Суворовец Воевода. Боец республики

О подзатыльниках Артёму мечтал и часовой, поверивший ему на слово в срочное задание командира и пропустивший через боевое охранение, а в итоге получивший от того же самого командира за ротозейство по первое число. А с каждым часом отсутствия разведчика – и по второе, и по третье…

Все собравшиеся в пулемётном гнезде торопили время, но ни через день, ни через час, ни даже через секунду в этом мире никто ещё не перепрыгнул. По сути, и настоящего-то в природе не существует, только прошлое и будущее. Это Шнурок может проспать сутки и спокойно после этого пойти по собачьим делам, не спросив ни час, ни день недели. А тут…

– Готовься, – вдруг приказал командир Степану. Тот с готовностью перебрал в руках автомат: да, надо собирать ударную группу. – Поедешь в Москву.

Самойлов недоумённо уставился на «Матвея»: какая Москва? Она отсюда, из окопов «Тэшки» по своей недосягаемости может соперничать хоть с Луной, хоть с Марсом.

Василий Матвеевич не стал интриговать:

– Помнишь, там в Генштабе Колькин афганский командир служит? Я ещё по весне просил его пристроить Артёма в суворовское училище. Зацепка-то весомая – родился в Москве. Во времена были. Золотые.

– Турпоездка от шахты, катер по Москве-реке… – вспомнил и Степан давнее, общее на троих время.

Собственно, потому он и стал кумом у Воевод, что носился по столице вместе с Колькой, ставшим раньше срока отцом, в поисках всего необходимого для роженицы и малыша. Как далеко ушло время! И самое поганое оказалось то, что запил, бросил семью, подался бродяжничать. И майдан в тех давних воспоминаниях ещё не случился, и война не разыгралась, и Мария жила, а не имела табличку на кресте. Не имелось, собственно, и разницы, кто где родился и на каком языке говорил. По крайней мере, у них на Донбассе…

Новая вспышка стрельбы за «серой зоной» вернула к реальности. Ванечка расстегнул медицинскую сумку. Один Самойлов попытался сделать вид, что стрельба не относится к крестнику. Продолжил беседу:

– Но ведь сбежит, стервец, на первой остановке.

– А ты зачем? Передашь с рук в руки.

Не отрывая взглядов от «серой зоны», строили планы и козни так, словно Артём сидел в столовой и ел кашу…

А он, путаясь в жёсткой траве, из последних сил бежал к террикону. Там в ямах-копанках, нарытых местными жителями в поисках угля и металла, в обильных зарослях белой акации, которую чуть ли не с первого класса они высаживали для укрепления породы, в непролазной полыни можно спрятаться. Только вот огонь автоматов приближался слишком быстро. И это не пустили ещё в погоню бронетранспортёры. Для артиллерии они как алюминиевые танки, но скорость-то по бездорожью непревзойдённая. Догонят за две копейки…

Нога подвернулась сразу на рубль, и он со всего размаха, не хуже расстрелянных чеховских сестёр вкупе с командиром миномётчиков, ткнулся носом в землю. Она щедро, словно Артём играл роль скаковой лошади и требовал подкормки, сунула ему в рот охапку ковыля. Отплёвываясь, порезав язык и губы острыми лезвиями стеблей, со страхом осознал, что далеко ему не убежать, не улететь на ковре-самолёте, не скрыться в тайных подземных ходах. Даже утреннего тумана нет, не говоря уже о дымовой завесе…

Встрепенувшись от озарения, захлопал по карманам. Спичечный коробок оказался на месте! Счастье, что пожадничал и не подарил его весь в порыве благодарности майору-артиллеристу.

Широким охватом наклонил звенящие от солнечного накала, иссушенные жарой стебли. Поднёс спичку к коричневым ковыльным метёлкам. Те охотно затрещали бенгальскими искрами, по-новогоднему щедро делясь пламенем с соседями. Ветерка вполне хватило для поддува, несколько огненных разгоревшихся языков даже бросились по-детски обниматься с хозяином, и услышавшему треск собственных подпалившихся бровей Артёму пришлось отмахиваться от всполохов, как от назойливых слепней. Зато изнывающей от жары степи в радость хоть что-то изменить в опостылевшей от однообразия жизни. И роли не играет, ливень обрушится сверху или пойдёт гулять по её просторам пожар.

Артём пробежал вперёд, поджигая всё новую и новую вымахавшую по пояс траву и придавая огню нужное направление. Пожар оказался верховым, нижняя трава, ещё сохраняющая зелень и островки белёсой полыни, только дымила, но это как раз и требовалось, чтобы под белёсой завесой добежать до террикона. Его срезанная верхушка манила защитой и подсказывала, что вокруг живут люди: пики уменьшают, чтобы не платить жителям за превышение экологических норм. Но там и надежда на спасение!

Однако беглец нашёл в себе силы отвернуть от горы и вновь податься к лесополосе. К самому её хвостику, где в редком ситечке деревьев его точно искать не станут. Полезут в заросли акации и в копанки, в гаражи, полынь и частный сектор, а он дождётся темноты и спокойно выйдет к своим. Вот Матвеич обрадуется добытым сведениям…

«Матвей» захлопнул наручники на запястьях Артёма, едва того с обгоревшими бровями, с красными от дыма и бессонницы глазами привели в штаб после полуночи.

– Запереть! Не спускать глаз! – взревел вместо «ура» и обнимашек командир.

– Я супчика принёс. Бульончик, – растерянно пролепетал Артём, но подарок ещё больше разъярил «Матвея».

– Какой к чёрту супчик! – грохнул он кулаком по столу. Неизвестно, по какой взаимосвязи качнулась на проводе и замигала лампочка, заставив присутствующих замереть. Даже прыгавший рядом от счастья Шнурок плюхнулся на поджатый хвост. – Нервы в ошмётку и язву желудка ты всем нам принёс, а не бульончик!

– Товарищ командир…

– Я командир для тех, кто исполняет мои приказы, а не самовольничает! Под арест!

Артём сжал губы. А вы, товарищи начальники, знаете, где он был, что видел и испытал! Его сто раз могли убить, но он сам отправил на тот свет воскресного картавого маньяка. Что же сами не сделали этого за всё лето? Ждали, когда он пойдёт в самоволку? Но теперь он точно ничего никому не расскажет. И про карту артиллериста тоже, потому что майор – нормальный мужик и предавать его западло, хоть он пан и враг. А утром, когда у «Матвея» кончатся психи, он уйдёт со Шнурком на другой блок-пост. Или перейдёт линию фронта и станет воевать в тылу врага один. Справится. И получше, чем под чьим-то присмотром…

Силы, мысли и обиды кончились, едва голова коснулась подушки, а Шнурок свернулся калачиком за спиной, прогревая её хозяину до живота. Не услышал и не почувствовал, как запанцирил по крыше долгожданный дождь, как сняли наручники и укрыли одеялом вместе со Шнурком. Мог, возможно, проспать целые сутки, но подъём на блок-посту – он общий и для арестантов.

Вошедший в землянку крёстный выпустил собаку, протянул Артёму миску с подогретым трофейным супом. Тот потянулся за ложкой, но в памяти всплыл холодный ночной приём, и он демонстративно задвинулся в угол нар. Он не станет ничего есть, пока… пока… Даже если командир, по большому счёту, и прав, но арестовывать как жулика или предателя…

– Ешь давай, – не принял обидчивого выражения лица дядя Степан. – Дорога дальняя.

– Какая дорога?

– Асфальтовая. Едем в Москву. Спички покупать. Вон, осень наступила, для костров потребуются…

Прозвучи известие в другой день, можно подпрыгнуть от радости до бревенчатого потолка. Но сейчас поездка таила подвох и никакие спички ситуацию не спасали. Поэтому никуда он не поедет. К тому же надо отследить, не заменит ли кто картавого в следующее воскресенье. Вдруг найдётся новый желающий продолжить традицию, а где и как разворачивают «Василёк», никому неведомо. А он, в случае необходимости, готов вновь добраться до узкоколейки и уничтожить любого отдающего команду на стрельбу.

– Я не поеду, – сообщил крёстному Артём. Под арестом вечно держать не станут, в конце концов, сделает подкоп. А кто хочет, пусть едет хоть в Москву, хоть в Киев. Он сам решит, чем заниматься.

Утвердиться в решении не дал вошедший командир. Опережая вернувшегося Шнурка, присел на нары, обнял Артёма и дружески похлопал по спине. А вот это лишнее. Спину всю ночь грел и прикрывал Шнурок. Он не предаст…

Словно подтверждая грустные выводы, «Матвей» после ласки снова захлопнул наручники на потерявшем бдительность подчинённом. И подтолкнул к двери: пора!

Солнце, растолкав локтями ночные тучи, вывалилось в бездонный небесный провал на окопы, пулемётные гнёзда, ходы сообщения. Рискуя получить по лбу обитой войлоком дверью, попыталось даже заглянуть в землянку: я здесь, меня рано списывать со счетов. Ещё почти лето, ещё можно смотреть на мир с улыбкой.

Выстроенный перед землянкой личный состав «Тэшки» смотрел на Артёма с сожалением.

– Товарищи, – не давая времени на разговоры, командир приобнял парня. Тот дёрнулся, освобождаясь от лживой командирской заботы, но «Матвей» пальцев не разжал. – Вспомним: сегодня первое сентября. Давайте поздравим Артёма с началом учебного года. Как-никак, а выпускной класс.

– А наручники при чём? – раздалось из строя. Ополчение – это не воинское подразделение, бойцы взяли в руки оружие по внутреннему убеждению, а не по призыву. И таким не прикрикнешь, чтобы отставили разговорчики в строю! Имеют право и спрашивать.

– Гав, – подтвердил недоумение с левого фланга и Шнурок.

– Артём сам попросил так сделать, – пальцы бывшего шахтёра впились в плечо арестанта так, что тот присел от боли и согласно закивал. – Знает, что по своему характеру может сбежать даже от крёстного. Но при этом он умный парень и прекрасно понимает, как важно учиться. Война когда-то закончится, и Республике потребуются грамотные офицеры, способные защищать её, когда мы с вами уйдём на «дембель». Вот Артём Воевода и попробует поступить в суворовское училище. Пожелаем ему удачи и возвращения с офицерскими погонами.

Степан Ильич показал строю синюю папку: всё истинно так, документы сопровождения готовы. Ополченцы захлопали, заставив взлететь с веток птиц и перемяться застывшими лапами собачку. Аплодисменты послужили сигналом и для уазика, завёлся с пол-оборота. Подошедшие сослуживцы выстроились в очередь обнять отъезжающего счастливчика, хотя и сжатого мёртвой хваткой командиром.

– Не обижайся, – впервые соучастно прошептал «Матвей» на ухо Артёму. Даже ослабил плечо. – Не подведи нас в России. Помни всегда: ты – боец Народной Республики! Пройди всё с достоинством. А мы… мы будем скучать за тобой.

За такие слова обнять бы Василия Матвеевича, но оковы на запястье не разжались, напоминая об унизительном положении. Неужели нельзя было по-человечески всё решить? Конечно, он бы всё равно сбежал, но чтобы так, как шелудивого кота, изгонять с войны!.. Хорошо, вывозите, но на границе он всё равно даст дёру. Даже без документов из синей папочки. Мало ли домов и бумаг сгорело у людей во время обстрелов. Выпишут новые.

Из происходящего ничего не понимал лишь Шнурок, заискивающе заглядывающий в глаза каждому. Так и не выросший по размерам во взрослую собаку пёс сердцем чувствовал тревогу хозяина. Перед посадкой в уазик прыгнул на грудь Артёма, принялся лизать лицо, заскулил. Командир с усилием оторвал дворняжку, прижал барабанившие в воздухе лапы. «Но ведь всё хорошо, всё в порядке?» – умоляли о подтверждении собачьи глаза.

– Всё хорошо, – подтвердил «Матвей».

Шнурок не поверил, вырвался и помчал, истошно лая, за машиной. Не давая Артёму оглядываться, Степан Ильич привалил его к себе, закрывая уши.

– Я вернусь. Ты жди, Шнурок, – прокричал прижатый к прикладу автомата Артём. Вырваться не получилось, он укусил волосатую руку крёстного, но тот перетерпел боль, не ослабил хватку. – Всё равно убегу, – пригрозил уже конвоиру.

Однако связи у «Матвея» оказались настолько высокие, что наручники крёстный не снял даже при пересечении границы. Пограничники что свои, что на российской стороне читали какую-то сопроводительную бумагу, улыбались и давали «зелёный коридор» конвойной парочке.

Ключик на «браслете» щёлкнул, разъединяя металлические кольца на запястьях, лишь в автобусе. Артём уткнулся лбом в стекло, не реагируя ни на слова крёстного, ни на предлагаемые им бутерброды. Хоть за Полярный круг вывезите, хоть в Гималаи, а он всё равно вернётся домой. При малейшей возможности.

Она представилась только в Москве на автовокзале. Уверовав, что крестнику отныне деваться некуда, Степан Ильич в ожидании открытия метро припал к киоску, высматривая за стеклом диковинные коробки спичек. Внутренне согласился на непредвиденную растрату, указал на коробок с тиснёной прессом этикеткой Кремля:

– Мне этот.

Клевавшая носом молоденькая продавщица попыталась дотянуться до спичек через стеклянные полочки, порушила витринную выкладку товаров и обессиленно опустила руки:

– Может, вам зажигалку дать?

Степан Ильич, опьянённый мирной Москвой, с улыбкой замотал головой:

– Нееет, девушка. Не могу. Меня попросили поджечь Московский Кремль именно спичками, а вы мне подсовываете зажигалку. Давайте уж достанем.

Достала. Но не успел любитель огня нарадоваться добычей, как ему на плечи легли сразу две руки:

– Гражданин. Пройдёмте!

Дёрнувшийся из рук полицейских Степан Ильич ещё больше усугубил своё положение, и на глазах у Артёма уже ему в одно мгновение захлопнули на запястьях наручники. Это выглядело забавно, потому что крёстный пошутил с поджогом. Но как всё быстро меняется в этой жизни! Одно неудачное слово и конвоир сам превращается в арестанта. А вот побудь, крёстный, в этой роли. Ощути, каково лишаться свободы…

Что объяснял задержанный полицейским, как умолял быстрее отпустить его, но долго и впрямь держать не стали, выпустив с настоятельным напутствием подобным образом в Москве больше не шутить.

Артёма ни в зале ожидания, ни у киоска, ни на перроне Самойлов не увидел. Помочь мог только закон потеряшек: возвращаться на то место, где виделись последний раз. Киоскёрша, узрев идущего к ней «поджигателя Кремля», начала опускаться под прилавок и судорожно искать глазами стражей порядка. Можно было напугать бдительную девочку ещё чем-нибудь, но… но Москва не только слезам не верит, но и шуток не понимает. Полез в карман за оставшейся с дороги конфеткой, но и этот жест нёс для девочки угрозу, и она гильотиной опустила стекло в амбразуре окошка.

Эх, девочка, людям надо верить!

Заранее смущаясь всеобщего внимания, Степан Ильич огляделся и громко спросил, сразу ко всем на станции обращаясь:

– Люди, кто-нибудь видел пацана в синей ветровке? Брюки цвета хаки. С Донбасса, – зачем-то уточнил адрес.

На слово «Донбасс» пассажиры среагировали, стали сонно переглядываться, но и это не помогло выйти на след исчезнувшего бойца Республики. Пацан сказал – пацан сделал, потому что Донбасс порожняк не гонит…

– Дурак, – прошептал Степан Ильич, и было непонятно, относилось это к крестнику или к нему самому.

Он откровенно не знал, что делать. Предупредить всех отъезжающих водителей о возможном пассажире? Или сначала добежать до метро, которое открывается через несколько минут? Но у Артёма нет денег и ехать ему некуда. Значит, будет прятаться и выжидать где-то рядом в кустах?

– А я думал, вы меня бросили, – раздалось за спиной, и Степан Ильич опустошённо прикрыл глаза. Нашёлся! Убить или обнять игрулю?

Не оборачиваясь, чтобы не выдавать слёзы, повторил полицейского:

– Больше так в Москве не шути!

Народ на станции начал разбираться с вещами: метро готово было развезти гостей столицы в любом направлении. Посланцев Донбасса интересовал Генеральный штаб на станции «Арбатская». Как будет здорово, если всё получится. Должно получиться, если идти по былям, то есть по правде жизни. Не с гулянок ведь приехали.

Здравствуй, Москва.

Глава 3

Взвейтесь, соколы, орлами…

– Ну что, прощайся с Москвой!

Степан Ильич обнял Артёма. Тот, ещё вчера мечтавший улизнуть от него в любую мало-мальскую щель, вцепился в рукав: никуда он не хочет ехать. Ни в знаменитый город оружейников Тулу, ни в только что созданное там суворовское училище. И никакими алыми погонами его не заманишь. Он готов просить прощение у всей «Тэшки», но вернуться домой и беспрекословно слушаться «Матвея». Делая первый шаг к примирению, во время томительного ожидания у стен Генштаба рассказал крёстному про свой поход к нацикам, шахтёрскую вагонетку, как поджигал степь.

Крёстный то с недоверием, то с восхищением, а чаще с запоздалой тревогой смотрел на Артёма, сопоставляя своё и командира поведение на блок-посту по отношению к парню.

– Пора, – поторопил кружившийся вокруг них толстенький капитан, посланный начальством сопроводить нового суворовца к месту учёбы.

Трудно сказать, что и как решали в Генштабе, какие доводы приводил в своём письме по спасению сироты-разгильдяя «Матвей», но все документы оказались оформленными буквально за часы. И это при том, что зачисление в училище шло только с личного приказа министра обороны! Да ещё выделили Артёму в эскорт сопровождающего. Или опять надзирателя? Ему теперь вечно ходить под конвоем?

– Это не по блату, – успокаивал Степан Ильич, хотя Артём и не думал искать причины благосклонного к себе отношения. – По протекции ищут тёпленькие места, а ты у меня… Ух!

Капитан-колобок знал про «Ух!» всё, хотя в данный момент Самойлов имел в виду похождения крестника в тылу врага.

– Суворовцы звёзды с неба не хватают, они их на плацу подковами куют.

Степан Ильич представил строевой плац, по которому с утра до ночи маршируют пацаны, и сам поник. Может, и впрямь погорячился «Матвей», отправляя парня в суворовское? Закончил бы свои 11 классов в родной школе, а потом жизнь подскажет, в какую сторону шагать. И раз в Донецке вот-вот откроют кадетское училище, лучше было бы туда поступить. Пока же как-то не по-родственному, не по-соседски получается…

– Всё придёт в норму, – продолжал отслеживать настроение приезжих капитан. Похоже, не первого возил «ковать» звёзды. – Вот ты в любой момент можешь стать таким, как они, – указал Артёму на проходивших мимо ребят, – а вот они суворовцами – уже никогда. Зацени.

Заценил Самойлов. Чтобы не дать слабину, не дрогнуть и не забрать крестника обратно, вывинтил свою руку из мальчишеской хватки. Оставшийся без опоры Артём опустил плечи. Всё! Ему теперь всё до лампочки, что постоянно гаснет в штабной землянке у «Матвея». Скорее всего, просто неплотно вкручена. Но попросил о единственном, глядя мимо крёстного:

– Покормите Шнурка. Он яичницу любит. Горячую. Чтоб обжигаться. И выстрелов боится. Не выпускайте из землянки при обстрелах.

Отстранился от подавшегося к нему Степана Ильича: ни к чему показные сантименты. Поздно. Если отреклись, если с глаз долой и из сердца вон, то и нет больше разведчика Артёма Воеводы. Делайте что хотите сами. Воюйте сами. А он…

Пошёл к вагону электрички. Не обернулся, даже когда крёстный сунул ему на ходу в карман своё московское счастье – коробок спичек с этикеткой Кремля. И когда прильнул к окошку, оставив на пыльном стекле отпечаток ладони, и даже когда побежал за поездом, – не повернул головы. «Из сердца вон, из сердца вон, из сердца вон» – застучали с нарастающей скоростью колёса. Замелькала за стеклом долгая-долгая окраина Москвы, потом пригороды, лесополосы, валки соломы на золотистой стерне скошенных полей. Всё отрезало его от прежней жизни, от могилы мамки, «Тэшки», Республики. Разносившая чай проводница дважды протягивала ему стаканы, но он выставлял локоть, занимая всё пространство на столике, куда могли бы поставить угощение. «С глаз долой, с глаз долой, с глаз долой»…

Эта монотонность неожиданно сладко наложилась на бессонную дорожную ночь, голодную суматоху Москвы. Артёму даже не пришлось сопротивляться – голова сама свалилась на грудь, плечо ткнулось в отпечатанную ладонь крёстного на оконном стекле.

Разбудила ладонь капитана:

– Прибыли.

Поспать дал до последнего – пассажиры практически все уже вышли.

– Тулу ни француз не взял, ни немец. А мы покорим, да?

Из соседнего вагона выгружался какой-то гастролирующий оркестр, грохот от тележек носильщиков перекрыл остальные звуки, и капитан прокричал на ухо Артёму:

– Всего семь нот, а грохоту!

К ним самим от замершего на путях памятника-бронепоезда спешил майор в десантной форме, и хотя колобок имел звание ниже, туляк отдал ему честь и представился:

– Начальник учебного курса майор Кубышка.

Артёму не понравились ни фамилия, ни подобострастие офицера. Старшинство в армии определяют не звёздочки на погонах, а столичная прописка? А бронепоезд – мощь, особенно с артиллерийскими орудиями на платформах! Это не «азовская» доморощенная вагонетка с «Васильком». Россия – сила! Двинуть бы её на Донбасс, летели бы клочки по закоулочкам. Что зря простаивает! А на соседних путях красный пожарный поезд. Угнать бы довеском!

Проходя через здание вокзала, увидел ещё два поезда – построенный из деревянных чурбачков в детской игровой зоне и второй около кафе, сотворённый из пивного бочонка. Всё намекает о побеге. Значит, ему точно не суждено задержаться то ли в пряничной, то ли в оружейной, то ли в паровозной столице.

На привокзальной площади пришлось протискиваться к армейскому уазику, которого подскочившие к поезду бодливые такси затёрли к бордюру. Офицеры о чём-то переговорили, и в кабине Артём оказался без москвича, который лишь кивнул на прощание и покатил горошиной в машинном лабиринте обратно к поездам.

Внимание майора перенеслось на Артёма: если привезли нового суворовца после 1 сентября, да ещё в сопровождении генштабиста, то воробышек непростой и на всякий случай лучше выказать ему уважение. Ради этого даже предложил пассажиру:

– А не поехать ли нам сразу на стрельбище? У твоего взвода как раз полевой выход. Сразу в боевой обстановке и познакомишься со всеми. Идёт?

Какая боевая обстановка могла быть под боком у Москвы? «Пуф-паф» деревянными автоматами? Смешные люди. Побегали бы под реальными пулями среди терриконов…

Полигон с эмблемой парка «Патриот» встретил шлагбаумом, на котором дрожала гирлянда капель от начавшегося дождика. Охранник, укрывая поданный путёвой лист плащом, долго изучал подписи, потом растерянно пожал плечами:

– Пропуск на полигон вроде не такой, но дата сегодняшняя…

– По дате и работаем, – подбодрил майор охранника и властно махнул – открывай ворота. Путевой лист на выезд из училища и пропуск на полигон – документы и впрямь совершенно разные, но откуда знать такие детали людям, набранным в частное охранное предприятие с миру по нитке? Важному пассажиру подмигнул: – На обратном пути накажем за ротозейство. Вот только наших что-то не видать. Боятся раскиснуть?

Опровергая сомнения, из-за смотровой трибуны показался понурый строй. Впереди, стараясь не расползтись на мокрой дорожной глине, скорбно нёс на согнутой руке кепку долговязый суворовец. За ним брели четверо ребят, удерживая на плечах строительные носилки. Остатки взвода изображали похоронную процессию, бубнившую траурный марш.

При виде командирского уазика колонна остановилась. На ходу надевая каску, подбежал щупленький капитан. Гвоздиком замер для доклада:

– Товарищ майор, третий взвод шестой роты проводит занятие по тактической подготовке. Офицер-воспитатель капитан Гречин.

– Это, по-вашему, тактическая подготовка? – майор попытался рыком забить «гвоздик» в мокрую землю по самую каску.

– Это перерыв, товарищ майор, – предполагалось, что каска в ожидании очередного удара молотобойца вожмётся в плечи, но капитан, наоборот, расправил их. Вздёрнул голову, заставив стальной шлем отброситься на затылок в виде лихо заломленного десантного берета. – Кто-то во взводе закурил сигарету. Признаний не поступило. Производятся похороны окурка.

Майор кивнул Артёму – выходи. Вникай в происходящее и сам подобного никогда не делай.

– В таком случае я вам копача привёз на подмогу, – выставив попутчика вперёд, сообщил с хитрецой для всех. Суворовцы исподлобья оглядели сухого, холёного по сравнению с ними новичка: что за фрукт? А командир вдруг перешёл на шёпот, заставляя подчинённых вслушиваться в каждую букву. Тихий голос командира – он зловещ для провинившихся: – Кто курил, я всё равно узнаю. Так что лучше сделать это сейчас и добровольно. Потому что перед вами замена: одного вывожу из строя, другого ставлю. – И без перехода взревел: – Поднять головы!

Но даже при такой команде суворовцы не осмелились посмотреть на майора – упёрлись взглядами в новенького, за счёт которого они потеряют сейчас товарища. Вполне возможно, что могли пускать сигарету по кругу и тогда виноват каждый…

Артём увидел во взглядах сверстников презрение, а долговязый, благо стоял дальше всех, даже демонстративно сплюнул.

«Я никогда не буду с ними», – дал себе зарок Артём, сдерживаясь из последних сил, чтобы не опустить голову под множеством взглядов. Пусть презирают сколько угодно, а он уедет воевать за свой Донбасс. Так что останется каждому хрен да ни хрена.

Майор покачивался с носков на пятки, и все понимали, что чем больше командир промокнет, тем жёстче станет наказание.