Суворовец Воевода. Боец республики

Николай Иванов

Суворовец Воевода. Боец республики

© Иванов Н.Ф., 2025

© «Издательство «Вече», 2025

Глава 1

Нулевой день войны

– Хочешь почитать Чехова?

Майор, увешанный оружием так, словно собирался воевать вечно, выставил на остаток кирпичной стены книгу «Три сестры».

– Самостоятельная, сама стоит, – не забыл похвалить автора за толщину написанных пьес.

Отошёл на десяток шагов и с разворота, практически не целясь, выстрелил из пистолета в книжную мишень. Сёстры, безмятежно гулявшие в белоснежных платьях по центру обложки, кувыркнулись припудренными носиками в пыль. Майор-артиллерист, словно за шиворот, поднял их двумя пальчиками, пролистал пробитые страницы. Отвесил щелбан пуле, застрявшей внутри книги, словно она оказалась виновной в плохом скорочтении стрелка:

– Вот так становятся двоечниками: всего 18 страниц. Попробуешь?

Протянул пистолет Артёму, сидевшему в роли зрителя на снарядном ящике в солдатской «Отдыхайке», невольно ставшей летним театром. Все его попытки поймать головой тень от обтрёпанного ветрами, выгоревшего на солнце украинского флага не приносили плодов. Впрочем, тому самому наверняка мечталось спрятаться в какую-нибудь тень, но вынужденно плескался на флагштоке в таком же выгоревшем, бледно-синем небесном озере, наполненном по краям пеной облаков. Когда же осень натянет погоду на дождик? Народ ждёт с середины лета…

По поводу оружия офицер явно шутил: кто доверит его незнакомому человеку, даже если это голодный безобидный пацан?

Но «макаров», пусть и с долей сомнения у хозяина, замедленно, перекочевал к Артёму. Правда, артиллерист тут же выудил себе увесистого «стечкина», по убойной силе и скорострельности способного трижды перестрелять «макара», – оружию, как болезням, дают имена их прародителей. С улыбкой наставил его на поднявшегося с ящика Артёма: не вздумай баловать, не подводи меня. Скорее всего, где-то в мирной жизни у него остался сын, по которому майор скучал, и общение с задержанным около позиций пареньком заглушало тоску по дому. Кто их поймёт, этих людей с оружием: скучая на войне по своим детям, легко убивают чужих…

– Мне бы жратвы бабуле раздобыть, – Артём сгладил напряжение, кивнув на выпотрошенные при обыске из рюкзака деревенские пожитки. А пистолет приятной тяжестью оттягивал руку, просился в дело. Если и впрямь испробовать его на артиллеристе, успеет тот нажать курок в ответ?

Отгоняя соблазны, втянул носом сытные запахи от костра, огненные языки которого шлифовали дно висевшего на треноге казана.

– Жратва у нациков, – майор кивнул на лесополосу, где на фоне пожухлой листвы болтался, даже не пытаясь отмыться в небесном озере, чёрный флаг с остроконечной свастикой. Воистину чёрного кобеля не отмоешь добела. Прибывший из Луганска, а по слухам, просто изгнанный из родных мест за мародёрство батальон «Азов» – только они могли позволить себе демонстрировать любовь к Гитлеру. – Это им не западло грабить местных, а у нас казённый сухпай. Но голодным не оставим, – повторяя Артёма, втянул запах куриного бульона. Подмигнул, выдавая доверительным шёпотом военную тайну: – Всё, что отошло от дома на сто метров, считается диким и подлежит уничтожению. Огонь!

Пуля Артёма пролетела над головами чеховских барышень, но те, напуганные первым выстрелом, сами от страха повторили предыдущий кувырок. Артём с сожалением вернул пистолет – не умею…

Майор по-детски счастливо улыбнулся своему превосходству, расправил плечи и, демонстрируя новые возможности, вытащил из чехла финку. Теперь уже тщательно нацелившись вытянутой рукой в щит из снарядного ящика, метнул в него нож. Остриё впилось в нарисованный углём круг, заставив бабочкой трепыхаться разноцветную инкрустированную рукоятку.

Опережая майора, Артём услужливо обошёл столик с разложенной на нём штабной картой, не без усилий вытащил из выщербленных досок нож. Повторяя какого-то героя из какого-то фильма, поцеловал лезвие: холодное оружие настоящим джигитом без нужды не вытаскивается, только для боя. Если его не случилось, то извинись перед сталью поцелуем и верни в ножны для следующего раза.

Артём принёс финку с уважением и к хозяину – рукояткой вперёд. Майор в благодарность окликнул повара, пританцовывающего от жара у костра:

– Петро. Нам би з гостем трошки перекусити. I туесок збери, нiж багатi. И побыстрее, топчешься як квочка.

Военные легко переходили с русского на украинский и обратно, хотя именно из-за требования Киева говорить всем только по-украински и началась война на Донбассе. Или язык всё же стал лишь предлогом проверить реакцию России? Причём в интересах американцев?

А суп оказался отменный. Артём не помнил даже в мирной жизни случая, чтобы бульон варился сразу из нескольких кур, а мясо к столу подавали не мелкими ощипками, а на отдельном подносе: бери сколько хочешь, хоть три ножки. Но он возьмёт две, чтобы потом, как будто в первый раз, взять ещё и кусочек белой грудки – мясо из ниточек, как говорила мама. Больше съест он – меньше останется врагу.

Объедались молча, пока не отвалились на спинки плетёных кресел. Салфеток не имелось, но облизать пахнущие мясом пальцы – только продлить удовольствие. А тут ещё и компот уже пощипывает за пятки пар, гоняя его, как белую воздушную лошадку по арене цирка, по краям кружки.

Для полного счастья оставалось выцыганить пистолет. А что, раз пошло такое везение, то почему не помечтать о подобном? Это майор думает, будто перед ним мазила-малолетка. На последних соревнованиях он, Артём Воевода, перестрелял по очкам даже командира блок-поста. Помог, конечно, крёстный, научив коптить спичкой слепящее глаз остриё мушки…

– Что, понравилась игрушка? – майор перехватил взгляд на кобуру, вытащил «макарова». Погладил костяную рукоятку с частым рубчиком против скольжения в потных ладонях стрелка. У оружия ничего нет случайного.

– У нас на улице у многих что-то имеется, один я как сирота шепетовский на одесском Привозе, – посетовал Артём на неустроенную жизнь без оружия во время войны. Даже намекнул доброму артиллеристу, как обойти закон: – Пацаны сбивают номера, чтобы никаких следов. Зато чужие не суются. Знают, что получат по мордасам.

– И это правильно, – неожиданно поддержал народную самооборону майор. – Само оружие, брат, ни в чём не виновато. За всё отвечает тот, кто стреляет из него.

Повертел «макарова» и, не вернув в кобуру, оставил лежать на столе. Стоявшие рядом автомат и гранатомёт словно подтверждали слова Артёма: если на улицах сёл и городов неучтённого оружия выше крыши, то что говорить про боевые позиции на фронте.

– Как супец? – поинтересовался майор, снова отвалившись на спинку театрального кресла. Наверняка на пути артиллерийского полка попался под разграбление театр. Так что командир в роли главного героя развернувшейся на Донбассе пьесы мог позволить себе сытно развалиться пусть и перед единственным, но зрителем.

– Первый раз за войну наелся, – почти не соврал Артём. Вычистил корочкой хлеба тарелку: – Вкусно – ум отъешь. Где помыть?

– У нас вон, рагуль есть для таких дел, – кивнул на повара с обидным прозвищем, прикрепившимся к выходцам из Западной Украины. Зря он так, у Артёма мамка тоже западенка, с Волыни. Он ездил туда к родственникам в гости до войны, нормальные люди. – А ты у меня в гостях, – так и не разрешил работать артиллерист, доставая сигарету.

Артём суфлёром вытащил спички – крёстный дядя Степан ещё до войны начал собирать их коллекцию. Чего только не нашлось: коробочки с ноготок всего на пару спичек, короба на две тысячи штук. А треугольные упаковки Артём вообще впервые у него увидел. Как и круглые, словно из-под девичьей пудры. Имелась в коллекции даже стеклянная упаковка в виде банки. Спички на пластинах, отламывающиеся поштучно. Каминные спички в два пальца толщиной. Повторяющиеся образцы крёстный дарил Артёму, что сейчас и пригодилось для демонстрации уважения пану майору, – поджечь сигарету горящей на любом ветру и даже под водой охотничьей спичкой. А в благодарность за обед можно поделиться с ним половиной коробка.

Майор охотно принял подарок, высыпал спички в сигаретную пачку. И, наконец, признался в понятном:

– Авось и моего сына кто-то покормит в случае чего.

Разбередил себя, прикрыл глаза, сладостно погружаясь в воспоминания. Артём в освободившуюся минуту спокойно оглядел наблюдательный пункт со стереотрубой, выпученным удавом осматривающей местность, столик с придавленной камешками картой. Пересчитал хоботы орудий с наброшенными на них кусками маскировочных сетей, штабеля снарядных ящиков. Отнёс повару грязные тарелки. Петро, перевязывая лейкопластырь на пальце, поинтересовался:

– Родителей и вправду нету?

– Отец пил, умер, – подсочинил немного Артём. Где бы батю ни носило, но если жив и за время войны ни разу не показал глаз, то и впрямь для него умер. – А мамку… Мамку убило. Недавно.

Повар замер над походным термосом, в который переливал суп для разноса бойцам в окопы. Уточнять не стал, от чьего обстрела погибла мать: стреляют нынче только они. Снаряды хоть и старосоветские, а летят, выходит, прицельно.

Артём уловил смущение бессловесного солдата, возрастом и повадками напомнившего крёстного. Осторожно обозначил место рождения матери:

– На похороны приезжали её родственники с Волыни.

– О, почти землячка. Я из Тернополя, – порадовался, насколько это было возможно в данной ситуации, Петро. Одновременно сумел и погоревать: – Война идёт на одном малом клочке, а собрала всю Украину.

Оба понимали, что углублялись в слишком больную, не зависящую от их мнения тему, которую требовалось прекращать. Кивнули, понимая и прощая друг друга. Вернувшийся к столу Артём поклонился открывшему глаза майору, с сожалением оторвавшемуся от воспоминаний:

– Спасибо, пан командир, – обозвал его на новый лад. Офицер удивился неожиданному для себя обращению, но промолчал. Значит, привыкает. Начинает нравиться быть паном… – Мне пора. Пока доберусь до дома, и комендантский час наступит.

Кашевар, которому по возрасту и впрямь заниматься внуками, уже наполнил супом трёхлитровую банку. Обмотал её от случайных ударов солдатским вафельным полотенцем, помог гостю уложить презент в рюкзак. Незаметно для командира запихнул ещё что-то наверняка вкусное на дно сидора, подмигнул. И впрямь соскучились мужики по семьям.

Майор заметил излишки, и хотя в шутку, но пнул повара ногой в зад. Петро безропотно вернулся к костру, хотел подбросить в огонь дровишки, но руки дрожали: кому приятно, когда тебя пинают, как собаку, при детях…

Пана майора переживания подчинённого не тронули, он их даже не заметил. Указал лишь Артёму в сторону чёрного флага:

– Туда нос не совать. Отмороженные на всю голову. Из-за таких не можем закончить эту канитель.

За политику на Украине карали тюрьмой не только поваров, но и командиров, поэтому майор вернулся к отцовскому наставлению:

– И не вздумай бросать учёбу. Иначе уши надеру.

– Ладно.

– Не ладняй горбатого к стенке, – присказки продолжали оставаться одни и те же по обе стороны фронта.

Майор неожиданно прижал к себе Артёма, поцеловал в макушку. Подтолкнул в рюкзак – иди, не сбивай с панталыку воспоминаниями и не мешай нести боевое дежурство.

Некоторое время грустно глядел вслед уходящему парню. Потом поднял книгу, перелистал пробитых «Трёх сестёр». Просмотрел остановившую пулю страничку – как смогла? Заглушая тоску по дому и сыну, попробовал читать. Действие постепенно увлекло, и майор, щелчком пальцев приказав повару сготовить чаю с вареньем, тоже «ушедшим» прямо в банках за сто метров от села, перенёс кресло под масксеть – и продувает, и не печёт голову. Тень от одноногого флага попробовала потянуться за ним, но командиру оказалось не до него, зовущего в бой за чистоту украинского языка: увлечённый чтением русского писателя, превратился из вояки в добродушного мужичка, улыбающегося уголками губ.

Артём же, едва скрывшись за кустами, сделал крюк к лесополосе, идущей вдоль линии электропередач – к флагу чёрному. «Азовцы» веровали в свою неприкасаемость, постов не выставляли, и Артём от акации к акации, от клёна к клёну, от кустов маслины снова к клёнам подполз к лагерю боевиков. Затих, вслушиваясь в голоса. «Нацики», если поймают, за обеденный стол не пригласят, скорее, поставят вместо мишени. Так что на случай задержания снова придётся прикинуться голодной овечкой, для чего банку с супом лучше выбросить. Он грибы собирает. Вон, стайка рядовок вылезла в ожидании дождика.

Сорвал несколько бледно-розовых шляпок, распахнул рюкзак. И обомлел: поверх укутанной полотенцем банки лежал пистолет. Майор? Всё же подарил?! А патроны? Оружие без них – кусок металла, которым лишь заколачивать гвозди.

Выдавил магазин из рукоятки. Золотоголовые крутолобые братья-близнецы подпирались снизу тугой пружиной, готовые нырнуть в ствол, подставиться под боёк и, воспламенев, умчаться на простор. И неважно, кто окажется на пути – «Три сестры» Чехова, «Идиот» Достоевского, «Война и мир» Толстого или даже сами авторы. Мечта любой пули – освободиться от металлической хватки затвора, вырваться из темноты, запаха подгоревшей смазки, расправить плечи, вдохнуть вольный встречный ветер. Что станется потом, после выстрела, – про то неведомо, ещё никто не возвращался из заствольной жизни обратно в магазин. Да и не для того они появились на свет, чтобы вечно жить взаперти! Много повидавшие в своей жизни солдаты тоже утверждают, что лучше сгореть, чем сгнить…

Самому Артёму требовалось без грохота и спецэффектов возвращаться на свой блок-пост, доложить командованию о высмотренных боевых позициях на карте командира. Майор-артиллерист, конечно, добрый для жизни, но глупый для войны. Война – время закрытых ушей, глаз, рта, сердца и души.

Хотя шёл в этот район Артём не ради карты артиллеристов. Она случайна и второстепенна. Он ищет миномёты, и не все подряд, а конкретно «Васильки». Орудиям придумано множество красивых букетно-цветочных названий – «Гиацинты», «Тюльпаны», «Гвоздики», «Акации», а ему бы отыскать позиции самого простенького синего полевого «цветка». Потому что уже несколько месяцев из этого района каждое воскресенье ровно в 6 часов вечера, словно отбивая время вслед за курантами Спасской башни Московского Кремля, прилетают шесть «васильковых» мин. В первое воскресенье мая, сразу после Пасхи, одна из мин-курантов разорвалась у них в огороде, где мамка поливала проклюнувшиеся на грядке огурцы…

Не стало мамки, засохли огурцы, прошло лето. Самого Артёма крёстный после некоторых раздумий приписал сыном полка на свой блок-пост, а какой-то маньяк продолжает упорно, придерживаясь расписания, извещать выстрелами о нулевом дне недели – воскресенье. Сегодня как раз оно. И потому Артём здесь. И скоро 6 часов вечера. И у него появляется возможность высмотреть, откуда и кто стреляет. Раз у артиллеристов миномётов нет, то стопудово, это нашёл себе забаву «Азов». Осталось увидеть, где позиция. Никто никогда из разведчиков так близко не приближался к фашистскому батальону, так что можно показать класс игры на патефоне!

– Микола, напиши «С пер-рльшим вер-рлесня». Нехай життя повчить, а не р-рлоссийску мову, – выделился в вялом гомоне лагеря властный командный голос, спотыкающийся о букву «р».

Кто там и кого хочет поздравить с первым сентября? Чем поучить жизни взамен русского языка?

Артём выбрал клён потолще, допрыгнул до веток, полез наверх. Рискуя сорваться с закачавшейся под весом верхушки, раздвинул ветви с резными листочками. За ними увиделись искажённые маревом жаркого дня фигуры солдат. Однако стоило вглядеться, и первым распознался боец-художник, сидящий с красками перед минами-крылатками. Так это они – подарок к первому сентября? Снаряды – вместо русского языка?

Командир окликнул несколько солдат, те взяли каждый по надписанной мине и направились к узкоколейке, тянувшейся от террикона. Шестеро! Четыре в кассете, две дополнительно. Неужели оно! Пока всё сходится.

Обдирая живот о кору и сучья, Артём соскользнул вниз. Выхватил припрятанный в траве вместе с банкой супа пистолет. С усилием сдвинул вниз флажок предохранителя, передёрнул затвор, загоняя старшего золотистого братца в ствол. Пока не представлялось, что делать дальше, следует ли вообще приближаться к нацикам, не хуже майора-артиллериста увешанным оружием. Эти ведь стреляют не по книгам, а сразу по людям. По его мамке точно. 57 осколков насчитали врачи! 57 из стандартных 400. Он изучил про «Василёк» всё!

Вид на узкоколейку перекрывала арка каменного мостка, под которой протекал ручей. Проскочив его застоявшуюся вонь, Артём сусликом высунул голову из ковыля, отыскивая «азовцев» с минами. Помог голос командира:

– Швыдка медична допомога.

Он не зря сравнил себя со скорой помощью: к отряду со стороны террикона, разгоняемая двумя бойцами, по рельсам катила вагонетка. А на ней… на ней стоял миномёт. Короткоствольный «Василёк», распознанный по полёту мин крёстным дядей Степаном. Изучая осколки от мин, вымеряя у воронок углы прилёта снарядов, после каждого воскресного обстрела убеждался всё больше и больше:

– Точно мой родной «Василёк». Два года наводчиком при нём состоял.

Сделал даже рисунок, припомнив практически все детали. И главный показатель – стрельба совпадала: от 800 метров до четырёх километров. Не только по прямой, но и с навесом, из-за террикона. А теперь Артёму стала понятна и причина, по которой не могли засечь огневую позицию «часовщиков»: мини-бронепоезд! Стрельба каждый раз с нового места! И через каких-то полчаса мины с поздравлениями к новому учебному году полетят, возможно, в сторону его родной школы! Учителя, небось, как раз развешивают в классах карты и плакаты. Им стопудово помогают рыжая Валька Почечуева, Костик Алимов, Славик Непейвода… Да он готов в алфавитном порядке перечислить весь класс. Правда, может, кто-то за лето и уехал от обстрелов в Россию, с мая не навещал класс. Даже не знает, поставили ли ему годовые оценки. Но беда в другом – он не знает, как спасти ребят, с одним пистолетом вагонетку на абордаж не взять. И даже если каким-то образом взорвать «Василёк» или просто вывести его из строя, «нацики» легко прикатят новый.

Миномётчики тем временем буднично загрузили на платформу боеприпасы. Оседлали её, как ишачка, со всех сторон, покатили вдоль электрических столбов выбирать огневую позицию. Бежать следом? Но высунуться из укрытия не даёт картавый командир, оставшийся сидеть рядом с насыпью на деревянном чурбачке. Вытащил из нагрудного кармана мобильную рацию, глянул на часы. Артём торопливо сверил циферблат на своих: до стрельбы пятнадцать минут. Если ровно в 18 часов прозвучит по рации команда, то на топчане – точно он, убийца его мамки. И это лучше, чем взрывать миномёт. Оружие, как сказал майор, не виновато в войне, за всё отвечает тот, кто стреляет!

И даже не он, а тот, кто даёт команду на открытие огня!

Командир с картавым «р»!

Оглохнув от собственного громового дыхания, Артём принялся ползти к картавому. До выстрелов – 7 минут. Часы у него «Командирские», с красной звёздочкой на тёмном фоне. Отцу подарил какой-то московский генерал. Батя гордился, что в Афганистане вытащил раненого командира взвода из-под огня. Тот остался жив, дослужился до генеральских погон, а батяня… Эх, папка, папка! Зачем нужна эта водка! Куда сгинул? Ни ты ничего не знаешь про мамку, ни она про тебя так ничего и не нашла. Стыдилась, а всё ходила, выпытывала у людей и милиции…

Миномётчик спокойно курил, сбивая пепел женским постукиванием пальца по отставленной в сторону сигарете. На чёрной майке по спине надпись огромными буквами «АЗОВ». Заглавная «А» напоминает мишень для метания ножей у майора-артиллериста и аккурат расположилась под левой лопаткой, где сердце. У него, Артёма Воеводы, финки нет, но на последних соревнованиях и впрямь перестрелял по очкам командира блок-поста, выбив две десятки из трёх. А сейчас у него в пистолете целая обойма близнецов.

Три минуты до стандартных шести выстрелов. Не война, а нервы и сплошная арифметика. Для первоклашек. Только вот школу сейчас разбомбят. Две минуты! А часы после смерти отца носила мама. Они ей нравились крупным циферблатом. Когда после взрыва Артём подбежал к ней, смотревшей прямо на солнце, то поначалу тормошил её, потом догадался приложить ухо к сердцу. Тиканье часов на оказавшейся рядом руке заглушило все остальные звуки…

Картавый поднял рацию, и Артём подставил под рукоятку пистолета левую ладонь. Так меньше отдача, а это важно, если придётся стрелять повторно. А он будет вести огонь до последнего патрона. За мамку. В эту ненавистную букву «А», охотно лёгшую в прорезь прицела.

И тут совсем не вовремя на мушку опустилось солнце, девочкой на шаре забалансировав на её отполированном острие. Закоптить бы прицел, как научил крёстный, но кто знал, что всё так удачно сложится и с пистолетом, и с картавым! На войне удача – птица залётная. Глаз заслезился, совсем некстати стал стекать по спине и со лба разъедающий тело пот. Выгораживает убийцу, спасает от мщения? И время остановилось. Ну же!

«Азовец» внял мольбе, поднёс к губам рацию.

Он!

Больше не раздумывая, опережая картавый приказ на открытие огня и вылет мины с белой школьной надписью, Артём нажал на курок.

Миномётчик, словно повторяя книгу Чехова, взмахнул руками-страницами и кувыркнулся с деревянной сидушки в железнодорожную гальку. Но Артём продолжал стрелять в неподвижное тело, пока пистолет желторотым птенцом не распахнул рот от недостатка пищи. Отбросив ставшее бесполезным оружие, Артём рванул назад. По ручью. Под аркой. Вдоль линии электропередач. В лесополосу. У кленового наблюдательного пункта подхватил рюкзак. Полотенце, словно сползшие белые чулочки, оголило крутые коленки суповой банки и, теряя секунды, но забрал и гостинец повара. Задирая ноги в высокой траве, бросился прочь от автоматных очередей, раздавшихся у железной дороги.

Глава 2

Арестовать и выдворить в Россию

День окончательного окончания лета не радовал бойцов «Тэшки». Т-образный перекрёсток, у которого обустроился блок-пост ополченцев, просматривался на все три дороги, и ни на одной из них даже в бинокль не виделось ни своих, ни чужих.

Нет радости на войне, если не возвращается с задания разведка. К тому же ушедшая в тыл врага самовольно, без приказа. Да ещё в возрасте пятнадцати лет. Завтра школа, а он…

– Лично расстреляю, – ласково-ласково, безнадёжно-безнадёжно шептал грузный командир, прошаривая в бинокль четвёртую сторону – нейтральную полосу в триста метров, которой международные наблюдатели разъединили воюющие на Донбассе силы. Эдакая «серая зона», где словно пропало время.

Но именно туда и ускользнул под покровом утреннего тумана приписанный к блок-посту Артём Воевода. И вернуться может только с этой, вражьей стороны. Всё бы ничего, не впервой, но сегодня вместо традиционного шестичасового воскресного обстрела на той стороне началась внутренняя суматошная стрелковка из автоматов. И это наверняка связано с Артёмом.

– Ничего, Василь Матвеич, ничего, – на правах одногодка назвал командира по имени-отчеству грызущий спичку Степан Самойлов. Тут дрын перегрызёшь, потому что это он привёл крестника на блок-пост после смерти кумы Марии. Опекал всё лето, а перед самой школой, выходит, не усмотрел. – Он в лапти кого хочешь обует, – продолжал уговаривать скорее себя, чем начальника, в благополучном исходе дела. – Ты же знаешь, он и в мирной жизни ничего не боялся. Ни матери, ни ремня, ни крапивы, ни хворостины. Боец. Выживет, по жизни рак жаворонка не съест. Но по шее надаю.

Пока же отпихнул Шнурка, по собачьей настырности лезшего по ноге со дна траншеи, чтобы заглянуть в глаза и поинтересоваться, где пропал его хозяин.

Собачонку оттащил от греха подальше медбрат Ванечка, присланный из Донецка налаживать медицину на блок-посту. Росточком едва не со Шнурка, белобрысый, лицом не старше Артёма, он поначалу вызвал у «Матвея» такой прилив ярости, что тот, не стесняясь присутствия нового бойца, оборвал телефонную трубку:

– Я просил врача, а не санитара! И мужика, который может перетаскивать раненых… Я понимаю, что нехватка, но перевязывать раны мы сами наловчились… Мне как людей лечить, когда в аптечке один аспирин?

Бросил трубку, несколько мгновений молча ругался с ней, но окончившего медицинский колледж парня обратно не отправил. Не до жиру. Те, кто мог реально помочь с медициной, или валились с ног в операционных от перенагрузок, а потому охранялись как зеница ока в городах, или сбежали в Россию, Польшу, Венгрию и далее везде. Ванечка не сбежал и сам напросился на передовую. Толк от парня, несомненно, будет, лишняя порция макарошек с тушняком найдётся, но почему его врачебный опыт должен нарабатываться на шкурах его подчинённых? В то же время прибежал первым в готовности применить свои возможные навыки при возвращении разведчика.