюриха, а там еще одна пересадка на поезд до Женевы. Причем прибытие в Вену утром, а отъезд из Вены – только вечером. Нет, чтобы отправить тебя Аэрофлотом, хотя бы до Цюриха, а оттуда – в Женеву.

– Может, из экономии валюты, – предположила мать.

Но отец отмел эту догадку. Его больше тревожило другое.

– Евреи, покидающие СССР навсегда, едут тем же поездом в Вену, где их перераспределяют, кого в Израиль, кого в США, кого еще куда-то. Будь осмотрителен и не попади в какую-нибудь передрягу. Избави Боже тебя взять у них какую-нибудь вещь.

– Какая передряга? Какую вещь? О чем ты говоришь?

– Чемодан, сумку… я не знаю, что они могут тебе подбросить. В общем ничего не бери ни при каких обстоятельствах. Ни при каких! – надавил он. – Понимаешь, ни при каких обстоятельствах, чтобы там ни было. – Повторил он с непривычным напором.

Его серьезность вселяла тревогу. Мне показалось, что какая-то опасность подстерегает меня уже сейчас, прямо здесь, в Москве, еще до моего отъезда. Обстановка могла и должна была накалиться. Более того, за день до отъезда отец поведал мне, что в Вене меня встретит его знакомый, который работает в нашем торгпредстве в Австрии.

– Что особенно важно, – подчеркнул отец – ты его уже видел. Однажды. Во время нашего семейного похода в театр. Он поможет, если что.

Последние слова «если что» еще больше усилили мою тревогу. Наставления, предостережения отца, предотъездная суета – всё это лихорадило. Складывалось впечатление, будто меня посвятили во что-то особенное, доверили важную тайну, которую я призван был беречь. Я начинал чувствовать себя членом тайного общества, инкогнито с особыми полномочиями, которые мне при этом позабыли раскрыть, поскольку я еще не созрел, не дорос до ответственного уровня. Это пробудило во мне бдительность, и я как-то поинтересовался у отца.

– Послушай, твоего знакомого из торгпредства в Вене я видел, а как быть с нашими сотрудниками в Женеве?

Меня встретят люди, которых я никогда не видел. А если это злоумышленники? Как я их отличу от настоящих сотрудников?

Отец задумался и провозгласил. Вид у него при этом был архисерьезный.

– Заинструктировали тебя в конец! – заключил папа философски.

Затем он выдал логически стройную конструкцию.

– Не расстраивайся. Будь осмотрителен. Не торопись выходить из вагона, когда приедешь.

Отец любил практическую помощь. Он стал собирать мой чемодан. Надо отдать ему должное: он был настоящим кудесником в этом деле Там, где у меня получалось два чемодана, отец умудрялся собрать один. И это несмотря на то, что мать предлагала взять побольше вещей, поскольку мне предстояло преодолеть лето, осень и зиму, а в Альпах – непредсказуемый, горный климат. Особенно она настаивала на нашей зимней шапке-ушанке, опасаясь за мои уши. Я сопротивлялся, как мог, доказывая, что до минус десяти я вообще не ношу шапок в Москве, а в Женеве в разы теплее. После долгих споров (ведь там горный климат, страшно непредсказуемый!) пришлось сдаться. Наконец, чемодан был собран. В последний момент я вспомнил о зубной щетке. Отец уложил и её, а в самый последний, последний момент доложил еще и зубной порошок. Он верил, что все эти зубные пасты – сплошное баловство для апологетов капитализма, и толку от них никакого. А для зубов, наших зубов, настоящих зубов волка нет ничего лучше зубного порошка!

Вечером мы посидели, выпили на дорожку, поговорили ни о чем. Успокаивали маму, что «нет, нет, зимние ботинки и теплые носки не забыты равно, как и летние рубашки». Наконец, мы разбрелись и легли спать.

Ночью мне приснилась огромная потрепанная ушанка. Она наезжала на меня и, размахивая шнурками, вопрошала мефистофелевским голосом: «Будешь блюсти правила поведения советских граждан заграницей?» Затем появлялся Мих Мих – почему-то в милицейской форме, – недоброжелательно отдавал честь и, размахивая огромной зубной щеткой, мстительно вещал: «От него все равно никакого толку не будет! Он нарушит инструкцию.» И добавлял злобно: «Блудный сын! Блудный сын вернется! Принцип восторжествует!» Так начиналась моя стажировка.

Потрясенный, чувствуя себя почти дезертиром, я проснулся в шесть утра, так и не узнав трагической развязки сна. Все еще спали, кроме неутомимых часов. В такт часам мысли запрыгали в разные углы моего все еще разобранного сознания.

Как там будет, в этой Женеве, у фонтана? Что будет в дороге? Кто и что мне будет подбрасывать? В этих вопросах я стал запутываться и постепенно опять задремал. Разбудила меня мать. После завтрака мы отправились на такси к вокзалу.

Киевский вокзал – это поэма! Красотой своей он недаром сбивает с толку пассажиров. Вокзал справедливо гордится своими поездами, которые степенно начинают и также неторопливо завершают свой важный ход сообразно расписанию. Даже несоблюдение расписания не может поколебать их царственную невозмутимость. Точность – вежливость королей. Любые задержки лишь подчеркивают неуместную суетность и ветреность людей, чья бестолковость и порождает несуразности бытия, лишая их удовольствия жить строго по расписанию.

Вот я и в поезде. Оставив багаж в купе, я вышел на платформу дабы прослушать последние наставления. Родители успели наговорить очередную тысячу советов, которые также быстро забываются, как и произносятся. Повелитель вагона в железнодорожной форме мышиного цвета скомандовал «от винта», и всё тронулось. Отчаянно замахали руками родители, будто пытаясь остановить поезд, взросление сына, неумолимое время… вообще всё. Но суровое чувство долга восстанавливает гармонию, и безнадежность сменяется безмятежностью. Поезд вырвался из-под задушевной крыши и устремился по верным рельсам к свету, настраивая пассажиров на меланхолический лад.

Я вошел в купе и обнаружил крайне серьезного человека лет тридцати пяти. Его длинные светлые волосы топорщились в разные стороны, но им не удавалось придать лицу легкомысленность и шаловливость. Его хмурый вид и коренастая фигура скорее говорили о военном или в крайнем случае о флотском прошлом. Никакие джинсы и легкая рубашка не могли скрыть всю суровость его лица и фигуры. Тяжелый расплющенный нос выделялся больше, чем голубые глаза. Потом подтвердилось – увлечение боксом не прошло бесследно – ему разбили нос. Он заговорил по-английски.

Оказывается, немецкий джентльмен Юрген отстал от своей туристической группы и ужасно веселился от того, что его германская трепетная невеста встречает своего благоверного в аэропорту Цюриха, а он – пёс-рыцарь еще только едет поездом по бескрайней России, что, заметьте, – подчеркнул мой спутник – дешевле самолета! В противовес своей внешности ландскнехта, Юрген оказался веселым малым. Он рассказывал с хохотом, как напился за день до вылета со своим приятелем из другой туристической группы в соседнем отеле.

– Представляешь, как они долго меня искали… повсюду. Я пришел в свой отель только, когда они уже оформлялись в аэропорту Шереметьево. Отель им сообщил о моей пропаже, точнее находке… я всех одурачил, – заключил радостно веселый попутчик.

Было не понятно, отчего Юрген гордится своей небесспорной удалью. Вместе с тем, что-то подкупало в его неустрашимости перед лицом непредвиденных обстоятельств. Он демонстрировал готовность безропотно принимать внезапные повороты судьбы. Мой попутчик был беззаботен, болтлив и ничто казалось, не могло вывести его из себя, то есть на самом деле, вел он себя как настоящий пассажир. Его оживление передалось и мне: я стал забывать об инструкциях, характеристике, шапке и тяжелых снах.

Мы выходили в тамбур покурить. Необычный вкус американской сигареты «Кэмел» еще более приблизил ощущение заграницы. В купе я угостил Юргена курицей, солеными огурцами, яйцами (в общем, всем тем, что мы любим брать с собой в поезд) и водкой. В ответ мой сосед поделился напитком под названием «виски». Из вежливости я похвалил чуждый мне напиток, но должен признать, запах был еще тот. Он сильно напоминал самогон. Но недаром я был политически грамотным студентом. Я понимал, что надо менять привычки и приспосабливаться к новым обстоятельствам. Ведь практика уже началась.

Когда мы курили в тамбуре, к нам присоединился Василий. Он тоже был в приподнятом настроении, поскольку ехал в свое родное Закарпатье в отпуск. Как выяснилось, Вася работал шахтером где-то на севере, и очевидно, пребывание на белом свете после подземелья шахт еще более усиливало его непреходящее ощущение радости. Эта радость перемешивалась с нашим бравурным настроением. Мы лихо опорожняли стаканы, и вид Юргена уже не казался таким суровым, а виски становился уже не таким противным напитком. В конце концов мы утомились, особенно я, поскольку для меня это была еще и практика перевода для Василия. В общем мы угомонились и отправились спать. Перед сном я попытался найти зубную щетку, но тщетно. Во сне она была преогромной, а в жизни оказалась какой-то мелкой. Отец запрятал ее куда-то очень умело. Удалось найти лишь зубной порошок. Я принял соломоново решение найти ее утром на трезвую голову. Но это была иллюзия. Утром она не нашлась и пришлось опять чистить зубы пальцем. Но это не испортило мне настроение.

Утро показалось еще более великолепным особенно после чая, предложенного нашим стюартом. Всё еще летнее солнце, хоть и в начале сентября, подчеркивало половодье красок мелькавших лесов, полей, деревень. Вскоре мы подобрались ко Львову. Город явно отличался от прочих советских городов. Что-то в нем было от Запада. Когда поезд подошел к станции и замер, вся необъятная толпа – стоящая, галдящая на перроне – разлилась чрезвычайным потоком по вагонам. Стоял жуткий крик. Весь этот гам очень напоминал сцены прощания перед уходом на войну из советских кинофильмов. Непонятно было, зачем все куда-то бежали, что-то орали, обнимались, целовались и рыдали. Этот гвалт, слезы резко контрастировали с предыдущим днем. В воздухе было какое-то ощущение страшной беды, чего-то ужасного. Казалось мы попали в какую-то жуткую катастрофу. Ощущение всеобщего несчастья обрушилось на нас как айсберг на «Титаник».

С неподдельным интересом наш новый немецкий друг наблюдал за этим драматическим действом, пока мы курили в тамбуре. У него родилась мысль, и он тут же реализовал ее. Юрген предложил Васе пофотографировать эту метущуюся толпу. Квазифронтовой оператор передал свой фотоаппарат, а простодушный Василий, впечатленный замечательной японской камерой, охотно откликнулся – ему было любопытно опробовать новую игрушку – и он начал щелкать кинозатвором. Что-то меня дернуло, наверное инструкция, и я напомнил Васе, что государственные объекты не положено фотографировать. Василий – сама доброта – охотно и слегка напряженно согласился с этим серьезным утверждением (вдруг провокация) и мгновенно вернул камеру Юргену. Наш закордонный друг вновь угостил нас сигаретами, и мы дружно продолжили курение в тамбуре, как бы примиряясь с нашим наблюдением за беготней людей, заполнявших вагоны.

Вот в наш вагон ломанулся невысокий лысый мужичек лет пятидесяти с огромными чемоданами. За ним следовали молодая жена и девочка лет шести. Он потыркался в соседнее купе, но почему-то дверь была заперта. Пассажир остервенело бился о дверь, но всё без толку. Мужичек стал кричать на жену, дочь, призывать проводника. Увы, безуспешно! Он выбежал на перрон, обнялся с парнем лет 16, также быстро вбежал в вагон и вновь отчаянно стал дубасить в дверь. Его чемоданы загораживали проход, и новые пассажиры ругались с ним, безуспешно пытаясь пробраться через узкий проход. Положение становилось критическим. Лицо мужичка налилось кровью, казалось, вот-вот у него будет удар. Он обратился ко мне:

– Можно поставить чемоданы к вам в купе?

Мне вспомнились слова отца «Ни при каких обстоятельствах! Что бы там ни было!» Но смотреть на все это было не выносимо. Застывшая жена, плачущая девочка, налитое кровью лицо, его безумная нервозность, раздражение застрявших людей. И этот прищур Юргена, взиравшего недоуменно на всю эту баталию. Его лицо, как мне показалось, приобрело загранично-надменное выражение на фоне фиолетового лица соискателя места. Что делать? Как быть? Зрительный контраст подавил меня и мои опасения. Я поступил совершенно неразумно, растоптав домашние заветы. Я разрешил поставить багаж в наше с Юргеном купе, но прибавил от себя компромиссное условие «Только не на долго!» Мне казалось, что решительность голоса компенсирует нарушение заповеди, хотя меня точил червь сомнения. Я страшно нервничал и ждал еще более нетерпеливо, чем наш новый сосед, появления проводника. Наконец-то! Вот и он. Хозяин вагона передвигался с чрезвычайной важностью. В ответ на возмущенные возгласы, он призвал к порядку и спокойствию, напомнив, что мы находимся на территории Советского Союза.

– Вы еще никуда не уехали! Впереди вас ждет граница. Посмотрим, кто поедет дальше, – загадочно заключил он. Вообще проводник показался очень интересным человеком. Увидев мой синий служебный паспорт, он стал относиться ко мне как к значимой особе, с непривычным для меня, студента, пусть и последнего курса института, почтением. Юргену он и вовсе демонстрировал особенное уважение на грани самоуничижения, что подчас пугало.

Постепенно поезд набрал скорость. Мужичек перетащил свой багаж в свое купе. Я успокоился, довольный тем, как выкрутился из непростой ситуации. Вот мы и подкатили к пограничному пункту – городок Чоп. Поезд остановился, и пограничники начали обход вагонов. Их мощные фонари внимательно оглядели полки, просмотрели все, что только могло укрыться под и над полками и проверили паспорта. Вопросы были, вероятно, для них обычные – цель поездки, – а для меня наполнены большим смыслом. Я приготовился рассказывать о своей цели поездки. Но на меня практически не обратили внимания. А вот у Юргена тщательно просмотрели весь багаж. Пограничник, как заправский коллекционер, долго и очень внимательно изучал его альбом с почтовыми марками. Затем они покинули наше купе. Мы вышли в тамбур покурить. Василий уже сошел, и мы вдвоем наблюдали за толпой отъезжающих. Все они покинули вагон с вещами и исчезли в здании таможни. С ними испарился и наш новый сосед с семьей. Поезд стоял долго, начинало темнеть. Я пошел в наше купе искать треклятую зубную щетку в чемодане. Это оказалось сложным делом. Отец как будто специально так ее запрятал, что ни один сыщик не смог бы ее найти. Несмотря на все мои усилия, эта квазиконтрабанда была надежно спрятана в схроне чемодана. Ну, нет ее, хоть ты тресни! Хоть таможенника на помощь зови!

Через два – три часа поезд стали заполнять невозвращенцы. Казалось, что многие куда-то растворились. Из двадцати человек в наш вагон вернулось две семьи – всего пять человек, а поезд заполнился примерно на половину теми, кто стремился в западный мир. Наш мужичек был со своей семьей в своем купе. Не знаю, от чего, но его возвращение было мне приятно. Это показалось мне добрым знаком. Я опять начал тасовать вещи в чемодане в напрасных попытках найти зубную щетку. Юрген посмеивался надо мной, когда я объяснил ему причину своего шмона. Поезд катился на Запад все быстрее и быстрее. С ним также быстро катилось ожидание чего-то необычного. В этом ожидании я погрузился в сон.

К счастью, на этот раз я не напоролся на страшные кошмары. Никакого бесовского наваждения. Утреннее солнце встретило нас трепетным светом. Мы пролетели Братиславу и въехали в Австрию. Пограничники в незнакомой форме проштемпелевали наши паспорта в стиле аллегро. Их не интересовали наши вещи – как будто они уже знали, что их и так просмотрели более, чем внимательно.

Вдоль железной дороги – насколько хватало глаз – лежали поля. Поражала чистота, аккуратность полевых работ и колючая проволока вдоль края полей. Вот, она, красота и немецкий орднунг! Поезд резво бежал по австрийской земле.

Юрген вытащил ремень из своих брюк и, к моему изумлению, вытянул долларов 500 из двойного дна ремня. Такое я видел только в шпионских фильмах. Заметив мое недоумение, Юрген объяснил, что официальный обменный курс не очень интересный, а почтовые марки стоят недешево. Коллекционеру всегда нужны новые марки и упускать такую возможность было бы просто глупо. Затем он перешел к изложению ситуации с обменными курсами валют, стоимостью золота, серебра, платины и нефти. Юрген, очевидно, принял мой ошеломленный вид за впечатление, которое он произвел на меня знанием биржевых новостей. Он и не подозревал, что меня это ничуть не интересовало (валюта, золото звучали, как приключения Алисы в стране чудес!) и что впечатление от особенностей его пояса превосходило все его биржевые познания, не говоря о долларах, которые я увидел впервые. Чтобы лучше переварить это впечатление, я отправился покурить в тамбур. Юрген присоединился ко мне, очевидно, рассчитывая еще более укрепить мои финансово-рыночные знания. Но на мое счастье, к нему подошла симпатичная стройная брюнетка (хотя и довольно старая в моем тогдашнем двадцатилетнем сознании – лет 35) из команды невозвращенцев и заверещала по-немецки. Ее возмущение передавало возбуждение. Стажировка начала щедро одаривать меня своими приключениями. Не зная ни единого слова по-немецки, тем не менее я понял, что хотела сказать наша попутчица. Она сетовала на неразбериху в таможне, огромные очереди и неповоротливость надоевшей советской бюрократии. Многие не смогли выехать по каким-то непонятным причинам. Поразительно, что из этого быстрого потока слов я сумел понять (не стараясь) существо вопроса. Извергнув крайнее недовольство, она обменялась с Юргеном еще какими-то словами, посмотрела на меня с подозрением и продефилировала к себе в купе. Что-то мне подсказывало, что не стоит говорить с Юргеном об их беседе. Вскоре к нам присоединился наш мужичек. Слегка смущенный Юрген отправился в купе, вероятно, переваривать информацию грозной попутчицы. Мы курили, переглядываясь. Наконец, сосед прервал молчание.

– Позвольте представиться – Михаил Николаевич. Я вам так признателен. Спасибо за багаж.

– Не стоит.

После паузы он опять обратился ко мне.

– Вы все время смотрите на меня так…

– Как? Просто ситуация была напряженной.

– Вы смотрите на меня, как на предателя.

– Да, ну что вы в самом деле!

– Проводник специально запер купе. Издевался. А таможенники нас так перетряхивали. Всё перетрясли, даже печенье для дочери поломали. Что искали – не понятно. Мои фронтовые фотографии отобрали. Зачем они им? Половина поезда отъезжающих просто не успели пройти формальности. Довезти багаж на 500 метров… носильщики дерут неслыханные деньги. Что это такое? Незабываемое прощание с Родиной.

– Скажите, – поинтересовался я, – а как вы относитесь к тем, кто выехал по еврейской визе, а потом попросился назад в СССР.

Он ответил нестандартно.

– А такие ни тут, ни там не нужны. Как устроюсь, напишу Семе. Это мой сын от первого брака… и скажу ему ехать или нет. У нас есть специальный знак, чтобы он понял меня правильно.

– Я смотрю у вас полная конспирация.

– А как же. Семен должен правильно поступить.

Мы приближались к австрийской столице. Попрощались и разошлись. Каждый навстречу своей новой жизни. Наконец, мы въехали в Вену. Промышленная зона сменилась жилыми кварталами, и мы оказались в центре города. И вот поезд встал, возвестив о своем прибытии в пункт назначения. К счастью, я сразу же увидел знакомого отца, схватил чемодан, распрощался с Юргеном и поспешил на выход.

Борис Васильевич был сама любезность. Его манеры, весь облик располагали к общению. Мы быстро добрались до его машины и поехали по Вене. По дороге он показывал город, рассказывая о Шенбруннском дворце, императорском дворце Хофбург, соборе Святого Стефана, галерее Альбертина. Вена ошеломляла, ее красота просто завораживала. Кто бы мог подумать, что этот удивительный город был плодом рук человеческих? Окончательно добил меня торговый центр. Борис Васильевич поинтересовался, что меня интересует в первую очередь. Наконец-то я дождался: я рассказал ему о своей проблеме с зубной щеткой.

– Не могу нормально почистить зубы уже второй день. Жизнь не дается! – посетовал я.

– Дай Бог, чтобы это была твоя самая большая проблема, заключил он. – Сейчас мы добудем тебе щетку.

Я полагал, что мы заглянем в какой-нибудь киоск, но мой гуру повез меня в самое сердце торговли. Магазин оказался огромным торговым центром – больше нашего ГУМа. Было удивительно видеть все это великолепие предлагаемых товаров особенно на фоне дефицита в нашей стране. Окончательно доконал меня последний этаж, где мы нашли искомое. Ряд шириной в метр растворялся в бесконечности. И весь этот торговый бенефис зазывно предлагал зубные щетки самых невероятных цветов и самых невообразимых изгибов! Я был поражен, нет – раздавлен. У нас обычно продавщица спрашивала: «Вам какую зубную щетку? Красненькую или беленькую?» На этом разнообразие обрывалось. Ошеломленный, я схватил первую попавшуюся зубную щетку. Мой мозг был расплющен! Борис Васильевич напомнил мне: «Это жесткая щетка. Ты предпочитаешь жесткие?» Я не знал, что это за зверь «жесткая щетка», но растеряно кивнул головой и устремился к кассе. Хотелось побыстрее покинуть эту роскошь разнообразия и перевести дух от поразительного колорита выбора. Организм отказывался принять этот аншлаг издевательства. Я оказался не готов к такому подвоху. Вспомнилось чеховское «бежать, бежать». Во мне заговорили сразу все три сестры Чехова: «в Москву, в Москву!»

Борис Васильевич предложил пообедать. Это была очень недурная идея: венские сосиски с пивом кое-как вернули меня к жизни. Однако настрой на сиесту сменился тревогой. Внезапно налетело воспоминание о необходимости быть собранным и бдительным. Билет! Где билет? Ощущение было такое, как будто я ослушался приказа и предал Родину Я поделился своим ужасом с Борисом Васильевичем.

– У меня ЧП. Я потерял билет. Точнее он остался у проводника. Что делать? Еще не доехал до пункта назначения, практика не успела начаться, а я уже допустил такой прокол.

– А я смотрю и не узнаю тебя. Думаю, что с тобой происходит? Почему, думаю, у тебя такой потерянный вид. Билет до Женевы? Ах, тот, что использовал до Вены. Это уже не билет. Не переживай. Найдем твой билет, но придется вернуться на вокзал.

Однако его слова слабо утешали. Я никак не мог успокоиться. Зубная щетка выбила меня из колеи – утратил бдительность и собранность. Теперь все мысли были только о билете. Этот белый клочок бумаги все больше донимал меня. Наконец, мы приехали на вокзал и стали расспрашивать, где может быть русский вагон. На мое счастье, вагон ждал своего часа убытия. И о чудо! Хозяин вагона был на месте. Нашелся и билет. Когда мы сели в кафе, Борис Васильевич предложил мне кирш. Не зная, что это такое, я сразу же согласился. Это оказался вишневый ликер – очень кстати. Мой наставник смягчил мою тревогу.

– Вообще-то, это ошибка проводника. Он должен был вернуть билет, когда ты покидал вагон. А потом, ну даже если бы ты приехал без билета. Ты же приехал, значит ты его не продал, деньги не пропил. Какая разница, есть у тебя билет или нет? Этот огрызок билета нужен только для отчетности перед финотделом. Хорошо спрятал его? И забудь. Приедешь в Женеву и отдашь его в финансовый отдел. Не переживай.

С этим напутствием Борис Васильевич усадил меня в поезд и пожелал счастливого пути. В поезде я обнаружил свое купе с помощью проводника, который свободно прыгал с английского языка на французский и немецкий. В купе оказалась убирающаяся раковина. Я смог почистить зубы. Теперь у меня была зубная щетка. Действительно не щетка, а зверь! Совершенно жесткая щетина. К тому же я был один в купе. Никого более – роскошь да и только! Условия вне всяких похвал! Я еще раз проверил, на месте ли билет. Удостоверился и умиротворенный лег спать. В Цюрих мы прибыли утром. Довольно быстро я нашел нужный путь. К моему удивлению, рабочие-железнодорожники говорили по-английски и смогли толково объяснить, куда следует идти. Поезда сродни нашим электричкам ходили в направлении Женевы каждый час. Ожидание развивало наблюдательность: лыжный сезон еще не успел начаться, а на платформе вокзала уже было много людей с поломанными ногами и руками. Оказалось, в Швейцарии есть горные курорты, которые работают круглый год.

Подошел мой поезд, и я погрузился в свой вагон. Я плюхнулся на место и только тогда заметил старикана, кутающегося в теплый плащ. Официант предложил кофе, который я охотно взял. Старик напротив смотрел внимательно за моими манипуляциями. Как назло оборвался краешек ленточки, которая открывала сливки. Под неусыпным взглядом старика я долго сражался с этим оборванцем – таких упаковок у нас тогда еще не было. Наконец, я взял нож и надрезал край капсулы. Сосед как будто успокоился и удовлетворенно отвернулся от меня. Практика удалась. По прибытии в Женеву, опять под неусыпным взглядом старика я выгрузился из поезда не спеша, как учил отец. Я долго ждал на перроне, но никто не подходил ко мне. Старикан тоже исчез, а ведь, он мог бы подсказать что-нибудь путное. Терпение мое лопнуло.