Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1

Событие, истолкование и суждение

Историческое утверждение отвечает на вопрос, что произошло и каким свидетельством это подтверждается. Оно имеет предел точности: документ может быть поздним, повреждённым, нормативным или созданным заинтересованной стороной. Отметить предел означает сохранить действительное содержание свидетельства. Чем сильнее предлагаемый вывод, тем яснее должна быть связь между ним и доступным материалом.

Причинное объяснение отвечает на другой вопрос: каким образом одно обстоятельство повлияло на другое? Например, переход от признанной нормы к исполнению требует обучения, распоряжения, санкции или принятого обязательства. Предполагаемый механизм сравнивается с альтернативами. Если действие можно объяснить непосредственной угрозой, одного совпадения с религиозным словарём недостаточно, чтобы объявить религию его единственной причиной.

Богословское суждение рассматривает истинность принятого основания и нравственное направление поступка в свете веры. Оно может быть определённым и одновременно признавать неполноту исторического знания. Для осуждения насилия не нужно утверждать, будто известны все скрытые мотивы насильника. Для признания человеческого достоинства не нужно доказать политическую успешность общины.

Разделение уровней не делает их взаимно безразличными. Установленный поступок становится предметом оценки; нравственный вопрос направляет внимание к последствиям, которые рассказ о победителях мог не заметить; историческая проверка ограничивает поспешную интерпретацию. Их взаимодействие плодотворно, пока одно основание не выдаётся за другое.

Поэтому гибель государства не используется здесь как готовый приговор о большей греховности погибших. В Евангелии от Луки вопрос о пострадавших связан с отказом считать их автоматически виновнее других и с обращённым ко всем призывом к покаянию. Для настоящей книги этот смысл важен как ограничение торжествующей нравственной арифметики, в которой чужая беда подтверждает собственную правоту [1, Лк. 13:1–5].

Нравственная мера и общественное действие

Христианская оценка обращена к свободе, достоинству, правде и отношению к ближнему. Она не требует отрицать действительное достижение чужой культуры. Сила логического доказательства не зависит от конфессиональной принадлежности автора. Но достижение не оправдывает всякого устройства, в котором оно возникло. Содержание знания и нравственность общественных отношений остаются связанными вопросами, имеющими разные критерии.

Такое отношение к чужому достижению имеет основание и внутри христианской традиции. Василий Великий в беседе к юношам о пользе языческих сочинений предлагает читать поэтов, историков и ораторов избирательно: воспринимать способствующее добродетели и не подражать дурному. Ценность учения здесь не означает безусловного согласия со всем сочинением; различие убеждений не делает всякое обучение бесполезным [6, беседа 22]. Это позднеантичное наставление о чтении, а не свидетельство об устройстве Вавилона или Ахеменидской державы.

Для авторской позиции оно проясняет саму возможность внимательного разбора. Чтобы судить о доводе, его нужно сначала понять; чтобы оценить образ действия, нужно увидеть, какую задачу он решал. Можно не принимать конечного основания учения и признать точность поставленного им вопроса. Можно признать заслугу учреждения и исследовать его несправедливость. Такая работа требует большего, чем общее одобрение или осуждение целой культуры: нужно назвать предмет признания и предмет несогласия. Этим объясняется место развёрнутых философских, научных и художественных разборов в исторической книге.

То же относится к порядку. Устойчивость может защищать от произвола и поддерживать зависимость; открытое изменение может расширять возможность справедливого действия и разрушать условия жизни. Судить приходится по определённой перемене и её последствиям. Слова «традиция», «реформа» и «синтез» не содержат заранее готовой нравственной оценки.

Историческая личность действует в пределах доступных ей возможностей. Это ограничение не устраняет ответственности, но препятствует присвоению человеку знания, которого у него не было. Можно увидеть неправду установленного отношения и всё же различать положение его распорядителя, исполнителя, зависимого участника и противника. Принадлежность к одному обществу не делает их поступки одинаковыми.

Такой взгляд позволяет говорить о культурном коде без фатализма. Код формирует привычные различения, но человек способен встретиться с их противоречием, принять новый довод и изменить поступок. Возможность не гарантирует успеха. Она означает, что история сохраняет значение ответственного действия даже там, где её большие последствия не подвластны одному участнику.

От образа к исследованию

Библейский горизонт даёт книге вопрос о пределах земного могущества, обожествлении силы и возможности обращения. Исторические главы должны показать, каким образом власть становится действующей: через обязательства, ресурсы, воспитание, управление и признание. Между горизонтом и главой находится работа различения, без которой символ подменил бы свидетельство.

Вавилон не будет сводиться к одному отрицательному образу, Персия — к неизменной дисциплине подданного, Греция — к заранее определённой судьбе разума. В каждом случае предстоит рассмотреть собственные носители смысла, общественные противоречия и пределы обобщения. Это не ослабляет нравственного вопроса. Оно позволяет обратиться к тому, что действительно делали люди.

Первый шаг ведёт к городу, где вода, земля, письменное обязательство и царская власть образуют разные стороны совместной жизни. Прежде чем оценивать исторический порядок как целое, необходимо увидеть, каким образом человек оказывался обязан другому и какие средства имел, чтобы назвать это отношение законным или неправым.

Часть I. Вавилон

1. Вавилон: город, царство и организация зависимости

Город и историческое время

Вавилон вошёл в историю не только как столица, но и как образ власти, обещающей придать человеческому миру окончательную форму. Однако исторический город и его библейский образ отвечают на разные вопросы. Историк исследует царства, хозяйственные связи и письменные свидетельства; богословское прочтение ставит вопрос о пределах человеческого самоутверждения. Их сопоставление становится содержательным тогда, когда смысл пророческого образа не подменяет объяснение каждого отдельного события.

Под Вавилонией далее понимается область южной Месопотамии с её городами, земледельческой округой и долговременными культурными традициями. Вавилонское царство — конкретная политическая организация внутри этой истории. Её границы неоднократно менялись. Нельзя считать всю историю Месопотамии существованием одной империи, последовательно носившей разные династические имена.

Возвышение Вавилона при Хаммурапи в XVIII веке до н. э. и Нововавилонское царство 626–539 годов до н. э. разделены многими столетиями. Между ними были касситское правление, периоды самостоятельности и внешнего подчинения, соперничество с Ассирией и другими державами. Культурная преемственность делает эти эпохи сопоставимыми, но не отменяет различий между их институтами. Особенно осторожно следует переносить сведения о поздних храмах и хозяйственных домах на старовавилонское общество [7], [8].

В этой длительной истории существенно расхождение двух времён. Государство может потерпеть поражение за несколько лет, тогда как язык учёности, способы записи, ритуалы и профессиональные навыки продолжают воспроизводиться. Поэтому окончание самостоятельного царства не означает мгновенной гибели общественного мира. Культурное ядро следует искать также в местах передачи знания, а не только в резиденции победившего правителя.

Объединение городов и пределы царской власти

Вавилон возвысился в среде уже существовавших городов, храмов и царских домов. Хаммурапи, правление которого по принятой средней хронологии относят к 1792–1750 годам до н. э., расширял власть посредством союзов и войн. Подчинение Ларсы в 1763 году до н. э. означало устранение сильного соперника — Рим-Сина — и включение его владений в более обширное царство. Политическое объединение складывалось из перераспределения власти между действовавшими центрами, а не из создания общественной жизни на прежде пустом месте [9].

Для понимания такой перемены следует разделить судьбу царского дома и судьбу подчинённого города. Устранение прежнего государя меняет того, кто распоряжается верховным принуждением и предъявляет требования к территории. Оно ещё не объясняет, как победитель получит сведения о земле, обязательствах и доступных людях. Эти сведения заключены в местных записях и навыках, в отношениях между управляющими и хозяйствами. Поэтому завоевание ставит перед властью следующую задачу: связать собственное распоряжение с учреждениями, способными придать ему исполнимую форму. Это аналитическое различение помогает читать источники, но не даёт права заранее считать каждое местное учреждение сохранённым.

При сыне Хаммурапи Самсу-илуне зависимость южных городов вновь оказалась предметом борьбы. Рим-Анум, правивший Уруком приблизительно в 1741–1739 годах до н. э., выступил против вавилонского царя и на короткое время добился самостоятельности. От его правления сохранился архив учреждения, ведавшего военнопленными [10]. Перед нами сопротивление, которое обрело собственную царскую власть и административную деятельность; его нельзя объяснить одной сменой имени в вавилонском династическом перечне.

Из этого примера не следует, что все города восставали по одной причине или что сохранившиеся записи выражают интересы всего населения. Они позволяют поставить более определённый вопрос: кто принимает решение о подчинении, кто управляет людьми и что остаётся от этих отношений после подавления сопротивления? Писец, распорядитель и зависимый работник участвуют в перемене по-разному. Для одного она может означать смену адресата отчёта, для другого — утрату власти, для третьего — новое принуждение. Понятие единого царства приобретает историческое содержание лишь тогда, когда эти несовпадающие последствия становятся различимыми.

Конец первой вавилонской династии связывают с хеттским походом на Вавилон, традиционно датируемым 1595 годом до н. э. в средней хронологии. Для переходного времени существуют и другие абсолютные датировки; сам процесс утверждения касситской власти документирован неполно. Поэтому появление касситов в источниках XVIII века до н. э. нельзя превращать в дату уже состоявшегося захвата ими Вавилонского царства. Между ранним присутствием группы, военным столкновением и установлением новой династии необходимо сохранять различие [9], [11].

Касситские цари и наследуемый порядок

Касситские правители середины II тысячелетия до н. э. использовали вавилонские формы царского изображения и надписи. Их включение в местную традицию видно не только по общему сходству символов, но и по документам, в которых царская власть закрепляла конкретные решения. При этом культурное усвоение не означает исчезновения интересов новой династии: унаследованный способ подтверждать право мог обслуживать новое распределение преимуществ [8].

Таков каменный документ о пожаловании земли царём Мели-Шипаком Хасарду, сыну Суме, относящийся к XII веку до н. э. Земля находилась у Царского канала; в записи названы семь высоких должностных лиц, присутствовавших при оформлении пожалования. Надпись сопровождалась божественными символами и защитными проклятиями против нарушителей её содержания. Памятник, известный как кудурру BM 90829, соединяет царское решение, удостоверение должностными лицами и сакральную охрану права [12].

На этом примере виден механизм преемственности, который выражение «победители усвоили высокую культуру» оставляет нераскрытым. Новая власть действует через узнаваемую процедуру: пожалование получает письменную форму, свидетелей и религиозное обоснование. Но результат процедуры вполне конкретен — право закрепляется за названным получателем. Следовательно, сохранение языка законности совместимо с изменением круга тех, кому законность обеспечивает преимущество. По одному пожалованию нельзя восстановить весь строй землевладения или доказать, что вся земля принадлежала царю; документ показывает отдельное действие внутри этого строя.

Касситский порядок также не был защищён от военного разрыва. В XII веке до н. э. эламские походы сопровождались разграблением Вавилона и вывозом культовой статуи Мардука. Её возвращение связывают с Навуходоносором I, правителем следующего исторического периода; его следует отличать от Навуходоносора II, царя VI века до н. э. [8]. Возвращение святыни позволяло представить новую власть как восстановительницу нарушенного порядка. Так преемственность могла становиться программой действий после разрушения: требовалось возвращать предметы культа и заново утверждать отношения, которые они поддерживали.

Это не доказывает непрерывности каждого учреждения на протяжении столетий. Более точный вывод состоит в том, что городской и храмовый порядок оставался предметом политической борьбы и восстановления. Его ценность признавалась в действиях тех, кто искал законное место в изменившемся обществе. Чтобы понять, на чём держалась такая ценность, необходимо обратиться к земле, воде, обязательствам и людям, обеспечивавшим повседневную жизнь города.

Вода, земля и обязательства

Южномесопотамский город нельзя понять вне его сельской округи. Население требовало продовольствия, а земледелие зависело от водных сооружений, труда и согласования действий. Канал связывал хозяйства, но одновременно создавал предмет спора: кому принадлежит вода, кто отвечает за поддержание сооружения, кто несёт ущерб при нарушении установленного порядка? Здесь природное условие превращалось в общественное отношение.

Из зависимости от орошения не следует существование единого всевластного учреждения, распоряжавшегося всей землёй во все периоды. Дворец, храм, семейное хозяйство и различные формы владения взаимодействовали и соперничали. Для нашей темы важнее устройство этих связей: кто мог требовать работу или продукт, на каком основании и через каких посредников. Само слово «централизация» ещё не отвечает на эти вопросы.

Собственность здесь следует раскрывать через конкретные правомочия. Кто обрабатывает участок, кто получает часть урожая, кто вправе передать землю другому и какие обязанности связаны с владением? Ответы могут указывать на разных людей. Поэтому получение дохода с участка ещё не означает свободы продать его, а работа на чужой земле сама по себе не устанавливает личного статуса земледельца. Для объяснения зависимости необходимо выяснить не только, у кого находится имущество, но и какие решения остаются за его пользователем.

Законы Хаммурапи различают имущество, связанное со служебными обязанностями, и приобретённое имущество того же человека. В §§ 36–38 ограничиваются продажа и передача определённых служебных полей, садов и домов; § 39 допускает распоряжение купленными полем, садом и домом — их передачу жене, дочери либо в обеспечение долга [13, §§ 36–39]. Такое различение препятствует двум упрощениям: будто вся земля представляла собой свободно отчуждаемую частную собственность или будто частное распоряжение вообще отсутствовало.

В пределах этой нормы удержание участка за службой можно понимать как защиту материальной основы обязанности. Но защита обязанности и защита свободы владельца — разные результаты. Запрет отчуждения способен удерживать хозяйственный ресурс за определённой функцией и одновременно ограничивать выбор семьи. Чтобы установить последствия такого ограничения, требуются документы о конкретном владении; одной царской формулы для этого недостаточно. Уже на уровне правового замысла видно, что порядок распределял не только вещи, но и возможности действовать с ними.

Показателен казус о небрежном содержании плотины в Законах Хаммурапи. Параграфы 53–56 связывают причинённый другим хозяйствам ущерб с ответственностью владельца участка. Этот текст показывает, что вода осмыслялась как предмет правового обязательства. Вместе с тем он является нормативным свидетельством: из формулировки наказания нельзя вывести, как часто оно применялось и всегда ли потерпевший получал возмещение [13, §§ 53–56].

Таким образом, хозяйственная необходимость сама по себе не диктует единственную форму государства. Между необходимостью и институтом находятся признанные права, способы учёта, возможности принуждения и представления о справедливости. В этой промежуточной области культурный код приобретает практическую силу. Он определяет, какое требование считается законным и чьё нарушение признаётся общественно значимым.

Обратное воздействие столь же важно. Если повинность систематически превышает возможности хозяйства, провозглашённая защита порядка начинает переживаться как несправедливость. Сохранение прежних слов ещё не означает сохранения прежнего доверия. Для исторической модели это принципиальная поправка: культурный смысл действует через отношения людей, а потому может изменяться под давлением собственного институционального воплощения.

Пленение служилого человека и сохранение хозяйства

Различие между служебным и приобретённым имуществом, уже отмеченное выше, получает практический смысл при исчезновении человека, который должен нести службу. В Законах Хаммурапи несколько соседних положений рассматривают пленение, возвращение, положение сына и оплату освобождения. Разбор этих казусов позволяет точнее понять, что защищает царский порядок: отдельного исполнителя, его семью или непрерывность самой обязанности. Ответ не сводится к одному из трёх вариантов. В тексте они соединены так, что забота о человеке одновременно поддерживает воспроизводство службы [14, §§ 27–32].

По § 27 поле и сад попавшего в плен служилого человека могут быть переданы другому, однако после возвращения прежнего держателя их надлежит вернуть. Значение имеет не только факт владения в момент разбирательства, но и причина, по которой один человек перестал пользоваться хозяйством. Пленение на царской службе не приравнивается к свободному отказу от своего места. Власть получает возможность временно обеспечить продолжение работы, не объявляя этим окончательно утраченным притязание отсутствующего. Из нормы нельзя узнать, насколько легко вернувшийся доказывал своё положение, но само различение случаев выражено определённо.

Здесь возникает конфликт между двумя способами обосновать владение. Новый держатель может ссылаться на полученное назначение и на фактически проделанную работу; вернувшийся — на прежнее основание и вынужденность отсутствия. Правовой образец не устраняет конфликт объявлением обоих требований одинаковыми. Он задаёт преимущество одного из них при указанном условии. Следовательно, порядок хозяйственного пользования не исчерпывается видимой занятостью земли: необходима память о том, почему и на какой срок она оказалась у нынешнего держателя.

Следующий казус допускает передачу поля и сада сыну пленника, если тот способен принять обязанность отца. Здесь семейная преемственность получает условие пригодности к действию. Одного происхождения недостаточно: требуется возможность выполнять связанное с хозяйством поручение. Перед нами не полный закон о наследовании всех видов имущества. Норма рассматривает особое соединение семейного положения со служебным отношением, поэтому переносить её на любую передачу земли от отца к сыну было бы неправомерно [14, § 28].

Если сын ещё мал, матери передаётся треть поля и сада для его воспитания. Такой порядок делает содержание ребёнка частью сохранения будущего исполнителя. Женщина получает определённую хозяйственную возможность, хотя сам текст связывает её назначение с заботой о сыне. В этом случае защита семьи и интерес службы не противостоят друг другу как взаимоисключающие мотивы. Одна и та же мера способна облегчать текущую нужду и поддерживать ожидаемое продолжение обязанности. Но её нельзя превращать во всеобщее обеспечение детей: в параграфе названы конкретное положение и конкретная доля [14, § 29].

Сравнение с §§ 30–31 показывает, почему причина отсутствия существенна. Там рассматриваются оставление хозяйства, его переход к другому исполнителю и разные сроки пользования. После трёх лет возвращение не влечёт того же восстановления, которое предусмотрено для более краткого отсутствия. В старых переводах детали оставления переданы неодинаково; для нашего вывода достаточно устойчивого различия: царский сборник не назначает один результат любому человеку, который прежде владел полем и затем вернулся. Нужно различить вынужденное пленение и другие обстоятельства прекращения участия [14, §§ 30–31].

Время здесь не служит только датой события. Оно меняет положение сторон: длительное отсутствие позволяет признать продолжение за тем, кто фактически выполнял обязанность. Поэтому правовая память не равна бесконечному сохранению любого первоначального требования. Она должна связывать прежнее основание с последующим поведением и с устойчивостью действующего хозяйства. Отсюда возникает работа различения, которую не заменяет одно слово «собственность». Один и тот же участок участвует в отношениях службы, содержания семьи и долговременного пользования.

Параграф 32 обращается уже к средствам возвращения пленника. Торговец, выкупивший его в чужой стране, доставляет человека обратно; возмещение следует сначала искать в его собственном доме. Если таких средств нет, обязанность переходит к храму его города, а при недостатке храмовых средств — к дворцу. Это последовательность разных источников платежа, а не утверждение, что всякое освобождение всегда оплачивалось царём. В нормативном образце личное хозяйство, местное учреждение и верховная власть образуют несколько уровней поддержки [14, § 32].

При этом поле, сад и дом не должны быть отданы за освобождение. Запрет обнаруживает дальнюю сторону заботы о возвращении: если выкуп исчерпает хозяйственную основу службы, человек окажется дома, но утратит возможность вновь занять прежнее место. Норма поэтому ограничивает допустимый способ расчёта даже ради важной цели. Она соединяет непосредственное спасение с сохранением будущего существования. Здесь особенно ясно, почему защита человека может одновременно быть защитой устройства, в котором он нужен как исполнитель определённой обязанности.

Такую последовательность нельзя без оговорок назвать современным страхованием. Мы не видим в этом параграфе общего фонда, регулярных взносов всех участников, правил проверки каждого требования или статистики выкупов. Однако различие с современным учреждением не делает древнюю норму бессодержательной. Текст показывает признанную возможность распределить тяжесть исключительного события между несколькими уровнями хозяйственной организации. Для истории общественного порядка существенно само требование не оставлять весь расход за тем, кто уже потерпел ущерб на службе.

Соседний § 34 рассматривает злоупотребление начальника по отношению к служилому человеку, включая присвоение царского дара. Защита здесь направлена не только против внешнего врага, но и против того, через кого должна осуществляться сама служба. Верховная власть заинтересована ограничить частное присвоение зависимых людей и их средств посредником. Это не означает равного положения начальника и подчинённого или существования независимого контроля над царём. Но норма позволяет увидеть внутреннее различие между установленной обязанностью и выгодой должностного лица, которое пользуется возможностью принуждать [14, § 34].

Человеческая цена этого порядка остаётся двойственной. Служилое положение даёт основания для защиты, которых нельзя автоматически приписать любому жителю; оно же ограничивает свободное распоряжение жизнью и средствами. Защищённость внутри определённой роли не равнозначна признанию универсальной свободы. Вместе с тем зависимый человек не является в каждой ситуации совершенно бесправным объектом. Исторический анализ выигрывает от сохранения этого промежуточного положения: можно исследовать конкретные притязания и способы их ограничения, не объявляя заранее весь строй либо произволом, либо справедливостью.

Дворец, храм и семейное хозяйство

Дворец и храм выступали центрами власти и распределения ресурсов. Но их отношения нельзя свести ни к постоянному слиянию, ни к неизменной борьбе светского и духовного начал. Современное разделение этих сфер не вполне соответствует древнему устройству. Царское покровительство культу имело политическое значение, а хозяйственные возможности храма влияли на положение его служителей.