Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1

Образ семени и плода помогает увидеть связь принятого основания с дальнейшим действием. Если воспитание учит считать достоинством неограниченное господство, это влияет на оценку успеха. Если справедливость измеряется одним преимуществом своей группы, чужая потеря легко оказывается вне суждения. Нравственный выбор в начале имеет последствия, поскольку становится привычкой, правилом и предметом передачи.

Однако такую связь нельзя превращать в закон, по которому всё будущее уже содержится в первоначальном культурном решении. Между принятым основанием и последующим исходом действуют другие люди, обстоятельства, ошибки и возможность обращения. Сам христианский призыв к покаянию предполагает, что человек не навсегда тождественен своему прежнему поступку. Иначе обращение означало бы только исполнение уже готового сценария.

Евангельский образ узнавания по плодам направляет внимание к действию и его результату. Он не предоставляет исследователю права без проверки выводить всякую позднейшую катастрофу из одного древнего символа. Чтобы установить историческую связь, нужно показать передачу представления, его включение в правило и последствия исполнения. Богословская серьёзность начала не отменяет этой работы [1, Мф. 7:16–20].

Поэтому выражение «духовная причинность» здесь обозначает значимость смысла и свободного нравственного действия, а не механизм предсказания политического конца. Историческое объяснение должно назвать промежуточные отношения. Когда закон исполняет обученный судья, когда приказ передаёт признанный посредник, когда ребёнок усваивает образец поведения, влияние основания получает определённый путь. Без такого пути остаётся лишь образное сопоставление.

Есть и обратное движение. Человек может обнаружить, что принятые правила приводят к результату, несовместимому с провозглашённым благом. Тогда возникает возможность пересмотра толкования или сопротивления присвоенному авторитету. Не всякое изменение является покаянием и не всякая верность прошлому — добродетелью. Нравственный смысл определяется тем, к чему обращается воля и как меняется отношение к другому.

Свобода и устойчивость характера

Прежде чем говорить об обращении целого сообщества, нужно удержать меру самого понятия свободы. Оно не означает отсутствия причин, памяти, характера и внешних препятствий. Признать влияние воспитания — ещё не значит признать неизбежным каждый поступок воспитанного человека. И наоборот: ссылка на свободное решение не объясняет, почему именно это решение стало возможным, получило поддержку или встретило сопротивление. Безусловная ответственность в философском рассуждении и доступные возможности в определённой исторической ситуации относятся к разным вопросам.

Лев Лопатин в работе «Вопрос о свободе воли» связывает свободу с возможностью внутренне изменить сложившийся характер. В разделе о нравственной свободе личности он возражает против представления о характере как абсолютно неизменном законе. Такое изменение, по его рассуждению, не равнозначно произвольному выбору в любую секунду: оно требует внутренней работы и условий осуществления. Существенна способность человека пересмотреть отношение к собственным влечениям и целям, а не просто выбрать средство для уже заданной цели [2, раздел II].

Здесь принимается философская позиция о деятельной личности, а не установленный исторической статистикой закон. Из рассуждения Лопатина нельзя вывести, что народ действует как одна душа, что любое общество непременно переживает один и тот же нравственный перелом или что известен срок такого перелома. Приложение к общественной истории требует промежуточных звеньев. Кто изменил решение? Каким образом это изменение стало доступно другим? Что в правилах сотрудничества позволило закрепить его, а что свело на нет? Без этих вопросов слово «духовный» могло бы только скрыть отсутствие причинного разбора.

Сильное возражение состоит в том, что и пересмотр характера можно объяснить новыми обстоятельствами, опытом и влиянием других людей. Сторонник причинной обусловленности не обязан отрицать ни перемену, ни действие довода. Поэтому было бы неточно свести всякий детерминизм к фатализму, при котором результат якобы наступит независимо от поступков. Настоящая книга не решает всю метафизическую проблему свободы средствами исторического описания. Духовная обусловленность означает здесь влияние веры и нравственных оснований на выбор, но не предрешённость исхода. Историческое объяснение должно показать это влияние через конкретные действия людей.

Культурный код в таком рассуждении даёт человеку язык, на котором возможно выразить согласие и несогласие. Но он содержит не только готовые ответы. Требование верности может столкнуться с требованием правды; обязанность перед близким — с обязанностью перед общиной; признание авторитета — с опытом несправедливого решения. Эти противоречия позволяют участнику оспаривать действие, не выходя мгновенно за пределы всей традиции. Поэтому изменение нельзя всегда объяснять вторжением чуждой культуры, а устойчивость — отсутствием выбора. Иногда верность признанной норме требует изменить привычную практику её исполнения.

В главе 7 это затруднение будет рассмотрено через «Апологию» и «Критона» Платона. Здесь достаточно обозначить различие вопросов. В «Апологии» Сократ отказывается принять прекращение философского исследования как условие освобождения; в «Критоне» проверяет, допустимо ли отвечать на несправедливость приговора побегом [3, 29d–30b], [4, 49a–50c]. Это два решения платоновского персонажа, а не свидетельство об одинаковом поведении всех афинян. Их подробное сопоставление останется в философской главе.

Для пролога существенно, что ответственность не исчерпывается выбором между послушанием и неповиновением. Нужно различить содержание требования, полномочие требующего и допустимость собственного ответа. Сомнение в справедливости приказа ещё не обосновывает любого способа сопротивления. Признание обязательства перед общим порядком, в свою очередь, оставляет открытым вопрос, вправе ли определённое лицо требовать именно этого действия. Такое различение позволяет оценивать конфликт без заранее готового оправдания одной из сторон. Это способ постановки вопроса в нашей книге, а не приписываемая Платону законченная теория учреждения.

Из него следует и требование к оценке самого порядка: способен ли он рассмотреть возражение как довод о правоте, а не только как отказ подчиниться? Ответственность участника не снимает ответственности тех, кто принимает и исполняет решение. Даже нравственно обоснованное согласие понести ущерб не превращает причинённый ущерб в справедливый. Поэтому личное решение и общественное исправление предстоит прослеживать раздельно: первое может обнаружить противоречие, второе требует изменить способ его разрешения. Между ними возможны и продолжение, и разрыв.

Покаяние и открытость будущего

Книга Ионы представляет Ниневию перед угрозой гибели и связывает избавление с обращением жителей от злого пути и насилия. Внутри библейского повествования важен не только пост как внешний знак, но изменение действия. Этот смысл противостоит фаталистическому прочтению, согласно которому один раз вынесенный приговор делает последующее поведение безразличным [1, Ион. 3:5–10].

Из повествования не следует универсальная историческая формула, позволяющая по судьбе каждого города точно определить, было ли его покаяние искренним. Исследователь не обладает таким доступом к человеческому сердцу. В книге этот образ имеет богословскую функцию: утверждает значимость ответа и невозможность заменить нравственное обращение ссылкой на внешнюю принадлежность.

Общественное покаяние также не сводится к одному чувству, которое можно приписать всему населению. Оно предполагает изменение поступков, отношений и способов признания ответственности. Разные люди могут участвовать неодинаково; публичное заявление может остаться без продолжения. Если рассматривается историческое преобразование, нужно установить, какие именно правила и практики изменились.

Обращение личности и преобразование учреждения не совпадают по времени и способу. Человек может изменить отношение к зависимому от него участнику, сохранив должность и прежние полномочия; но его преемник не обязан продолжить этот выбор. Если перемена остаётся только личным исключением, она уязвима. Для более длительного результата нужны способы помнить обязательство, передавать полномочие и обращаться против нарушения. Это уже общественная работа: она может опираться на прежнюю норму, уточнить её применение или потребовать нового правила. Нравственный поворот не отменяет такой работы.

Обратная связь действует и в другом направлении. Изменённое правило способно уменьшить цену честного действия или, напротив, поставить человека перед выбором между совестью и сохранением места. Оно не производит добродетель автоматически, но меняет условия её проявления. Здесь нужно различать намерение автора правила, поведение исполнителя и действительный результат для зависимого участника. У каждого могут быть свои возможности и своё незнание. Поэтому выражение «общество выбрало» допустимо лишь как сокращение после объяснения, чьё решение стало общим и каким образом остальные оказались им связаны.

Открытость будущего не обещает немедленного успеха достойного поступка. Действие может открыть возможность другому, стать образцом или выявить прежде незамеченное препятствие. Какой исход осуществился, нужно устанавливать по свидетельствам; вера в возможность обращения не заменяет проверки.

Так сохраняется различие между надеждой и прогнозом. Надежда на обращение не зависит от возможности вычислить его дату. Прогноз требует сведений о силах, условиях и вероятных действиях. Смешение этих задач порождает ложную уверенность: современный конфликт объявляют окончательным исполнением древнего образа, хотя связь построена на внешнем сходстве.

В настоящем исследовании открытость будущего означает сохранение нескольких возможных исходов там, где источники показывают борьбу и выбор. Знание о том, что государство впоследствии погибло, не даёт права приписать каждому его решению с самого начала единственную функцию подготовки гибели. Исторические люди действовали, не располагая нашим знанием конца.

Вавилон как город и как образ

В библейском рассказе о строительстве города и башни соединены общий язык, совместная техническая возможность и стремление утвердить собственное имя. Согласованность действия оказывается недостаточной мерой его правоты. В богословском прочтении книги этот образ позволяет поставить вопрос о единстве, которое человек стремится сделать самодовлеющим [1, Быт. 11:1–9].

Здесь важно не объявить всякое строительство или всякое объединение злом. Люди нуждаются в совместном труде и понятной речи. Предмет критики — превращение собственного могущества в окончательное основание, не допускающее иного требования. Власть над материалом и организация множества людей способны стать способом служения общему благу, а могут поддерживать стремление к господству.

Различие исторических форм особенно важно, когда речь заходит об общем языке. В образе Вавилона совместная речь и совместное дело связаны; однако из способности понимать распоряжение ещё не следует согласие с его целью. Для общественного действия нужны и средства согласования, и ответ на вопрос, почему требование должно быть исполнено. Понятное требование может восприниматься как несправедливое, а признанная обязанность — толковаться участниками по-разному. Это различие между пониманием, признанием и исполнением предохранит нас от мысли, будто единый культурный словарь сам по себе создаёт единую волю.

Передача знания тоже предполагает возможность нового суждения. Ученик воспроизводит образец, но может заметить несоответствие между правилом и результатом. Подчинённый овладевает языком власти и получает средство предъявить ей её же требование. Чужая община осваивает средство письма, не принимая вместе с ним все цели прежнего пользователя. Это возможные механизмы, а не утверждение, что всякое обучение непременно приводит к освобождению. В последующих главах нужно различать случаи, когда передача действительно расширила способность действовать, и случаи, когда она прежде всего воспроизводила зависимость.

Но исторический Вавилон не исчерпывается богословской функцией имени. Это город и культурная среда, чья история восстанавливается по определённым памятникам, документам и материальным следам. Образ из Писания не сообщает автоматически содержание каждого хозяйственного договора. Административная табличка, в свою очередь, не содержит полного ответа на богословский вопрос о человеческой гордыне.

Различие позволяет удержать оба предмета. В исторических главах рассматриваются формы зависимости, закон, обучение и способы передачи. В богословском горизонте ставится вопрос об основании, которому приписано высшее значение. Их сопоставление должно быть явным: отдельная практика может обсуждаться как пример присвоения безусловной власти лишь после того, как установлено её содержание.

Тот же принцип относится к дальнейшей символической жизни имени. Поздняя община может назвать Вавилоном чужую столицу или порядок, который она осуждает. Это свидетельство о языке её самоопределения. Оно не устанавливает прямой исторической преемственности всех названных обществ от одного древнего учения. Родство образа и цепочка передачи являются разными отношениями.

Язычество и различие древних миров

В христианском словоупотреблении язычество обозначает религиозный мир вне признания библейского Бога, связанный с множественностью культов и образов божественного. Но для исторической работы это слишком широкое определение, чтобы объяснить конкретное учреждение. Вавилонское святилище, греческий полисный культ и философское рассуждение о первоначале различаются по устройству, предмету и способу обоснования.

Поэтому богословская общность оценки не снимает исторических различий. Один и тот же человек мог участвовать в публичном культе, сомневаться в отдельном мифе и искать разумное основание добродетели. Религиозное самопонимание правителя не было полным описанием внутренней жизни подданных. Термин «язычество» помогает обозначить перспективу суждения, но не заменяет исследования каждого случая.

В богословской перспективе книги идолопоклонство означает нарушение должного отношения к Богу, в том числе возведение сотворённого и временного в положение безусловного. Из этого возникает вопрос о власти, которая приписывает себе право быть окончательной мерой добра. Но такой вопрос должен быть обращён и к собственной среде читателя, а не служить способом заранее исключить чужого человека из нравственного рассмотрения.

Апостасия понимается как отступление от Бога и истины в христианском горизонте. Это оценочное богословское понятие. Оно не является исторической единицей измерения, с помощью которой можно сравнить объём налогов, военную устойчивость или точность астрономии. Связь отступления с определённым общественным действием должна быть раскрыта в том месте, где такое суждение предлагается.

Слово «антисистема», если оно используется для оценки порядка, также требует названного предмета. Чему этот порядок противостоит? Через какое правило это проявляется? Кто принимает решение и кого затрагивает его последствие? Без ответа термин превращается в общее осуждение, которое ничего не объясняет. Он не даёт основания приписывать одинаковую нравственную характеристику всем людям одной культурной принадлежности.

Человек и происхождение

Библейские родословия имеют собственное место в повествовании о человечестве. Но их нельзя превращать в биологическую схему духовной ценности современных народов. Культурная передача осуществляется через язык, воспитание, общение и деятельность. Принадлежность по происхождению не сообщает исследователю готового знания о вере, свободе и нравственном выборе конкретного человека.

В рассказе о Ное проклятие названо применительно к Ханаану. Из этого текста не следует право распространить рабский статус на всех потомков Хама или вывести из него неизменный общественный характер целых современных групп. Тем более он не позволяет объяснить конкретное устройство древнего государства без исследования его истории [1, Быт. 9:24–27].

Для христианской перспективы значима общность человеческой ответственности перед Богом. Она препятствует самоуверенному делению мира на тех, кому добро принадлежит по происхождению, и тех, для кого обращение будто бы невозможно. Внешняя принадлежность не отменяет необходимости личного ответа. Историческая оценка также относится к установленному действию и институту, а не к предполагаемой наследственной духовной сущности.

Это не означает отсутствия культурных различий. Они могут быть глубокими, длительными и общественно действенными. Но именно потому их следует объяснять через способы воспроизводства. Иначе слово «код» перестаёт обозначать историческую передачу и превращается в название судьбы, от которой человек не способен отступить. Такое употребление противоречило бы и задаче исследования, и значению покаяния.

Единство и цена подчинения

Теперь можно вернуться к вопросу, который возникает прежде всякой оценки империи: зачем людям вообще нужен порядок, выходящий за пределы ближайшей общины? Ответ, начинающийся с опасности раздробления, нельзя отвергать как одно оправдание господства. Если соседние силы не способны поддерживать договорённость, каждое столкновение может разрушать путь, обмен или совместное пользование ресурсом. Нужда в защите бывает действительной, а не только выдуманной правителем. Более широкий порядок обещает снизить неопределённость, соединить ресурсы и сделать возможным дело, для которого недостаточно местных средств.

Это сильный довод в пользу объединения, но он ещё не доказывает необходимости единственной формы власти. Между отдельной общиной и неограниченным центром возможны разные отношения: соглашение, союз, подчинение с сохранением местных прав, управление через посредников. Их историческую действенность нельзя установить одним предпочтением единства. Нужно выяснить, кто гарантирует обязательство, кто разрешает спор и какой ценой поддерживается безопасность. Военная победа отвечает лишь на часть вопроса: победитель ещё должен добиться исполнения распоряжений там, где его войско не находится постоянно.

В этом месте и возникает переход от завоевания к управлению. Центру нужны сведения о людях и ресурсах; местным участникам — понятные условия требований и возможность продолжать жизнь. Посредник может сделать их отношения устойчивее, переводя общее распоряжение на язык местной практики. Он же способен использовать несовпадение сведений в собственную пользу. Поэтому управление включает не только передачу приказа вниз, но и возвращение сведений наверх, проверку отчёта, исправление требования. Персидские документальные разборы в третьей главе позволят рассмотреть эту связь на определённых участниках и действиях, не распространяя устройство одного места на всю державу.

Результат объединения следует оценивать с обеих сторон. Обеспеченный путь и более устойчивое снабжение могут создавать реальную пользу; сбор содержания, перемещение людей и военное принуждение могут возлагать новые издержки. Само наличие аппарата не доказывает, что польза превышала нагрузку, тем более для всех групп. У центра и местной общины могут различаться и представление об успехе, и доступ к сведениям о нём. Если неудача объясняется только неповиновением низших, власть теряет возможность увидеть собственную ошибку. Тогда средство сохранения единства становится источником нового конфликта.

Но и раздробленность не имеет одного неизменного результата. Несколько центров могут воевать и разрушать связи; могут соперничать за людей, обучение и признание; могут сохранять культурную общность без единого распорядителя. Греческий материал важен именно потому, что заставляет исследовать это сочетание. Полисная самостоятельность не должна заранее считаться ни совершенной свободой, ни одной неспособностью к порядку. Соперничество способно поддерживать поиск и одновременно истощать участников. Требуется объяснить, какие связи переживали столкновение и почему они не исчезали вместе с политическим согласием.

Следовательно, империя не может служить универсальным ответом на проблему культуры, как и малый масштаб сам по себе не обеспечивает справедливости. Общее учреждение бывает условием сохранения знания; знание бывает силой, продолжающей действие после распада учреждения. Для нашей темы существенна эта несовпадающая длительность. Через неё видно, что порядок держится не одной волей центра и не одним внутренним свойством народа. В нём встречаются способы передачи, интересы, материальные возможности и решения, способные изменить направление связи. Богословский вопрос о пределе земной власти не отменяет выяснения её действительных функций.

Четыре царства и предел земной силы

Вторая глава книги Даниила представляет царства в образе истукана из разных материалов. Его величие и прочность оказываются конечными. Богословский смысл этого сопоставления в перспективе книги состоит в ограниченности земной силы, претендующей на окончательное господство. Общая мощь не делает её основание вечным [1, Дан. 2:31–45].

Последовательность Вавилон — Мидо-Персия — греческая держава — Рим используется здесь как традиционная христианская рамка прочтения четырёх царств [5, толкование Дан. 2:39–43]. Она помогает поставить вопрос о преемственности власти и её пределе. Но рамка толкования и историческая классификация не тождественны. В частности, историческое исследование разграничивает мидийские и ахеменидские сюжеты, а греческий мир не считается единым государством на всём протяжении его существования.

Золото, серебро, медь и железо не переводятся в числовую шкалу культурного достоинства. Из последовательности материалов нельзя вывести, будто каждый последующий народ меньше способен к справедливости или что всякое его произведение духовно ниже прежнего. Символ обращён к судьбе господства; сравнительный исторический вывод требует исследования определённой сферы и критерия.

Образ единого истукана позволяет авторскому прочтению увидеть общую проблему в разных формах власти: чем становится порядок, когда приписывает собственной силе безусловное значение? Но общий вопрос не доказывает одинакового учреждения. Вавилонское долговое отношение, персидское административное посредничество и греческая гражданская община не превращаются в одну систему лишь потому, что обсуждаются в едином богословском горизонте.

В седьмой главе Даниила царства предстают уже в образах зверей, а их власть оказывается перед судом. Толкование внутри самого повествования соотносит четырёх зверей с четырьмя царями. Для настоящего рассуждения важно изменение способа изображения: величественная составная фигура второй главы и сила, пожирающая и попирающая в седьмой, позволяют увидеть господство с разных сторон [1, Дан. 7:3–7, 9–18]. Это сопоставление образов, а не вывод о природной жестокости определённых народов.

Отсюда возникает вопрос о цене порядка для тех, кто испытывает его действие. Власть может изображать себя хранительницей мира; подвластный ей участник может встретить изъятие, насилие и невозможность возражения. Ни официальный образ, ни выражение страдания по отдельности не дают полного устройства государства. Но их расхождение нельзя устранить, оставив только победный рассказ. В авторской перспективе библейский образ суда не позволяет считать успех последним критерием. В историческом исследовании это означает необходимость различать задачу власти, её средства и последствия для разных участников.

Так сохраняется содержание вопроса о четырёх царствах без превращения символа в готовую периодизацию всех общественных отношений. Нельзя распределить философию, хозяйство и повседневную жизнь по качествам металлов или зверей и считать работу завершённой. Один образ способен поставить перед несколькими обществами общий нравственный вопрос; ответ каждого общества обнаруживается в его собственной истории. Поэтому дальше потребуется движение от символического единства проблемы к различию конкретных механизмов.

Восьмая глава Даниила сама связывает овна с мидийскими и персидскими царями, а козла — с греческим царём и последующим разделением. Эти образы остаются предметом толкования. Они не освобождают от восстановления войн преемников Александра и меняющегося состава их владений. Число образов не следует превращать в утверждение, будто после 323 года до н. э. во всякий момент существовали ровно четыре устойчивых государства [1, Дан. 8:20–22].

Четвёртое царство в принятой рамке открывает римский вопрос,который рассматривается во втором томе. Здесь важно сохранить различие между универсальной претензией и фактическим охватом. Древнее господство не становилось властью над всеми человеческими обществами планеты. Его притязание на всеобщность и реальные пределы должны рассматриваться отдельно.