Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1

Столкновение миросистем. Мировая апостасийная миросистема. Том 1

Введение

Вопрос о порядке

Общество оставляет после себя не только разрушенные стены и перечни правителей. Оно оставляет способы судить о справедливости, учить ребёнка, признавать обязательство и различать знание и видимость знания. Некоторые из этих способов исчезают вместе с поддерживавшей их властью. Другие продолжают действовать в мире, где прежний центр уже подчинён чужому правителю. История этого несовпадения позволяет понять, каким образом культурное наследие становится общественной силой.

Почему общества создают разные формы общего порядка и каким образом эти формы сохраняются, изменяются и сталкиваются? Главный вопрос книги состоит в том, как религиозные и культурные представления о мире и человеке закрепляются в отношениях власти, хозяйства, воспитания и межобщественного взаимодействия — и как сами меняются под воздействием этих отношений. Этот вопрос требует движения между смыслом и действием. Недостаточно установить, что общество почитало справедливость: нужно выяснить, кому оно предоставляло право требовать справедливого решения. Недостаточно назвать идеал мудрости: следует увидеть, кто получал образование и какими средствами поддерживалась работа мысли.

Культурное ядро занимает исходное место в объяснении, потому что люди действуют внутри представлений о должном, возможном и заслуживающем признания. Однако исходное место вопроса не является заранее данным ответом. Земля, вода, дорога, войско и устройство управления способны ограничивать намерения и изменять способы истолкования нормы. Поэтому связь культуры и господства исследуется через конкретных носителей, учреждения и решения.

Под миросистемой здесь понимается исторически сложившееся пространство устойчивых связей и зависимостей, в котором положение одних участников влияет на возможности других. Для древности речь идёт об исследуемом мире взаимодействия, а не о всей планете и не об обязательном наличии капиталистического хозяйства. Граница такой системы определяется действующими отношениями, а не одним цветом на политической карте.

Предметом исследования становится связь между образом человека и устройством его совместной жизни. Нас интересует, какого участника воспитывает данный порядок: что он должен считать обязательным, кому вправе возражать, каким знанием может пользоваться и в каких отношениях способен действовать самостоятельно. Ответ не сводится к перечню идеальных качеств. Образ справедливого судьи, верного подданного или деятельного гражданина приобретает общественное значение только вместе с правилами назначения, доступа, подчинения и признания. При этом идеал позволяет как поддерживать сложившееся устройство, так и обнаруживать его несостоятельность.

Единицей сопоставления поэтому служит определённая связь, а не народ, которому приписывается один характер на все времена. Можно сравнивать способы удостоверить обязательство, подготовить носителя знания или обосновать власть над чужой общиной. Такое сопоставление не требует считать одинаковыми храм, царскую службу и гражданское собрание. Напротив, оно должно объяснить, почему сходная задача получила разные решения и какие последствия имело каждое из них. Отсюда возникает движение книги от разбора конкретного отношения к более широкому профилю миросистемы, а не от готового профиля к подбору подходящих иллюстраций.

Почему Вавилон, Персия и греческий мир

Вавилонский материал позволяет рассмотреть связь городского порядка, религиозного представления, хозяйственного обязательства и письма. Здесь особенно заметно, как общественное отношение получает форму, которую можно повторить, удостоверить и передать. Вопрос о долговечности выходит за пределы политической истории: обученный человек и сохранённый навык способны продолжать действие при смене династии.

Персидский материал вводит проблему власти над многообразием. Общий центр предъявляет требования неодинаковым местным средам и нуждается в их посредниках. Царское слово, административная запись и религиозная традиция участвуют в таком порядке по-разному. Их разграничение позволяет увидеть, где нравственный язык поддерживает власть, а где сохраняет возможность судить о её неправде.

Греческий мир ставит иной вопрос: как культурная общность существует при политическом соперничестве? Воспитание, философский довод, специальное знание и художественное произведение создают способы совместного понимания. Но общий язык не устраняет войны, а гражданское участие сосуществует с исключением. Эти внутренние отношения составляют предмет исследования наряду с достижениями мысли.

Эллинизм соединяет прежние вопросы в новом масштабе. Военное расширение меняет распределение ресурсов и возможностей; греческие формы входят в пространство царств и местных традиций; несколько центров поддерживают пересекающиеся сети. Культурное распространение может продолжаться после распада единой державы. Чтобы объяснить этот результат, нужно различить завоевание, управление и передачу.

Выбор этих комплексов не предполагает, что все общества обязаны пройти такой же путь. Они исторически связаны и дают материал для определённого вопроса. Последовательность изложения помогает проследить преобразование связей, но не превращается в лестницу народов, расставленных по духовному достоинству. Каждый комплекс имеет собственное содержание и собственные внутренние различия.

Исторические границы тома определены этим выбором. Начальные главы обращаются к более ранним месопотамским предпосылкам Вавилона; персидский раздел сосредоточен на Ахеменидах, а поздние свидетельства привлекаются лишь для оговорённых сопоставлений. Греческий материал включает условия возникновения полиса и развитие его культурных форм; эллинизм рассматривается как преобразование пространства связей, а не как простое продолжение единого греческого государства. Рим обозначает следующий вопрос серии. Библейский пролог относится к авторскому горизонту прочтения: он не увеличивает хронологический охват исторического исследования до полной истории человечества.

Объём внимания к этим мирам неодинаков. Греческий раздел подробнее прослеживает философский довод, доказательство и художественную форму; это соответствует задаче выяснить, что именно могло пережить породивший его политический строй. Из большего числа страниц не следует большее нравственное достоинство общества. Неравномерность свидетельств также препятствует простой симметрии: административная запись сообщает одно, сохранившийся трактат — другое. Книга не обещает исчерпывающей истории каждого региона или одинаково подробной картины жизни всех групп. Она должна всякий раз показывать, на каком материале строится данный вывод и к чему он относится.

Культурное ядро и общественная форма

Культурное ядро — это круг основополагающих смыслов и ценностей, через которые традиция понимает мир, человека и должный порядок. Культурный код обозначает способы распознавать, передавать и применять эти смыслы: символы, различения, образцы действия и правила истолкования. Код является исторически усваиваемой способностью. Он действует через воспитание и практику, а не через биологическое происхождение.

Социальная парадигма связывает представления о человеке с устройством обязанностей, власти, распределения и признания. Когда она названа глобальной, имеется в виду широкий системный охват и притязание на общезначимость в исследуемом мире. Это не означает фактического единообразия всех обществ. Цивилизационная матрица, в свою очередь, обозначает устойчивую конфигурацию смыслов, способов передачи, институтов и практик. Её устойчивость допускает изменение и внутренний спор.

Рабочая гипотеза книги соединяет эти понятия в последовательность вопросов. Какие основания признаются существенными? Как они усваиваются? Кто получает право действовать от их имени? Каким образом обязанности и преимущества распределяются между группами и территориями? Что меняется при конфликте, заимствовании и кризисе? На каждом переходе необходим собственный аргумент. Если смысл не удаётся связать с носителем, правилом или поступком, одного его присутствия в тексте недостаточно для объяснения общественного устройства.

Особенно важно различать центральность культуры, хозяйства и политической власти. Город может утратить самостоятельность и сохранить школу. Правитель может подчинить территорию, не получив одинакового признания всех её обитателей. Область, поставляющая ресурсы, может одновременно обладать авторитетным знанием. Поэтому «центр» и «периферия» употребляются применительно к определённой сфере связи; они не являются оценками человеческого достоинства.

Государство здесь обозначает организацию публичной власти с определёнными полномочиями и средствами принуждения; цивилизация — более длительный и широкий комплекс форм жизни, знания и передачи опыта. Поэтому граница государства не обязательно совпадает с границей культурной общности. Культура охватывает содержание и способы осмысленной деятельности; цивилизационное устройство включает также материальные и организационные условия её воспроизводства. Это рабочее разграничение помогает ставить вопросы, но не делит действительность на независимые этажи: обучению нужны время и содержание учителя, а содержание учителя само становится признанным обязательством внутри определённого порядка.

Говоря о хозяйстве древних обществ, следует различать производство, присвоение и распределение. Произведённый излишек ещё не сообщает, кто вправе им распоряжаться; передача ресурса ещё не означает свободного обмена; наличие богатства не доказывает капиталистического способа его использования. Налог, повинность, дар, плата и долговое обязательство создают разные отношения, хотя во всех случаях меняется доступ к благам. Поэтому общие слова о накоплении должны получать конкретное содержание в разбираемом случае. Иначе современный словарь незаметно подставит древнему участнику чужие цели и возможности.

Зависимость также не бывает только одной. Между распорядителем и непосредственным производителем может действовать посредник, подчинённый в одном отношении и влиятельный в другом. Промежуточное положение в сети условно можно назвать полупериферийным, если показаны обе стороны этой связи. Само название ничего не объясняет без ответа, какие ресурсы, полномочия или сведения проходят через данного участника. Точно так же культурный синтез требует назвать преобразованный элемент и результат его соединения с другим; соседство разных культов или заимствованных слов ещё не доказывает возникновения согласованного целого.

Как строится рассуждение

Книга сопоставляет разные виды свидетельств. Закон выражает установленную норму, но не даёт сам по себе полной картины её исполнения. Царская надпись показывает способ представить власть, а не все мысли подданных. Произведение искусства создаёт осмысленный образ, который нельзя читать как фотографию нравов. Философский текст требует восстановления довода, а научное положение — понимания метода его обоснования.

В хозяйственных и политических главах рассматривается механизм обязательства и управления; в философских — основания довода и сила возражения; в научных — доказательство, наблюдение и передача знания; в искусстве — форма произведения и участие зрителя.

Сходство образов ещё не устанавливает прямого происхождения. Для преемственности нужно назвать передаваемый элемент, носителя, время и канал. Даже при доказанном заимствовании функция может измениться. Чужое знание способно служить новому заказчику; старый символ — оправдывать иную власть; привычное учреждение — включаться в другое распределение прав. Передача представляет собой действие, а не перемещение неизменной сущности.

Сравнение должно допускать результат, неудобный для исходной гипотезы. Если сходный нравственный язык сопровождает противоположные решения, нужно искать различие условий, интересов и толкований. Если учреждение сохраняется при смене официальной символики, следует выяснить, что именно удерживает его действие. Если новая форма знания возникает в конфликте с признанным авторитетом, нельзя заранее представить её простым выражением культурного ядра. Во всех трёх случаях модель нуждается в уточнении. Называть всякое отклонение ещё одним проявлением кода означало бы лишить понятие проверяемого содержания.

При этом молчание источника не тождественно отсутствию явления. Документ, созданный для учёта выдач, может ничего не сообщать о согласии получателя; публичное восхваление правителя — о внутреннем споре общины. Но и пробел нельзя заполнять удобным предположением. Вывод должен сохранять меру: установленное действие, вероятный механизм и пока открытый вопрос отмечаются раздельно. Читатель вправе знать, где сравниваются два подтверждённых случая, а где предлагается направление объяснения, для которого свидетельств недостаточно.

Нравственная оценка также требует точности. Рост знания не оправдывает всякое средство его получения. Военная победа не доказывает правоты победителя. Сохранение нормы не означает её справедливого исполнения, а расширение обмена — равного доступа к преимуществам. Подобные различения позволяют говорить о противоречии предметно: устанавливать, какие возможности выросли и кто понёс издержки.

Конкурирующие объяснения

Культурный подход становится содержательным лишь тогда, когда выдерживает встречу с объяснениями, которые обходятся без его главного предположения. Одно из них начинает с ресурсов и условий их воспроизводства. Доступ к воде и земле, трудность перевозки, пределы снабжения способны сделать одни решения осуществимыми, а другие почти недоступными. Сила такого объяснения в том, что оно возвращает рассуждение от провозглашённого идеала к цене его исполнения. Если люди действовали под непосредственной угрозой голода, нельзя заменить исследование этой угрозы рассуждением о символах. Ограничение возникает там, где из одинаковой потребности выводят единственный возможный способ распределить обязанности и права: этот переход ещё требует доказательства.

Другая линия объяснения исходит из борьбы за власть и интересов действующих групп. Норма может закреплять преимущество тех, кто располагает войском, землёй или доступом к суду; возвышенное обоснование может скрывать принуждение. Такое прочтение особенно убедительно, когда прослеживается, кто установил правило, кто получил выгоду и как подавлялось возражение. Его не следует отвергать за одно подозрение к официальному слову. Но совпадение нормы с выгодой ещё не исчерпывает её действия: остаётся вопрос, почему люди признают обязательство и в ущерб ближайшему интересу, как ограничивают собственных распорядителей и откуда получают язык критики. Ответ о скрытой выгоде тоже нуждается в свидетельстве, а не может предполагаться всегда.

Третье объяснение обращается к накопленным навыкам и устройству сотрудничества. Когда ведение записей, распределение ответственности и обучение преемников делают совместное действие надёжнее, порядок способен воспроизводиться без постоянного обращения каждого участника к первоначальному религиозному основанию. Здесь нельзя смешивать осознанный мотив и привычную компетенцию. Вместе с тем эффективность требует указать цель и того, для кого она достигнута. Хорошо организованный сбор ресурсов может означать устойчивое снабжение одних и чрезмерную нагрузку на других. Выяснение этой разницы возвращает нас к вопросу о признанных обязанностях и пределах допустимого требования.

Наконец, значение имеют особое решение, конфликт и непредвиденное стечение обстоятельств. Историческая возможность не обязана осуществиться только потому, что для неё сложились предпосылки. Участники могут неверно оценить положение, отказаться от выгодного предложения, изменить союз или сохранить правило, утратившее прежнее основание. Объяснение через отдельное решение сильно там, где можно восстановить доступные варианты и последовательность действия. Оно становится слабым, когда вся перемена приписывается исключительной воле правителя, а условия исполнения исчезают. Обратная ошибка — объявить решение несущественным лишь потому, что оно принято внутри ограничений.

Особого рассмотрения требует объяснение изменения религии через усложнение общественной жизни. Оно может поставить продуктивный вопрос о том, как новые связи, разделение занятий и расширение власти меняют способы выражать священное. Но сложность учреждения, множество образов и развитость понятия — разные признаки; ни один из них сам по себе не измеряет истинность веры. Нельзя заранее выстроить все традиции в одну последовательность от простого к сложному или, перевернув её, объявить всякую перемену одним удалением от первоначальной истины. Христианская позиция автора и конкретная историческая последовательность имеют разные основания. Историческое объяснение требует установить саму перемену, её носителей и обстоятельства, прежде чем судить о её направлении.

Эти подходы не обязательно исключают друг друга. Для конкретного случая нужно установить их относительную силу. Ресурсное ограничение может объяснить необходимость перемены, борьба групп — её направление, учреждение — способ исполнения, а представление о справедливости — предел, который участники готовы признать. Но такая комбинация не должна превращаться в бессодержательное утверждение, что всё связано со всем. Культурное объяснение прослеживает последовательность: какое затруднение возникло, кто его распознал, какое правило позволило действовать, что получилось и каким образом результат изменил дальнейшие возможности. Только тогда культурное объяснение добавляет знание, а не переименовывает уже известную причину.

Авторская перспектива

Книга написана в христианской историософской перспективе. История человека рассматривается в свете ответственности, различия добра и зла, возможности покаяния и преодоления обожествлённой земной силы. Эта перспектива определяет нравственный вопрос и не скрывается за видом полной бесстрастности. Вместе с тем она не заменяет проверки исторического свидетельства.

Богословское толкование, историческая реконструкция и причинное объяснение различаются по своему предмету и основанию. Образ Вавилона в Писании не тождественен каждому жителю древнего города. Осуждение идолопоклонства не даёт сведений о том, как исполнялся конкретный договор. Чтобы говорить о событии, нужны соответствующие свидетельства; чтобы предложить объяснение, нужно рассмотреть другие возможные причины.

Разграничение требует явно обозначать переход от установленного обстоятельства к истолкованию и оценке. Историческая проверка сохраняет свой предмет, нравственное суждение — вопрос о правомерности действия.

Пролог раскрывает эту перспективу через библейские образы начала, рассеяния, земных царств и покаяния. Основание авторского вопроса открыто читателю; достаточность исторических доводов подлежит проверке.

Движение первого тома

Первые две части посвящены Вавилону и Персии. Они исследуют организацию зависимости, культурную передачу, имперское посредничество и нравственный язык законности. Третья часть рассматривает греческий мир через политическую общность, воспитание, философию, знание и искусство. Четвёртая прослеживает эллинистическое расширение, сети культурных центров и сравнительный итог.

В главе 12 три профиля сопоставляются по общим вопросам культурного порядка. Последовательное сравнение помогает проследить отношения между сферами, а сопровождающее рассуждение показывает границы сопоставления. Значение имеет и то, что согласуется с моделью, и то, что препятствует её сильному обобщению. Различие судеб культуры и государства рассматривается как результат, требующий объяснения.

Первый том завершается на пороге римского продолжения. Последующая книга рассматривает, как право, хозяйство, инфраструктура и воспитание связывают культурное наследие с новым порядком власти и как этот опыт переосмысливается в европейской истории. Здесь же нужно установить исходную трудность: наследие не переходит целиком и не сохраняется без человеческой работы.

Культурный порядок существует, пока его воспроизводят, истолковывают и оспаривают. Поэтому вопрос о миросистемах в конечном счёте остаётся вопросом о людях, которые встречают уже сложившийся мир и своими действиями продолжают или изменяют его. Ни величие построенного, ни длительность господства не освобождают этот мир от нравственного суждения.

Пролог. Авторская перспектива и правила исследования

История в свете ответственности

Христианское прочтение истории начинается с признания, что человек не исчерпывается своим положением в порядке земных сил. Его способность трудиться, мыслить и создавать учреждения связана с ответственностью за употребление этих способностей. Общество может быть могущественным и несправедливым, технически искусным и духовно ослеплённым. Поэтому вопрос о благополучии и вопрос о добре не следует сливать в один.

Само увеличение возможностей ставит человека перед новыми отношениями ответственности. Умение сохранить слово позволяет передать обещание отсутствующему; оно же делает распоряжение власть имущего долговечнее. Способность организовать совместный труд открывает дело, недоступное одному, но ставит вопрос о том, кто определяет его цель и несёт цену. Поэтому исторический рост нельзя ни отвергать как одно умножение зла, ни принимать как достаточное свидетельство нравственного совершенствования. Предметом оценки становится употребление приобретённой силы и устройство отношений, в которых она действует.

В библейском горизонте человек сотворён по образу Божию и призван к отношению с Творцом и ближним. Грехопадение означает повреждение этого отношения, а не прекращение человеческого достоинства и всякой способности различать. Предмет нравственного суждения — действие и направленность воли. Культурное наследие может поддерживать верность добру, но способно также закреплять способы самооправдания [1, Быт. 1:26–27; Быт. 3].

Это относится и к истории учреждений. Закон способен ограничивать насилие и одновременно охранять зависимость. Воспитание передаёт признанную меру и может учить не замечать того, кто из неё исключён. Общественное устройство не становится нравственно завершённым только потому, что оно устойчиво. Но его ограниченность не делает бессодержательными все усилия живущих внутри него людей.

Так определяется авторская перспектива книги. Нас интересует, как человек соотносит себя с истиной, кому приписывает высшее право и какие последствия это имеет для совместной жизни. История власти рассматривается вместе с историей оправдания власти. При этом ни один известный военный исход не считается достаточным свидетельством о конечной духовной участи всех участников события.

Начало и плод

Прежде чем воспользоваться образом семени и плода, стоит задержаться на соседстве двух тем в четвёртой главе Бытия. Повествование называет Иавала родоначальником живущих в шатрах со стадами, Иувала связывает с музыкой, Тувалкаина — с обработкой меди и железа. Далее звучит речь Ламеха об убийстве и многократном возмездии. Здесь важно не смешать имена и не вложить в текст причинной связи, которой он прямо не устанавливает: не сказано, что музыка породила убийство или что Ламех воспользовался изготовленным Тувалкаином оружием [1, Быт. 4:20–24].

Для рассуждения книги существенно само соположение растущего умения и неустранённого насилия. Это прочтение библейского повествования, а не археологическая датировка изобретений и не доказанная родословная исторических ремёсел. В нём человек оказывается способным преобразовывать условия жизни, оставаясь перед нравственным вопросом, который техника за него не решает. Между способностью сделать и правом сделать остаётся расстояние. Оно не исчезает от того, что действие стало сложнее, успешнее или доступнее многим.

В той же главе предупреждение обращено к Каину до убийства: он не описан только как место, где неизбежно сработала внешняя сила [1, Быт. 4:6–8]. В авторском прочтении это позволяет удержать различие между влечением и поступком. Нравственное суждение имеет смысл именно потому, что человек отвечает на то, что с ним происходит. Но историк не может на основании этого рассказа вычислить мотив каждого древнего правителя. Библейское свидетельство задаёт горизонт ответственности; объяснение определённого решения требует своего материала.

Такой подход оставляет место и положительному содержанию культуры. Научить, построить, сохранить память, наладить взаимную помощь — действительные человеческие приобретения. Они не становятся мнимыми из-за несовершенства общества. Вопрос возникает тогда, когда приобретение объявляют оправданием любого отношения, которое его поддерживает. Можно признать мастерство и одновременно исследовать зависимость мастера; признать пользу общего сооружения и выяснить, каким образом распределялась повинность. Эта двойная работа понадобится нам при переходе от библейского пролога к городу, храму и царской власти.