Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1

Храмовый комплекс соединял ритуальную деятельность с владением ресурсами, трудовыми обязанностями и ведением записей. Такая связь не доказывает, что вся хозяйственная жизнь представляла собой религиозный ритуал. Она показывает другое: обслуживание культа требовало устойчивых поставок, управления и навыков, а участие в этих отношениях могло поддерживать положение определённых семей и профессиональных групп.

Механизм храмового хозяйства становится яснее на материалах Эанны в Уруке нововавилонского времени. Эти документы отделены от Хаммурапи примерно двенадцатью столетиями; они раскрывают позднюю организацию, а не дополняют недостающие сведения о его царстве. Согласно научному описанию таблички PTS 2134, датированной 43-м годом Навуходоносора II, Абна, сын Адду-мада, просит царского представителя при Эанне Син-иддина предоставить подходящий участок для виноградника. Представитель соглашается: половина урожая предназначается земледельцу, другая — храму. В документе названы семь свидетелей и писец [15].

За обозначением «храм владеет землёй» здесь стоит разделённое действие. Один участник запрашивает доступ к участку и принимает на себя его освоение, другой уполномочен разрешить использование, а доход заранее разделён. Посадка виноградника связывает нынешний труд с будущим урожаем. Зафиксированная доля позволяет участникам предъявлять друг другу определённое требование, но сама запись договора не удостоверяет ни успешного освоения, ни последующей передачи урожая. Она показывает устройство договорённости. Наличие просьбы и согласия также не означает равенства сторон.

Другой документ, PTS 2249 времени Набонида, связывает выпас храмового скота с обработкой земли. Его год читается предположительно как третий, поэтому точную абсолютную дату здесь устанавливать не следует. Пастух просит у надзирателя Эанны Набу-шарру-уцура и уполномоченных землю: худшие участки предназначаются для выпаса, а с обрабатываемой части предусматриваются ежегодные поставки 360 кор ячменя (кор — мера вместимости), одного быка и пяти овец. Зерно должно отмеряться мерой Владычицы Урука; ранее числившийся остаток обязательства оговорён отдельно. Перечислены восемь свидетелей и писец [16].

В этом случае распределение ресурсов включает выбор назначения земли, ответственность за стадо, размер поставки и способ измерения. Указание храмовой меры существенно: обязательство должно быть не только названо, но и одинаково исчислено при сдаче продукта. Отдельная оговорка о прежнем остатке показывает, что новое соглашение не стирает автоматически уже существующего требования. Так хозяйственная память учреждения могла сохраняться при изменении текущих условий пользования. Пастух, распорядители и писец обеспечивают разные звенья этой связи; перечисление одних лишь «экономических функций храма» оставляет их действия невидимыми.

Семейное хозяйство также не было пассивной единицей, целиком растворённой в больших учреждениях. Правовые тексты обсуждают брак, наследование, долг, наём и передачу имущества. Следовательно, восстановление общественного порядка требует внимания к отношениям внутри дома и между домами. Имперская перспектива, видящая только царя и жреца, оставляет за пределами объяснения большую часть повседневного воспроизводства общества.

Работу, выполняемую вне собственного дома, нельзя целиком отождествлять с рабским трудом. Музей Майкла Карлоса при Университете Эмори хранит старовавилонскую табличку 1921.294, определённую в каталоге как запись оплаты, причитающейся наёмным работникам; её датируют широко, 2000–1600 годами до н. э. [17]. Это свидетельство существования учёта наёмного труда, а не основание объявить всё общество рынком свободной рабочей силы. Каталожное описание не сообщает достаточных подробностей о работниках, ставках и завершении расчёта; запись причитающейся оплаты ещё не равна расписке о её получении.

Различение имеет практический смысл. При найме необходимо согласовать работу и вознаграждение; при повинности требование опирается на обязанность перед властью или учреждением; при рабстве существенным является личное подчинение человека владельцу. Эти отношения могут сочетаться в одном хозяйственном окружении, не становясь тождественными. Для каждого случая важно установить, кто выбирает исполнителя, кто распоряжается результатом и может ли работник прекратить отношение. Из самого факта выдачи зерна или серебра ответ на последний вопрос не вытекает.

Организация труда требует также согласовать разные сроки. Поле должно быть подготовлено до сева, вода подведена вовремя, урожай убран прежде, чем он будет утрачен. Если распорядитель получает право требовать работу, но не обеспечивает необходимый ресурс, формальное наличие исполнителей не гарантирует результата. Это причинное рассуждение, а не реконструкция событий по одной табличке. Оно объясняет, почему следует исследовать снабжение и координацию наряду с принуждением: способность собрать людей и способность поддержать их работу — неодинаковые возможности власти.

Взаимодействие этих уровней создавало посредников. Писец делал обязательство фиксируемым; свидетель подтверждал сделку; должностное лицо связывало местный спор с властью; кредитор соединял текущую нужду с будущей зависимостью. В каждом случае культурный порядок действовал через определённого носителя. Именно такая связь позволяет перейти от общего рассуждения о сакральной власти к анализу её общественного механизма.

После расчёта: кому принадлежит долговая запись

Соглашение определяет ожидаемое действие, но хозяйственное отношение продолжается и после его выполнения. Запись, прежде обеспечивавшая требование, может сохраниться дольше самого требования. Поэтому получателю исполнения необходимо не только признать поступление продукта или серебра: требуется также определить, что теперь означает прежний документ. Иначе письменная память, позволяющая не забыть долг, способна поддержать уже погашенное притязание.

Конкретный случай даёт вавилонская табличка MMA 86.11.308, опубликованная как CTMMA III, № 17, из архива Набу-апла-иддина, потомка Эсагилайи. Она датирована 10-м днём шестого месяца шестого года Набонида, то есть относится к нововавилонской эпохе. Это другой город и другое архивное окружение, чем ранее рассмотренные договоры Эанны. Документ нельзя превращать в свидетельство исполнения именно тех договоров [18, с. 41–42].

Запись устанавливает: долговые документы на серебро, ячмень или финики, причитающиеся Зерийе с Набу-апла-иддина, если они обнаружатся у Зерийи или его братьев, принадлежат Набу-апла-иддину. Затем сказано о получении причитающегося Эа-иддином и Нергал-[…]. Чтение серебра в повреждённом месте предположительно; размер платежа не указан. Названы два свидетеля и писец. Таким образом, один документ соединяет признание получения с определением судьбы прежних записей; отдельные первоначальные обязательства по нему восстановить нельзя [18, № 17, строки 1–20].

Здесь следует различить два результата. Первый относится к переданному имуществу: текст удостоверяет, что исполнение принято. Второй относится к возможности будущего требования: документы, которые могли бы ещё обнаружиться, отнесены к стороне, с которой прежде взыскивали. Если ограничиться словами «долг погашен», исчезнет как раз особенность этого свидетельства. В нём урегулирован риск, возникающий не из недостатка письменности, а из сохранения письменных следов. Чем дольше живёт запись, тем существеннее становится вопрос, сохраняет ли она прежнюю силу.

Для нашего рассуждения это пример того, как культурное средство создаёт задачу, которую затем приходится разрешать институционально. Письмо освобождает обязательство от непосредственной памяти участников, но не обладает собственным знанием о том, что произошло после его составления. На табличке не исчезает прежнее требование оттого, что люди рассчитались. Связать два момента могут новое признание, свидетели и документ, задающий смысл дальнейшего обращения со старой записью. Это объяснение механизма, выведенное из сопоставления частей данного текста, а не описание всех возможных способов погашения долга в Вавилонии.

Особенно важно, что вопрос о записи вынесен за пределы пары непосредственно названных сторон. Упоминание дома и братьев показывает предусмотренную документом область, в которой могут обнаружиться прежние обязательства. Но оно не позволяет обвинить родственников в попытке повторного взыскания. Предотвращение возможности и свидетельство состоявшегося злоупотребления — разные вещи. Не нужно придумывать мошенничество, чтобы объяснить полезность удостоверения: неопределённость может возникнуть и потому, что запись переживает изменение отношений между людьми.

Разные имена в формуле требования и в формуле получения также требуют внимания. Нельзя незаметно заменить получателей самим кредитором или сочинить отсутствующую биографию посредников. Можно установить более узкий результат: запись связывает принятие исполнения названными людьми с погашаемым требованием другого лица. Для действительного расчёта это важный вопрос полномочия. Достаточно ли передать имущество любому человеку, который представляется получателем, или нужна признанная связь между ним и стороной обязательства? Наш документ даёт свидетельство конкретно признанного получения, но не полный набор правил представительства.

Свидетели и писец участвуют в создании такой определённости различным образом. Записать условие, присутствовать при удостоверении и получить платёж — не одна функция. Совпадение этих ролей иногда возможно, но его нельзя предполагать там, где источник различает участников. Поэтому объяснение «всё решали богатые дома» остаётся недостаточным даже для частного хозяйственного архива. Оно не показывает, какими действиями требование делалось предъявимым и каким способом действие других людей прекращало возможность его предъявления.

При этом признанное исполнение нельзя расширять до доказательства благополучия должника. Мы не знаем из этой таблички, откуда взяты переданные средства, пришлось ли отчуждать имущество или возникло ли новое обязательство перед третьим лицом. Неизвестность здесь содержательна: выход из одной зависимости и освобождение от зависимости вообще не тождественны. Документ устанавливает результат определённого расчёта. Оценка положения хозяйства до и после него потребовала бы связанного ряда записей, а не переноса на него общего представления о губительности или полезности кредита.

Обратная ошибка состояла бы в том, чтобы считать признание получения всего лишь обещанием и потому не видеть никакого продвижения по сравнению с договором. Формы свидетельства действительно неравноценны. Договор подтверждает согласованное требование; рассматриваемая запись подтверждает, что исполнение признано принятым, и регулирует остаточную силу прежних документов. Она не позволяет нам непосредственно наблюдать передачу серебра, но является документом о завершённом действии, а не только о намерении. Историческое объяснение должно пользоваться этим различием, сохраняя предел каждого вида свидетельства.

Наконец, прекращение требования можно сопоставить с облегчением обязательств в кризисе, не смешивая механизмы. Здесь основанием выступает признанное исполнение. При вмешательстве власти требование может утратить силу по иному основанию, даже без полного расчёта. Для хозяйства результаты иногда похожи — определённый долг больше нельзя взыскивать, — но распределение потерь и роль участников различаются. Именно поэтому нам необходимы и содержание нормы, и документы действий: первое объясняет допустимые основания требования, вторые позволяют увидеть, что произошло с конкретным обязательством.

Право и неравенство

Стела Хаммурапи представляет царя как правителя, учреждающего справедливость. Рельеф и текст соединяют правосудие с божественным основанием царской миссии. Однако перед нами не современный кодекс, который можно автоматически принять за исчерпывающее описание действовавшего законодательства. Его значение включает царскую репрезентацию, правовую мысль и сохранение образцов решения конфликтов [13], [19].

Внутренняя структура сборника не позволяет описывать Вавилон исключительно как общество произвольного насилия. В нём различаются обстоятельства причинения вреда, обязанности сторон и формы возмещения. Одновременно наказания зависят от статуса участников. Наличие развитого юридического рассуждения поэтому совместимо с неравенством правовой защиты. Это не случайный изъян, который можно вынести за скобки, а существенная черта рассматриваемого порядка.

Термины awīlum, muškēnum и wardum нельзя переводить в готовую схему современных классов. Первый не обозначает исключительно дворцовую знать, а различия между статусами требуют учёта конкретного текста. Достаточно установить более ограниченный вывод: закон различает категории лиц, и одинаковый физический ущерб не всегда влечёт одинаковую ответственность. В параграфах 196–201 это различие выступает особенно отчётливо [13, §§ 196–201].

Показателен и казус о непрочном доме. По § 229, если построенный дом обрушился вследствие ненадлежащей работы и убил хозяина, строитель подлежит смерти; по § 230, если погиб сын хозяина, смерть предписана сыну строителя [13, §§ 229–230]. Первая формула связывает качество работы с ответственностью исполнителя, вторая переносит воздаяние на члена его семьи. Поэтому правовая определённость сама по себе не доказывает признания личной ответственности каждого человека. Жестокость здесь раскрывается через содержание конкретного правила; для вывода о частоте таких казней нужны отдельные свидетельства применения.

Защита слабого провозглашается частью царского предназначения, но слабость не устраняется одним провозглашением. Человек мог нуждаться в защите именно потому, что его хозяйственное положение делало его зависимым. Между нравственной задачей власти и социальным результатом лежат доступ к суду, признание статуса, наличие свидетелей и способность добиться исполнения решения. Образ справедливого царя следует читать вместе с этими ограничениями.

Долг раскрывает их особенно ясно. Заём способен поддержать хозяйство в трудный момент, но обращение долга против самого должника и членов его семьи меняет характер зависимости. Параграф 117 ограничивает срок определённой формы долговой службы. В тексте одновременно присутствуют признание подобной зависимости и её ограничение. Поэтому перед нами не простой выбор между «правовым государством» и «беззаконием», а порядок, соединявший регулирование с допустимостью неравной свободы [13, § 117].

С христианской точки зрения ограничение человеческого достоинства статусом требует нравственной критики. Но сама критика становится точнее, когда различает рабство, долговую службу, семейную власть и свободное обязательство. Их смешение в одно слово «деспотия» усиливает эмоциональное впечатление, одновременно ослабляя объяснение того, как зависимость возникала и сохранялась.

Вверенное животное: случай, небрежность и известная опасность

Другая группа казусов переносит внимание от царской службы к повседневному пользованию чужим имуществом. Нанятый вол имеет значение не только как вещь определённой цены: от него зависят обработка земли, перевозка и способность хозяйства продолжить работу. Поэтому гибель или повреждение животного затрагивают будущие возможности владельца. Однако Законы Хаммурапи не возлагают всякую такую потерю на того, у кого животное находилось. Для решения требуется различить причину ущерба и положение участников [14, §§ 244–252].

Если нанятого вола или осла убивает лев в поле, § 244 относит потерю к владельцу. Если вол погибает от небрежности или жестокого обращения нанимателя, § 245 требует замещения. Внешний результат сходен — животное утрачено, — но обязанность возникает по-разному. Значит, присутствия человека рядом с утратой недостаточно для вывода о его ответственности. Требуется связь между его поведением и последствием. Такое различение существенно для хозяйственных отношений: иначе всякое принятие чужого средства в пользование означало бы принятие неограниченного риска независимо от возможности им управлять.

Вместе с тем пример со львом нельзя расширять до общей свободы от ответа за любую ссылку на природное событие. Сам сборник ставит рядом другие случаи, и каждый содержит своё условие. Он не объясняет здесь, какие следы нападения должен был предъявить наниматель и как разрешалось подозрение в ложном рассказе. Поэтому из формы казуса можно установить различение причин, но нельзя восстановить всю процедуру их доказательства. Вопрос о том, что признаётся событием, отличается от вопроса о том, чем участник сумеет убедить разбирающего спор.

Последующие правила различают повреждения. Утрата глаза влечёт возмещение половины стоимости, повреждение рога, хвоста или определённой части морды — четверти. Размер требования связан с тяжестью утраты, однако эту шкалу нельзя читать как точную таблицу всех последующих хозяйственных последствий. Она задаёт нормативную меру для названных случаев. Возмещение предполагает, что стороны способны определить стоимость животного и соотнести с ней долю. Правовая формула тем самым нуждается в навыках оценки и счёта, которые делают её исполнимой в отдельной ситуации [14, §§ 247–248].

Смерть, выраженная формулой божественного удара, рассматривается в § 249 отдельно. Наниматель приносит клятву перед богом и освобождается от требования. Здесь религиозное действие включено в завершение хозяйственного спора. Его нельзя переводить ни в современное медицинское заключение о причине смерти, ни в простое отсутствие всякого установления обстоятельств. Клятва является признанным способом принять ответственность за своё заявление. Насколько она убеждала участников и как выявлялась ложь, данный параграф не сообщает; но видно, что произнесённое перед богом слово имеет процедурное значение.

Сопоставление со стадом, переданным пастуху, уточняет предел этого освобождения. В § 266 гибель, отнесённая к действию божества, и нападение льва также сопровождаются удостоверением невиновности; § 267 отдельно возлагает ущерб на пастуха при его небрежности. Значит, религиозный язык не обязательно отменяет исследование человеческой роли. Внутри одного нормативного корпуса остаётся различие между событием, за которое не отвечает хранитель, и ущербом, связанным с невыполнением его обязанности. Сведение всех потерь к непостижимой воле богов стёрло бы именно то различие, которое тексты стараются удержать [14, §§ 266–267].

Иная ситуация возникает, когда животное причиняет смерть человеку. Параграф 250 не устанавливает взыскания за названный случай, когда бык, проходящий по улице, забодал человека. В § 251 добавлены существенные условия: опасный нрав быка был известен владельцу, но тот не обезопасил рога и не удержал животное. Тогда назначается денежное возмещение. Для данного сопоставления используется перевод Харпера; распространённое электронное воспроизведение Кинга в § 250 даёт иной и ненадёжный здесь смысл. Различие чтений нельзя скрывать под одной общей ссылкой на сборник [14, §§ 250–251], [20].

Условие предварительного знания меняет характер обязанности. Владельца оценивают уже не только по факту принадлежности животного, но и по тому, что он мог предпринять после предупреждения об опасности. Утрата получает связь с упущенным действием. Это ещё не полная теория небрежности, изложенная в отвлечённых понятиях; перед нами определённый казус. Тем не менее его устройство позволяет увидеть, что древняя правовая мысль различала непредвиденный исход и риск, о котором человек знал, но не принял указанных мер.

Такое различение не следует принимать за доказательство равной ценности всех людей внутри сборника. Следующий параграф назначает другую сумму при гибели раба. Признание предотвратимой опасности соединено со статусным различием потерпевших. Поэтому один и тот же текст способен содержать содержательную мысль об ответственности и нравственно неприемлемую иерархию человеческой жизни. Отметив первое, нельзя пропустить второе; осудив второе, нельзя перестать видеть устройство аргумента. Для сравнения миросистем важно удерживать оба результата в отношении к тем же самым положениям [14, §§ 251–252].

При вверении стада обязанность направлена также на продолжение его воспроизводства. В § 264 пастух, получивший согласованную плату, должен отвечать за недостачу приплода и продукта согласно установленным условиям. Наличие стада в конце срока не исчерпывает предмета соглашения: владелец ожидал определённого результата ухода. Но из этого нельзя вывести одну повсеместную норму продуктивности. Ссылка на условия отношения требует исследовать конкретный расчёт, сезон и состав животных; эти сведения не заменяются общей фразой о пастушеском найме.

Параграф 265 отделяет от такого неисполнения обман: присвоение либо сокрытие результата и незаконное распоряжение вверенным. Здесь появляется проблема не только сохранности вещей, но и достоверности отчёта. Владелец обычно не наблюдает каждое действие пастуха, поэтому зависит от сведений того, кому поручил работу. Эта зависимость делает честное сообщение частью самой услуги. Система вынуждена различать малый результат при добросовестном исполнении, недостаточный уход и намеренное искажение сведений. Без такого различения усиление взысканий может наказывать не виновность, а одно лишь неудобное сообщение [14, § 265].

Служебный участок и вверенное стадо показывают разные стороны общей трудности: как передать другому человеку средства, не потеряв способность отличать исполнение от присвоения. Но основания их регулирования не тождественны. В первом случае имущество связано с царской обязанностью и семейным продолжением; во втором — с пользованием или уходом и с распределением хозяйственного риска. Поэтому из общности вопроса о доверии нельзя вывести единый договор, действовавший во всех сферах. Сопоставление выявляет повторяющуюся задачу, сохраняя различие отношений, внутри которых она решается.

С