Лестница

– Дело хорошее. Узнаю Пончика. Но я не один. Со мной жена… она тут за угол завернула в магазин.

– Килька, хватай ее скорее и тащи в бар. В кои веки встретились.

Тонкий приосанился и торжественно заявил.

– Скажешь тоже: тащи! У меня жена из дворянских будет. Её дед по материнской линии воевал на стороне белых.

– Ну, Килька, ты даешь! Как чувствовал, что в моду нынче войдет! Это же надо так учуять момент! Даже где-то как-то завидую.

– Да, Славка, я сейчас разыщу её. Подожди минуту.

Тонкий быстро завернул за угол, как бы позабыв о неудобстве и тяжести багажа. Он тут же напоролся на свою половину, погруженную в изучение цен и качество женских сумок. Это исследование ей тяжело давалось, и она даже взмокла от усердия.

– Пойдём, дорогая, там мой одноклассник.

И тонкий потащил жену к Пончику, который при виде ее церемонно склонился. Он как будто силился показать весь арсенал своего западного лоска. Небрежным движением плеча он поправил свой шарф – стал виден дорогой лейбл. Протянутая рука демонстрировала не только мощь, но и некоторую элегантность. Он слегка пожал пальцы супруги и быстрым взглядом оценил её стати.

– Как Вас величать? – спросил он легко и властно.

– Елизавета, – несколько смущенно ответствовала ему жена тонкого.

Троица дружно устремилась к бару. Они устроились за столиком.

– Что вы предпочитаете в это время дня? – широко улыбаясь, спросил Толстый.

– Я бы кофе выпила… – начала было Елизавета, но толстый решительно прервал её.

– Ни в коем случае. Нужно отметить.

– Ну, хорошо. Тогда бокал белого вина, – легко согласилась супруга, уступая решительности этой неожиданной встречи.

– Сразу видно благородство крови. Никакого тебе жеманства. – Подбадривал толстый. – А мы с тобой, Миш, давай дернем чуть-чуть по височки. За встречу.

– Давай, Пончик. За встречу. В кои веки… на чужбине.

Официант принёс напитки, герои чокнулись и выпили. – А ты знаешь, я привёз Лизу в первый раз в заграницу. Представляешь, в первый раз – и тут же тебя встретили. Это какой-то знак свыше… знак судьбы.

– Да, уж это точно. Ты упал на меня, как какое-то знамение. Я шёл и думал, как всё меняется в жизни. Я здесь, в Швейцарии. Никогда думать даже не смел, что буду здесь жить, что моя дочь будет здесь учиться…

– Слав, а ты здесь живёшь? – протянул в недоумении тонкий. – Ты, правда, живёшь в Швейцарии?

Удивление ещё больше вытянуло фигуру тонкого. Он весь стал, как скрипичный знак.

– Это невероятно!

Толстый посмотрел на тонкого спокойным взглядом, от которого Миша даже заёрзал, и сказал, растягивая слова:

– Килька, ну что тут особенного. В наше время народу до и больше живёт за границей. Куда ни плюнь – всюду наши. Поедешь на Капри – там наши. На Пальму де Майорку – обратно наши, на Норвежские фьорды – опять наши. Я уж не говорю про Кипр, Грецию, Турцию или Египет. У меня ощущение, что русские теперь повсюду. Представляешь, прилетишь на Венеру, а тебе уже из кратера кричат: Здорово, мужик. Ты давно с Земли?

Но я не оторвался от Родины. Слежу с большим интересом за событиями в России. Всё, что там происходит, всё это волнует. Так сказать, в курсе всего, что там творится. И потом… я часто наезжаю в Москву, Санкт-Петербург.

– Пончик, у тебя и дочь здесь учится? Как интересно!

– Ну и что? Учится в Ролле. Это тридцать километров от Женевы… закрытый коллеж такой. Я собственно за ней и приехал. За ней и за женой.

– Марина? Помню – радостно закивал головой тонкий.

– Нет, Килька. Помнить ты не можешь, потому как это Женя и ты её никогда не видел.

Тонкий сконфузился и, словно ища поддержки у жены, спросил:

– Лизанька, как тебе Женева?

– Так мы только приехали и ещё ничего и не видели.

– А ну да, ну да, Лиза. Ты права. Слав, давай ещё махнем за нас.

– Давай, Мишка.

Они выпили. Елизавета присоединилась к ним. Толстый романтично прогудел:

– Ты как будто из другой жизни выпал. А была ведь та жизнь, была… я уже начал забывать её. Всё было… да, знак судьбы. Ты, Килька, как машина времени. Вернул меня в прошлое.

– Пончик, что ты всё о прошлом. Давай лучше о настоящем, о будущем. Что ты поделываешь?

– Да, ничего особенного. Так, кручусь-верчусь потихоньку.

– Поди, миллионер уже.

Толстый напрягся слегка.

– Ну, как тебе сказать. Подымай выше – банкир.

Тонкий замер на месте, а супруга его, так просто застыла (вот, что значит дворянская кровь – тоже застыла).

– Вячеслав, да ты прямо удав. Раздавил нас этой новостью. Я даже не знаю твоего отчества.

– Михайлович, как Молотов. Да брось ты, Килька.

– Нет, дорогой. Позволь мне тебя называть запросто по-товарищески (он сделал ударение на «ри») на «ты», Вячеслав Михайлович.

– Килька, перестань дурака валять.

– Вячеслав Михайлович, друг мой любезный, друг детства. Если бы ты только знал, только знал, как я горжусь. Не побоюсь этого слова: горжусь дружбой с тобой и твоим присутствием. А то, что мы в загранице, так это ещё более усиливает…

– Да, что усиливает, Мишка? Ничего заграница не усиливает. Прекрати балаган этот…

– Ты видишь, Елизавета, это знак судьбы. Я тебе говорил ещё до отъезда, что мы увидим в Женеве что-то необыкновенное. Как там Чехов говорил? Мы увидим небо в алмазах. Увидели! Алмаз ты наш бесценный, друг атлантический.

Толстый хотел вновь возразить, но сияющие лица тонкого и его жены, их непрерывные причитания поглотили все его позывы.

– Месье! – позвал он резко официанта. – Ладисьон, силь ву пле. – Официант принёс счет, и толстый быстро расплатился. Он торопливо попрощался с другом детства.

– До свиданья, Килька. Всего Вам наилучшего, Елизавета. Желаю приятно провести время в Женеве.

Дай Бог, свидимся.

– Да, дай Бог, снова встретимся. С нашим превеликим удовольствием, Вячеслав Михайлович. Ура, ура! – Закричал Тонкий, нисколько не обращая внимания на удивленную публику, всё ещё не привыкшую к русской речи.

– Зачем только я дал ему свою визитную карточку? Надо будет сказать секретарше, чтобы не соединяла. Эх, Килька, Килька! – Подумал толстый. – Знак судьбы, знак судьбы.

Та война

В конце шестидесятых годов на праздник Победы собиралось больше фронтовиков. Тогда фронтовиков было значительно больше, чем сейчас. Они одевали свои награды. Торжественный звон орденов и медалей в такт небыстрым движениям победителей казался тихим колокольным звоном. Почти в каждой семье могли назвать имя, а подчас и не одно – в ответ на вопрос «по ком звонит колокол?» Колокольный звон напоминал о непревзойденной, прежде всего по духу, Победе. Этот рассказ – соединение разных воспоминаний, связанных с той войной. Той войной, которая определила жизнь во всем мире на многие десятилетия.

В майской жизни ощущение радости наполняет только от того, что светит солнце. Веселое настроение приходит без особого приглашения. Можно смеяться и шутить без всякой причины. Георгий Андреевич Рябиков вызывал желание подшутить над ним сам по себе. Ходит смешно, двигается, как краб – один бок всегда у него выставлен немного вперед. Такой он беззлобный, приветливый, но не очень веселый. Казалось бы, что в этом плохого? Но коллегам в нашем министерстве виделось в нем что-то забавное. Кто-то попытался смешно передразнивать манеру говорить Рябикова, но нахала одернули.

– Будешь смешным, коли повезет испытать такое.

– А что с ним случилось?

– То и случилось, – поделились пережитым Рябикова.

Как и многие другие его сверстники, Георгий Андреевич пошел на фронт, когда немец напал на нас. Много ребят тогда рвалось на фронт. И он записался в ополчение, а ополченцев вначале посылали на курсы боевой подготовки. Курсы были короткими, бойцов не хватало, а немец был уже под Москвой. И вот, вчерашних курсантов отправили на фронт.

Они долго добирались до фронта. Известно, как тогда ходили поезда. В общем доехали, поезд прибыл к пункту назначения. Хорошо, что рядом с этим местом был небольшой лесок. Эта деталь, очевидно, сыграла решающую роль в истории. Только их часть начала выгружаться, как налетела авиация противника. Немец как будто ждал приезда этого состава. Авиа удар пришелся прямо по вагонам, откуда выгружались солдаты. Бомбежка длилась без перерыва. Как на учениях, самолеты заходили на прицельное бомбометание волна за волной. Те, кто пережил бомбежку, говорили, что когда бомба летит, ощущение такое, будто она нацелена прямо на тебя и именно в тебя и попадет. А жуткий вой падающей бомбы еще больше усиливал ожидание ужаса. Можете представить себе, что началось. Летят оторванные руки, ноги, головы, люди мечутся, пытаясь спастись. Те, кто по счастливому стечению обстоятельств, чуть раньше сошли с поезда, успели добежать до леса. Тоже не все… некоторые, которым повезло. А остальным совсем не повезло. В общем из пяти тысяч выжило пятьдесят человек. Один из них – Георгий Андреевич. Не забыть его недоумения на лице когда он вспоминал этот поезд.

– Никак не могу понять, – говорил он, – как я выжил. Самое страшное, что я видел, – это тот самый авианалет. Почему я не погиб, как многие мои товарищи?

Судьба подарила мне вторую жизнь. Почему именно мне? А дочка говорит, что я золотой мужчина. Объясняет это тем. что якобы из мужчин, родившихся в 1921, 1922, 1923 годах выжило лишь 5–7%, но очень возможно, она сильно ошибается.

А Дмитрий Акимович напротив был веселым человеком. Этот ветеран позволял молодежи обращаться к нему запросто – Акимыч. Еще промеж себя мы называли его Дима – пулеметчик, поскольку он не раз интересно рассказывал, как проходило обучение применения пулемета во время войны. Однажды мы поинтересовались его мнением о войне и, в частности, о советском кино про войну.

– Скажи нам, Акимыч гнали солдат на пулемет в атаку?

– По всякому бывало. А что имеется в виду?

– Недавно показывали фильм «Солдаты». Это своего рода экранизация повести В. Некрасова «В окопах Сталинграда». Кажется, именно в этом фильме впервые появился И. Смоктуновский. Герой упрекает командира за то, что он зазря людей положил, погнав их на пулемет.

Дмитрий Акимович подсобрался, задумался, а затем выдал:

– Вот, что я вам скажу: кино про войну и собственно война – это совершенно разные вещи. Это параллельные линии, которые никогда не пересекаются.

– Подожди, Акимыч, но ведь эти фильмы делали люди, которые сами были на войне, начиная с того же Смоктуновского. Это не фальшивые агитки или сказки о том, чего не было.

– Все правильно. У нас замечательные фильмы о войне, но это не война, это кино, и относиться к этим изображениям надо как к киноискусству. Не более того. Что-то похоже, что-то могло быть так или почти так, как показывают в кино, но все-таки помните, что это кино.

– Значит, верить нашему кино нельзя, правильно, Акимыч?

– Ну, почему нельзя. Можно и даже нужно. Патриотизм надо воспитывать. Но реальность намного хуже. Что такое солдат в пехоте? Он все время куда-то идет. Как придет, отдохнуть бы, но тут же старшина приказывает: надо окапываться. Только подготовил окоп, вдруг другая команда. Начальство изменило оперативный план действий. Опять подъем, и надо идти к другому пункту назначения. Солдат хочет все время есть и спать. Постоянно дикая усталость. Показывать что? Как он хочет есть? Это что ли показывать? А что, атака? Ну, конечно не бегут на пулемет. Если разведка плохо сработала или напоролись случайно, тогда да, бывает. Помнится, мы так строем шли и напоролись. Первым трем рядам совсем не повезло. Мы все в осеннюю грязь так и повалились, и лежали в ней до ночи. А ночью немец ракеты пускает, поэтому потихонечку, шепотом «Ваня, Саша, Слава, ты жив» и ползком, ползком без шума отошли от этого места. Какой режиссер станет показывать грязь, в которой мы так долго лежали, затем отползали, потом чистились, промерзшие до костей? Это разве романтика? Где тут героизм для зрителя? А маршировать по плацу? Через два часа все мысли вместе с героизмом вылетают из башки. Особенно если это не асфальт, а брусчатка. Так что не надо переоценивать кино, хотя вероятно, наше кино о войне – самое лучшее, самое правдивое именно потому, что его делали фронтовики. А самый лучший фильм – это «Летят журавли».

Ему возразили:

– Да, там и войну-то практически не показывают.

– А это не важно. Главное – показывают то, как себя ведут люди в этих экстремальных ситуациях. У всех горе, но как по-разному его переживают. А бывает, что и не переживают.

– А как для вас началась война?

– Да, просто: вначале мой брат пошел записываться, а когда он ушел, то я за ним следом.

– А что брат говорил?

– Ничего не говорил. Он через три месяца пропал без вести.

– То есть вообще никаких сведений? За всю войну?

Акимыч очень будничным голосом сообщил:

– Пропал без вести – это значит, что ничего не известно. Мы даже не знаем, жив он или мертв. Да, его невеста так и не узнала, что с ним. Замуж не вышла, но и не дождалась. А таких было не мало. Кто их считал? А сколько детей не родилось? Это как бы и не потери вовсе.

А в начале войны… мне запомнилось другое. Как сейчас помню, пришел в парикмахерскую и говорю:

– Тетя Лида, стриги меня под ноль. Я иду записываться на войну. Мне восемнадцать исполнилось в мае.

Помнится, стригла она меня и слезы все утирала.

– А я ей: не плачь, скоро мы фашистов разобьем и я опять приду стричься.

Но скоро я не пришел. Я повоевал после училища год, а потом был тяжело ранен и все оставшееся на войну время по госпиталям перемещался. Так что мне повезло, поскольку все мои товарищи по роте погибли. Ни одного не осталось в живых. Подо Ржевом. Все там. После войны я однажды оказался рядом с этой парикмахерской. Зашел, спросил ее, а мне говорят: погибла тетя Лида. Под бомбежкой и погибла. В первый же год войны. Вот и не знаешь, кому в чем повезет или наоборот. Так что не стоит лить слезы раньше времени. Неизвестно, кому, что и когда достанется.

Мне вспомнилась случайная встреча в поезде в конце пятидесятых. Мы с мамой и сестрой ехали на море. К нам в купе подсел симпатичный седой мужчина. Когда я увидел страшные шрамы на руках, то спросил его, невзирая на протесты мамы, что это такое. Но он не обиделся:

– Отметины войны, – пояснил наш сосед по купе.

Мама поинтересовалась, видимо, тяжело ему досталось. На что он сказал:

– Да, нет. В атаке влетел в окоп, а навстречу немец, офицер. Со страху, чуть не весь магазин выпалил из автомата, а он в меня.

– Вы его убили? – поинтересовался я.

– Наверное. Я был ранен в руки и ноги, и сознание потерял. Очнулся уже в медсанбате. Мне повезло… для меня война на этом закончилась, начались госпитали. Хорошо не потерял ни руки, ни ноги.

Мать поддержала его по поводу ранений.

– Да, вы знаете, во время войны в тылу трудно было увидеть не искалеченного мужчину. Если увидишь мужчину, то обязательно без чего-нибудь: без глаз, без рук или ног. В общем это всегда был инвалид. Казалось, что здоровые мужики просто перевелись.

Я же пытался добиться полноценного рассказа о битвах. Но ветеран был скуп на слова, и все мои попытки разговорить его оказались тщетными. В семь лет мальчишка хочет услышать о боевых подвигах, а тут «мне повезло, что ранили и война для меня закончилась». Что хорошего? Мы так поздно родились, что уже все закончилось. Когда же успеть повоевать? Какая жалость! Я поделился этими важными военными мыслями с ветераном, но они на него подействовали совершенно непонятным образом. Он вдруг сказал:

– А ты знаешь, что некоторые люди не любят вспоминать войну.

Это вызвало еще больше изумления у меня:

– А почему?

– Ты любишь вспоминать, как тебя кто-нибудь хорошенько поколотил?

– Да, но мы же победили… – попробовал я возразить.

– Потом. Все победы потом, а вначале было отступление и была неизвестность. Было даже трудно не сомневаться.

Почему-то я вспомнил этот разговор и спросил:

– Акимыч, это правда, что ветераны не очень любят вспоминать войну?

– По-разному… не забывайте, что мы были тогда молодыми, влюблялись. Подчас вспоминаем с удовольствием те годы тоже.

Может, и так, подумал я и поделился своими сомнениями:

– Но все же было много страшного. Мой тесть редко вспоминал блокаду Ленинграда. Как-то раз показывали по телевидению блокаду, и он обронил скупые слова:

– Дядю и тетю отвезли на известных саночках на Пискаревское кладбище. Дядю я спеленал, а на тетю сил уже не хватило. Я ее просто прислонил ко входу в подъезд.

Также как бы случайно он рассказал, что когда его подростком с другими детьми вывозили из блокадного Ленинграда по Дороге Жизни, начался артобстрел. Второй грузовик, полный детей, так и нырнул под воду. Мгновенно. Только вода зашипела.

О голоде скупо говорил. Никогда не оставлял недоеденный хлеб или какую-то еду на тарелке. Лишь однажды, когда я спросил его о блокаде, тесть сказал:

– Это еще страшнее, чем ты себе представляешь.

Трудно представлять войну. Все меньше тех, кто помнит, как это было, кто пережил все это сам. Наверное, поэтому для кого-то война перестает быть страшной? Вот это-то и страшно. А вам не страшно?

Зубная щетка

Это было в прошлом веке. Хорошее начало… Легко писать о прошлом веке, если родился в середине столетия и прожил более половины оного.

Итак, начало семидесятых годов XX века. Не будем касаться того, чего тогда не могло быть. Ну, не было компьютеров, мобильных телефонов, устройств дистанционного управления телевизорами, как и умных телевизоров и умных домов, кухонных комбайнов и многих других полезных и ненужных вещей, без которых люди тем не менее жили и при этом, случалось, – были счастливы. Но было и что-то такое, чего не встретишь сегодня. Например, рекламу заменяли лозунги, на которые мало кто обращал внимание, но зато они были! Даже где-то как-то скучно без них. Коммунистические заветы создавали особое ощущение жизни, и при этом человек человеку был друг, товарищ и брат. Недобрые остряки, правда, заменяли слово «брат» на слово «волк». Но это была бессмысленная подмена понятий, такой неправильный юмор. На самом деле каждый, то есть ты, жил не просто так, а со смыслом. Преодолевал временные трудности и пусть, даже страдал. Да, пусть мучился, но всё для будущего. А будущие поколения должны были жить лучше, потому что они должны были жить в будущем при коммунизме. Это напоминало идеализм, но марксизм-ленинизм боролся с идеализмом. Поэтому идеализма формально не существовало в нашем обществе. А идея была красивой: страдаем сегодня ради светлого будущего. Жизнь была наполнена и даже переполнена ожиданием чего-то неповторимо хорошего, пусть даже далеко впереди. Бытие было озарено каким-то особенным прекрасным красным цветом. И были слова, и были понятия, которых сегодня никак невозможно встретить. Скорее встретишь динозавра… впрочем, эти понятия сами стали динозаврами сегодня. Например достоинство, порядочный человек, скромность. Теперь про скромность сказали бы: да, скромность украшает человека, когда больше нечем его украсить или когда нет других достоинств. Богатства не было, а над мещанством и вещизмом издевались. Говорили с презрением: такого-то назвали интеллигентным человеком, потому что у него хорошая квартира! Да, то была пора больших надежд на все светлое. Нужно было только потерпеть, подождать. Всё вокруг было пронизано ожиданием. Вся полнота жизни определялась полноценностью ожидания. Таким же особенным смыслом было наполнено ожидание поездки в неведомую заграницу.

Сегодня куда только не едут наши туристы. Были бы только средства. С апломбом вам могут изложить авторитетное мнение об отдыхе на Карибах, Мальдивах, Сейшелах или, на худой конец, в Турции. Вас поразят вдохновенным рассказом о путешествиях, необычайных приключениях, так что истории детей капитана Гранта покажутся смешными забавами для малышей. Все эти экзотические названия в лучшем случае напоминали красивые почтовые марки, да и то только тем, кто их собирал.

Тогда дело было вовсе не в деньгах. Они не будоражили сознание. Я бы даже сказал, деньги сами себя разоблачали своей бессмысленностью. А заграница… заграница – это был аромат чего-то совсем запредельного.

Судьба распорядилась наградить меня этим флёром сказачного – практикой в советском дипломатическом представительстве в Женеве. В самом названии города было что-то завораживающе женственное: не то жена, не то Ева, а рядом – вода, озеро и Его Превосходительство фонтан. Ну, куда ж без него!

Тем не менее, потрясенный, я выслушал эту новость с непроницаемым лицом, давая понять всем, всем, всем, что для меня поездка в Женеву на полгода – это, ну, как сгонять в Малаховку на выходные. Но я, наивный, не подозревал, что это только благоприятное созвездие капризных обстоятельств. Моя фигура слишком рано приобрела некоторую осанистость. Необходимо было преодолеть разные инстанции. А для этого требовалось умение, как в беге с препятствиями. И с какими!

Главный человек из спецотдела нашего института по кличке Мих Мих долго вчитывался в мою характеристику. Весь его вид показывал, что никакая эксцентрика не сможет ввести его в заблуждение. Решительность спецназовца не оставляла сомнений в готовности немедленно пресекать любые непозволительные действия и что еще важнее – недопустимые мысли. Казалось, внимательный взгляд вот-вот просверлит через очки мою характеристику на выезд и меня заодно.

– Какая-то была опечатка! – бодро воскликнул он с видом охотника, загоняющего дичь в западню. – Была опечатка… где-то я ее видел. Весьма и весьма важная.

Я похолодел и почувствовал себя арестантом, которому вот-вот откажут в обещанной свободе. Ну, не может этого быть! Я сам печатал свою характеристику, благо дома у родителей была дефицитная печатная машинка «Оптима» из ГДР. Я считывал этот текст пять раз, и моя персона была представлена, как и подобает в таких случаях, в качестве политически грамотного, морально устойчивого студента. Но опытный егерь Мих Мих нашел-таки лишний пропуск между словами и не нашел одной запятой.

– Я могу вставить запятую. – Жалобно протянул я, но тщетно было взывать к милосердию. Не на паперти! Жалкие слова, на которые Цербер спецотдела даже не обратил внимания. Я не заметил, как моя фигура потеряла внушительность.

– Выездная характеристика для преддимпломной практики за границей – это политическое мероприятие, которое требует собранности. Текст должен быть безукоризненным. Не забывайте этого. Идите и работайте. Старайтесь и вас заметят! – призвал он меня с легким чиновничьим задором.

Отчаянное положение. Что делать? Хоть плачь! Но спецотдел слезам не верит, особенно если речь идет о выезде! Нужно было не только перепечатать текст без опечаток, но еще и вновь подписать характеристику у треугольника. У тех же студентов, но облеченных полномочиями лидеров комсомола, профсоюза и месткома. Ловить их во время экзаменационной сессии было как прыгать с нераскрывшимся парашютом. Времени совсем не оставалось: необходимо было еще получить визы в швейцарском и австрийском посольствах.

Когда я посетовал дома на эту чудовищную бюрократию, отец рассмеялся и посоветовал привыкать ко взрослой жизни.

– В жизни, дружочек, обстоятельства крайне редко выстраиваются в одну прямую, удобную для скольжения в нужном тебе направлении.

– Нет, ты скажи мне, – наседал я на него, – почему они так любят нас пытать?

– Еще бы вас не мучить? Вы в заграницу собрались, а они здесь остаются. Вы – молодые, избранные в особенное общество удачников, а они уже старые грибы. Шнурки от надоевших ботинок Их в утильсырье, и то не возьмут. Эти крамольные мысли еще больше удручали.

Наконец, Ее Сиятельство ценная бумага готова и подписана кем надо. Можно было идти на выездную комиссию. Выездная комиссия – это вершина пирамиды уважения. Здесь заседали ветераны труда. Знатоки стойкости. Им было подвластно всё! И они знали всё. Здесь задавали самые скользкие вопросы, и народ соскальзывал, получая жуткий гриф «невыездной». Однако были и успешные бойцы невидимых инструкций. Они вырывали зубами статус «выездного», вызывая свирепую зависть, граничащую с лихорадкой, у менее успешных… Но не упадите! Держитесь друг за друга! В конфликте отцов и детей не всегда правы отцы. Мою характеристику утвердили галопом. На мое самоварное счастье, я был последним. Под самый занавес, уставшие за длинный рабочий день – а утверждение характеристик есть сизифов труд, – обычно непримиримые ветераны на этот раз лишь спросили меня, когда ввели погоны в советской армии. Вопрос был каверзный, и многие спотыкались на нем. Случайно я знал правильный ответ, и прежде, чем инквизиторы отмщения с совершенно безобидным видом успели договорить свой издевательский вопрос, как я врезал свой ответ: «1943 год!», чем вызвал одобрение у комиссаров политинформации, продемонстрировавших одновременно добродушие негодяев и разочарование филантропов. Никто никогда и ни за что не узнает, зачем был задан этот вопрос. Но он был поставлен ребром, и я преодолел это ребро. Своим вопросом они установили прямую связь между погонами в советской армии и деятельностью ООН в Женеве.