Лестница

Наш гид очень хорошо ориентировалась в больнице. Медперсонал узнавал ее как старую знакомую и был очень приветлив с ней. Наконец мы пришли к искомой палате. Когда мы вошли, нам представилось зрелище: на медицинской койке одноместной палаты лежал Закатов с разными трубками прикрепленными к телу и лицу Рядом громоздилась какая-то система аппаратов. Удивительно, но у него был вполне здоровый цвет лица, хотя явно он был без сознания. Катерина опять замолотила о том, как она пытается вернуть его в сознание и что есть положительная динамика.

– Вы знаете, Боря уже реагирует, когда я покалываю иголкой его ногу. Я лучше чувствую его. Вообще я вам скажу, у меня твердое ощущение, что он чувствует меня и мое присутствие. Он даже реагирует на меня, а медсестры не чувствуют этого и они не всегда правильно реагируют.

Через минут тридцать появилась старшая медсестра. У нее был не очень довольный вид. Строгим голосом она сообщила:

– Госпиталь делает все возможное, все, что необходимо в таких случаях. Пациент находится под наблюдением врачей, но случай особенный, сложный. Весь госпиталь в восхищении от мадам, которая демонстрирует невиданное мужество и самопожертвование. Однако не следует думать, тем более подозревать, что медицинский персонал что-то скрывает или недостаточно ухаживает за пациентом. И так далее, и тому подобное в том же духе. Я опускаю подробности, поскольку все это были повторы уже сказанного.

Катерина пыталась робко, но твердо оппонировать. Она лучше чувствует, что необходимо Борису, когда его следует перевернуть на другой бок, когда нужно поменять физиологический раствор. В общем без нее, как без рук. Очевидно, именно это и раздражало старшую медсестру. В конце концов, после длительной беседы старшая медсестра предложила нам поговорить с врачом.

Мы оставили Катерину в палате и пошли к врачу. Доктор оказался веселым загорелым парнем лет тридцати пяти. Док скорее был похож на капитана корабля, чем на доктора. Он сделал усилие и убрал очаровательную улыбку с лица. Его голос звучал очень уверенно, но отчего-то эта уверенность не передавалась нам. Слова врачевателя легко соскальзывали, не застревая в сознании.

– Да, случай трудный, но остается надежда. Динамика пока вялая, но в жизни все бывает и не следует отчаиваться. Кстати, – добавил наш лоцман от медицины, – у него есть хорошая добровольная помощница – его супруга. Мужественная, восхитительная женщина, только слишком мнительная. Ей все кажется, что он чего-то недополучает или получает, но не во время.

В ответ мы поблагодарили доктора и пожелали ему успешной навигационной деятельности на благо больных. К нему опять вернулась его потрясающая улыбка. А мы вернулись в палату и направились уже все вместе к машине. На этот раз я знал дорогу, и мы довольно быстро добрались до дома Катерины. Я полагал, что на этом наше или, по крайней мере, мое участие закончилось. Но увы, Катерина стала настаивать, чтобы мы заглянули к ней перекусить. Последнее, что мне хотелось в этот момент – это запихивать в себя еду. Мы вошли в ее квартиру и закурили. Что может быть лучше сигареты после посещения больницы? Сергей Николаевич как всегда засмолил свой Беломорканал. Почему-то запах его папиросы теперь не показался мне таким уж ядовито-едким. Катерина пошла на кухню что-то готовить вопреки нашим протестам, а я стал разглядывать обстановку. Раскладной диван, три стула, письменный стол, книжный шкаф со множеством англо-русских специальных словарей, обеденный стол. Грязноватые стены и дешевые бумажные лампы усиливали ощущение прячущейся, не очень умело, бедности. Катерина принялась накрывать на стол. Ее ловкие движения мгновенно преобразили стол. Она быстро настрогала салат, приготовила макароны. Всплеснула руками:

– Ой, алкоголя у меня нет. Совсем забыла. Может, я сбегаю в магазин…

– Да, что вы. Ни в коем случае, – перебил ее Адамов, который все это время спокойно сидел и курил.

Мы принялись за еду, хотя есть вовсе не хотелось. Я сумел сторговаться на небольшую порцию. Разговор никак не задавался. Услужливость Катерины еще больше сбивала с толку (вам соли, перцу, еще добавить, вы совсем ничего не едите, а уже три часа, пора обедать). Наконец она успокоилась, и потекли ее воспоминания, но она опять возбудилась от этих воспоминаний.

– Вы знаете, мы долго не расписывались, а потом перед отъездом Боря настоял на формальном браке, хотя мне он не нужен был особенно после того, как я ребенка потеряла. Очень уж власти гоняли меня отовсюду. Доносы, чуть что узнают обо мне… сплошные ничтожества, злобные до ужаса. Бесчеловечно все это было. Вот и догоняли… А Боря всегда мне говорил, что жизнь состоит не в том, чтобы найти себя. Смысл жизни заключается в том, чтобы создать себя. Для себя, для самого себя, что бы понять жизнь и себя в этой жизни. Обстоятельства жизни способны всё изувечить, поэтому главное – это вернуть себя себе.

Она помолчала, поджав губы. Слова не давались ей никак. Наконец хозяйка преодолела себя.

– А во время перестройки его выпустили заграницу, и Боря уехал в Женеву. Уже отсюда он стал мне советовать, как лучше действовать. Он говорил, что Прибалтика отколется. Это ему было очевидно в Женеве, а у нас тогда так не думали. В общем по его совету я поменяла свою однокомнатную квартиру в Москве на комнату в коммуналке в Риге. Это было невыгодно, я не очень соображаю в бизнесе. Да, это и не важно. Потом меня оттуда вытеснили, поскольку я не титульной нации… (голос ее изменился)… как мне это разъяснили. Но я и не жалею, так как мне из Латвии было легче выбраться. А сейчас все жду, – повторила с напором – жду, жду Борю. Он мне очень нужен сейчас… (после паузы) живой и здоровой. Вы же знаете, какой он. Он удивительный… Может, ему кто-то препятствует?

– Да, ну что вы! Никто ему ни в чем не препятствует.

Некому здесь бороться с ним, да и не зачем, – сказал Адамов. Он поблагодарил хозяйку мягко, но властно. Вопреки ее просьбам «еще побыть», стал раскланиваться. Мне показалось, что ее глаза стали еще более голубыми. Катерина хотела что-то сказать, но осеклась, подчиняясь авторитету Адамова. Меня она тоже поблагодарила за помощь, за перевод, в общем за все.

Я не удержался и спросил ее:

– Как же вы справляетесь без французского языка?

С совершенно беззаботным видом Катерина ответила:

– Легко и просто. Меня навещает представительница благотворительной организации, которая плохо, но уже понятно изъясняется по-русски. Название организации я не помню. Эта организация вместе с конькобежной ассоциацией оплачивает пребывание и лечение Бориса в госпитале.

– Я настояла на телефоне, – продолжала Катерина, – и они в конце концов согласились оплачивать его, если я не буду им пользоваться (только два звонка в месяц). Я согласилась. Я надеюсь, нет я уверена, – сбивчиво говорила Катерина и голос ее опять начинал дрожать, – что это должно скоро произойти.

– Что именно? – переспросил Адамов.

– Звонок Борин – сказала Екатерина очень твердо. – А может, вы им позвоните, Сергей Николаевич?

– Да, кому же, Катерина, – удивился Адамов.

– В организацию или в ассоциацию. – В ее голосе было столько надежды. Мне показалось, что ее голос окреп и сама она обрела некую решительность – Они вас очень уважают и точно, послушают.

Голос Адамова стал мягче.

– Ну, что вы, Катя, что вы? Боря должен сам позвонить, а разговоры с непрофессиональными людьми из благотворительных организаций ничего не дадут. Мы уже пообщались с врачом, и он отметил положительную динамику.

– Да, Сергей Николаевич, он очень любезен. Практически всегда. Да, куда вы так торопитесь? Ой, я виновата, что забыла про бутылку.

Но Адамов решительно двинулся на выход, я за ним.

Наконец мы выбрались из ее берлоги. Мои сигареты кончились, и я закурил предложенный горлодер Беломорканала. Некоторое время мы ехали молча. Потом я не выдержал и спросил:

– Сергей Николаевич! Долго ждать выздоровления?

– Как биолог, я вам скажу совершенно определенно – не долго, потому что его вообще никогда не будет. Не предусмотрено никакого выздоровления. Это медленное угасание.

– А за что он сидел?

– А разве нужно сидеть за что-то? За свободу передвижения. Он захотел остаться в Женеве. Ему предложили постоянный контракт во Всемирной организации здравоохранения, где он трудился переводчиком. Борис согласился и стал тем, кого называют дефектором. Его стали отговаривать те, которые представлялись советскими дипломатами из миссии, т. е. советского представительства. Подключили жену, дочь, уговаривали вернуться, обещали, что ему за это ничего не будет, а вот, если он не вернется, то они пострадают. В общем уговорили. Он вернулся. Мы встретились в мордовских лагерях.

– А что же было потом?

– А потом Борю выпустили, за него хлопотали на Западе, в том числе и эта конькобежная ассоциация. Каждый год она направляла запросы, адресованные советскому правительству. Интересовались судьбой Бори, где он, здоров ли. Смешные люди с их замечательными вопросами, вроде такого: а почему он сам не может написать нам свой ответ? На его счастье, началась перестройка, а он к тому времени был уже на свободе. Общался с иностранными журналистами, кстати, развелся, не любил даже говорить о жене и дочери. Где-то встретил Екатерину. В конце концов его выпустили за рубеж, но вначале одного. И только через год-два выпустили его жену, и наконец Екатерина приехала к нему. Беда только в том, что когда они воссоединились и все уже, казалось, стало на свои места, все в одночасье и рухнуло. Он упал неудачно на катке и ударился головой со всего маха. С тех пор он без сознания. Он не вернется. Но мы не будем этого говорить Катерине. Остальное вы уже знаете.

За разговором незаметно мы доехали до отеля Адамова. Он поблагодарил меня, и мы распрощались. Поездка в горы отпала. Я погулял по городу. Накатило воспоминание, как Женева молодилась под нашествием весны. Фонтан все также настойчиво взмывал вверх на фоне задумчивых гор Салев и Альп, окруживших женевское озеро подобно огромным кускам швейцарского шоколада. Народ спешил завершить покупки, так как в воскресение все обычно закрыто – народ отдыхает. Веселая суета, одно слово шопинг. Вот девушка встретила своего парня, и они застыли в поцелуе, казалось, навечно. Вот, спортсмены бегут так, как будто надо успеть выиграть марафон. Вот, дети ругаются из-за игрушек, а матери пытаются их утихомирить. Одновременно крутились сцены в больнице и в квартире Закатова. Все мешалось и туманилось в голове. У фонтана было так неправдоподобно спокойно. Близился вечер, а вечером я встретился с коллегами. Они посетовали, что я пропустил такую поездку в Альпы. Замечательная погода и замечательный день. Не мог не согласиться с ними, но воздержался от ответов на их расспросы о том, что помешало слиться с коллективом.

Все это было давно и ушло в прошлое, кануло в Лету. Кто теперь вспоминает о диссидентах, дефекторах. Само слово «дефектор» вряд ли понятно сегодня.

Я завершил свой рассказ и поинтересовался у Зимина:

– Саня, как тебе сюжет? Женщина потеряла ребенка, квартиру, место жительства – всё. Ради чего, спрашивается? Во имя любви! Говорят, так не бывает. Оказывается, еще как бывает. Что там МХАТ? Театр отдыхает. Надо только уметь разглядеть. Вот тебе и пьянь болотная, – не удержался я и поддел Сашу.

Мой товарищ молчал.

– Сражен наповал. С одной стороны, я тронут, а с другой – нашел ты ей ссылку. То же мне, декабристка!

– Ты знаешь, во времена Римской империи в Женеву, где били тогда не фонтаны, а были болота и гнилой климат, ссылали каторжан. – Вступился я за декабристку.

– Такие худенькие долго не могли протянуть. Откуда у нее только силы взялись все вынести? Впрочем, все это в прошлом.

Саня, а где она? Что с ней? Жива ли вообще Катерина?

– Не знаю… она пропала. Я давно ее не видел.

Неожиданно с жаром Саша набросился на меня:

– Нет, ты мне скажи, кому и зачем нужно было раздавить эту хрупкую женщину? Только за то, что она осмелилась полюбить не того парня? У него не сложились отношения с государством, но для чего могучей советской власти такая победа? Кто в выигрыше? Может, не там врагов искали? Зачем эта безжалостно неутомимая власть? Да, только за одно за это можно расстрелять ее.

– Саня! Ты как Алеша Карамазов… Расстрелять, ведь это и есть большевизм.

– А может, какая-то ошибка в правилах жизни? – Не унимался мой vis-a-vis. – Не должно быть никакого инакомыслия. Что важнее: правила жизни или люди с их пусть и неправильной, но со своей жизнью?

Он замолчал надолго, и шум в баре стал слышнее. Наконец Саша выплыл из своей тишины.

– Ну, что, погрустим-попечалимся и забудем, чтобы не расстраиваться слишком сильно? Что-то мы теряем… и уже потеряли. Мы потеряли главное – неповторимых советских женщин. Таких больше нет.

– Саша, мы потеряли страну и много другого, например, наше удивительное советское кино. Вероятно, от потерь на стыке времен и Советский Союз развалился.

– Ты все о глобальном тревожишься. А я тебе о конкретном человеке, о сломанной судьбе, о произволе. Послушай, а может произвол в природе человека, а гуманизм – это лишь выдумки идеалистов? Мне вот родители внушали, что хороших людей больше. Однако жизнь не торопится подтвердить эту истину.

– Ты – философ, Саш, тоже удивляешься несовершенству мира. То есть миссия не выполнима?

– А в чем она, миссия? Надо понять, что нужно выполнить. Как говорил Закатов? Обстоятельства жизни могут все изуродовать, поэтому необходимо найти, создать и вернуть себя для себя.

– Видишь, мы уже цитируем тех, кого не ценили по жизни. Приходит новое понимание. Возможно, так замысловато доберешься и до понимания чего-то важного, например своей миссии.

– Т. е. миссия выполнима?

– Это мы узнаем потом, если вообще узнаем.

На этом мы покончили с нашей миссией и разошлись каждый со своим вопросом и со своим пониманием, но без ответа.

Миссия выполнима?

Последний, случайный

Мы думали о фильме. Мы обсуждали, как лучше сделать его гениальным, нет, конгениальным, чтобы все замерли. У нас был главный критерий – «нет, от этого не замрут!» Мы свято верили, что нам предначертано сделать так, чтобы эта фильма стала эпохой.

Эпохой должен был стать сюжет о падении СССР. Крушение монолита власти, монолита идеологии, монолита экономики, монолита дум, монолита всего – на фоне зарождающейся любви. Да, любовь спасет мир, ведь любовь и есть сама красота. Мы обсуждали сценарий, переписывали его каждый день, но что-то не давалось нам. Нужен был какой-то важный ход, который затягивал бы зрителя бесповоротно в омут нашего действа. Сюжет должен был тянуть за собой внимание с такой же силой, с какой тянет конек профессионального фигуриста по льду. После бесконечных дискуссий мой товарищ сдался: он предложил позвать знакомую сценаристку. Я не разделял его пораженческих взглядов, но не хотел ссориться и вяло сопротивлялся.

Он уверял меня, что его протеже уже имела пару-тройку фильмов, поставленных хорошими режиссерами с участием довольно известных актеров. Но это меня и настораживало – я их не знал. Я ничего не слышал о названных деятелях кино. Однако моего товарища это не смущало.

– Ты просто оторвался… Это все известные и достойные люди. А она – великолепный сценарист. Она знает, как сделать беспроигрышным фильм.

– Вот это-то меня и пугает, – не соглашался я. – Что значит «беспроигрышный»?

Чтобы отбить все затраты? Но мы же хотели сделать такой фильм, чтобы можно было бы хотя бы не стыдиться, а может даже и гордиться авторством. А теперь ты все сливаешь…

Мой товарищ не соглашался. По его словам, надо было превратить литературный сценарий в киносценарий. Но я все еще трепыхался.