Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй

Это, однако, не помогло, и 4 января 1995 года в храме состоялось первое богослужение – всенощное бдение накануне дня памяти святой мученицы Татианы, которое совершили священнослужители – выпускники Московского университета, прежде всего – тогдашний настоятель храма отец Максим Козлов. На следующий день была совершена Божественная литургия, а затем патриарх Алексий II в присутствии ректора Виктора Садовничего отслужил праздничный молебен мученице Татиане. С тех пор регулярные богослужения в Татьянинском храме не прерывались, а в конце сентября того же года туда был назначен вторым священником отец Владимир.

И вот прошло весьма малое время, и в храме появился тот самый поэт-иронист в сопровождении своей супруги. Оба они были сильно встревожены и с беспокойством ждали окончания богослужения, чтобы подойти к отцу Владимиру, с которым были знакомы еще по его журналистско-писательской деятельности. Перебивая друг друга, они рассказали, что дочь их, девица лет двенадцати, выбросилась из окна с высокого этажа (кажется, чуть ли не десятого) и сейчас лежит в реанимации. Да, они с матерью собирались куда-то ехать, мать вышла к лифту, а дочь зачем-то вернулась в квартиру и больше не появлялась. В квартире ее не было. Распахнутое окно, несмотря на зимнее время, не оставляло никаких сомнений, каким образом она покинула дом. Чудо еще, что она не разбилась насмерть: русский снег смягчил удар, хотя в сознание она после этого не приходила. Девочка эта, оказывается, как уверяли родители, хотела покреститься, а они ее удерживали, ссылаясь на ее малолетство и уверяя в том, что она сможет сделать свой выбор сознательно, когда станет взрослой. Но теперь, когда она оказалась на грани жизни и смерти, они бы очень хотели исполнить это ее желание. Однако, к каким бы священникам они ни обращались с просьбой покрестить умирающую, получали отказ: та была без сознания и не могла отвечать на вопросы иерея, задаваемые им в чине Крещения: «Веруешь ли Христу? Отрицаешься ли сатаны?» А в бессознательном состоянии покрестить человека невозможно. Вот они и пришли к своему знакомому священнику, надеясь, что, быть может, он согласится совершить это таинство над лежащей в коме девочкой.

Единственное, что мог предложить им отец Владимир, это приехать в больницу, пройти в реанимацию и покропить болящую святой крещенской водой. Что он и сделал. Я привезла их туда на машине, мы с большим трудом уговорили врачей пустить нас в реанимацию, и отец Владимир трижды крестообразно покропил ее, лежащую без признаков жизни.

И вдруг она приоткрыла глаза… Она приоткрыла глаза и посмотрела на него.

– Хочешь ли креститься? – спросил он.

Она сделала глазами знак: да.

– Тогда готовься.

Он приехал на следующий день, узнав, что она пришла в себя, и совершил над ней чин Крещения. После этого девочка стала стремительно выздоравливать. То есть, конечно, ей сделали несколько операций, заковали руки-ноги в гипс, однако через полгода у нее оставалась проблема только с неправильно сросшимся (кажется, так) мизинцем на ноге. Если учесть, что причиной этого было падение с десятого этажа, то можно сказать, она отделалась легким испугом.

На самом деле произошло чудо, и ее мать и отчим поначалу так это и воспринимали. Хотя поэт-иронист, кажется, даже не зафиксировал то, что исцеление пришло из того самого храма, против возрождения которого он так бурно протестовал.

С тех пор прошло время, и оно окончательно стерло ощущение совершившегося чуда и уничтожило в родителях девочки какие-либо остатки благодарности Господу и Его Церкви за это чудесное исцеление. Как бы все так и должно было быть, в порядке вещей, и нечего тут особенно на этом фиксироваться.

Наступила эпоха СВО, и эта семья уехала в Израиль. Уехала и уехала. Единственное, что меня коробило, это когда люди, покинувшие Россию, начали ее проклинать. Ия в соцсетях опубликовала стихотворение, даже не имея конкретно в виду эту семейку.

«Осторожно»Горько и чистосердечнопишется само в тетрадь:сколько ж можно бесконечнонашу землю проклинать?Самозванцев, лоботрясоввремя сдует без следа.Вспоминается Некрасов:«Осторожность, господа!»Скользкие рукопожатья,липкий слог, тяжелый взгляд.Просто помните: проклятьяпроклинающих разят.Даже тех, кто заполошнобрякнул, ляпнул без стыда.Осторожно, осторожно,осторожно, господа!

И в ответ – в комментариях в соцсетях – я сама получила от персонажей моего повествования клевету и проклятье. Но что особенно меня поразило, что иронист не просто обозвал меня бранным словом (к этому я отнеслась с брезгливым безразличием), а приделал к нему определение: «православная». «Православная с…». Словно и не было той милости Божьей из глубин Православной Церкви, которая излилась на эту семью, вызволяя ее из бездны ужаса и отводя от нее настоящую трагедию.

…Не это ли называется в Евангелии «хулой на Духа Святого»?

Наставник

С этим прекраснейшим человеком мы познакомились в 1982 году в селе Ракитное на отпевании и похоронах старца Серафима (Тяпочкина), чудотворца.

В ту пору он был еще молодым лаврским иеродиаконом и заканчивал Духовную академию, но его послали на послушание в Патриархию, где он «сидел на письмах» патриарха Пимена и поэтому жил в Москве, прямо там, в Чистом переулке. Двое суток он дежурил в приемной, а на третьи его отпускали в Лавру, и по пути он заезжал к нам, тем паче что жили мы недалеко от Ярославского вокзала, да и делал он это не столько по собственной воле, сколько по благословению и своего духовного отца старца Кирилла (Павлова), и нашего духовника игумена, с которым водил монашескую дружбу. Они послали его к московским неофитам, чтобы их воцерковлять, вразумлять и образовывать, и молодой иеродиакон взялся за это дело с горячим сердцем.

Он появлялся у нас с тетрадками, в которых были его конспекты академических лекций по догматическому, нравственному и сравнительному богословию, по патристике, литургике, гомилетике, по истории Церкви и даже по каноническому праву; и пока мы с ним пили за низеньким журнальным столиком чай, раскладывал их на коленях и задавал нам высокоумные духовные вопросы, на которые мы с мужем немотствовали и только недоуменно переглядывались и на которые он сам же и отвечал, время от времени подглядывая в свои записки. Получалось, таким образом, что, с одной стороны, он читает нам лекции, а с другой – в то же время сам готовится к экзаменам, ибо нет лучшего способа выучить предмет, как приняться за его преподавание, и чем невосприимчивее окажется ученик, тем более тщательно сам лектор будет усваивать предмет своего урока.

Ну, конечно, он не все время, пока сидел у нас, все только и делал, что читал и читал лекции. Разговор наш забредал порой в такие дали, обшаривая бездны и возносясь горе, а то вдруг, словно меняя оптику и наставляя лупу, сосредотачивался на фактурных и шероховатых подробностях дольнего мира. Время за этими собеседованиями пролетало мгновенно, и наш друг порой спохватывался уже тогда, когда и на последнюю, идущую в Загорск (Сергиев Посад) электричку торопиться было бесполезно. Но и в Патриархию, где охранники запирали ворота в десять часов, возвращаться было немыслимо, и тогда уже он смиренно сидел у нас всю ночь до утра, отвечая на наши порой каверзные вопросы – про гармонию на слезе ребенка, про великого инквизитора и про мировое зло.

Это исчезновение молодого иеродиакона по ночам, когда из Патриархии он уже уехал, а в Лавру так и не попал, было замечено, взято на карандаш и в конце концов вменено ему в провинность, за которую его отправили обратно в монастырь, а на его место взяли другого монаха. Но все это произошло уже потом, а пока он каждую неделю приходил к нам со своими тетрадками, дабы открыть нам тайны падшей человеческой души, которую если и можно уврачевать, то лишь церковными таинствами, принимаемыми с трепетом и благодарностью, да еще, конечно, силой милосердия Божьего. «Смирение, – говорил он, – вот чем только и может уповающий на Господа победить лукавого». Но именно этого у меня, как выяснилось, и не было, поэтому наш духовный наставник и друг то и дело меня смирял, обтесывая, как угловатый камень, неподатливый и неподъемный.

Например, появляется он у нас на пороге. Я говорю ему:

– Как мы рады вас видеть! Как хорошо, что вы к нам пришли!

А он мне:

– Я не к тебе пришел ине к вам пришел. Я пришел к твоему мужу Володе.

Или так: подаю я на стол еду и говорю:

– Вот, попробуйте, какой вкусный салат я сделала. И рыба – просто потрясающая.

А он, скромненько отведав, замечает тихонько:

– Салат как салат. Ничего особенного. И рыба – обыкновенная. Есть можно, а так…

Или собираюсь я куда-нибудь на выступление стихи читать, а друг наш вечеряет с моим мужем. И я, уходя, спрашиваю их:

– Ну как, нормально я выгляжу? – в смысле: достаточно ли по-взрослому, солидно. Потому что на меня, когда я несколько раз приезжала на поэтические выступления, писали доносы в бюро пропаганды художественной литературы: мы, мол, просили вас прислать к нам писательницу, а вы нам какую-то девчонку впесочили… Поэтому-то я и спрашиваю их: ну как? А друг наш тут же ставит меня на место:

– Да никак. Не такая уж ты и красивая!

Словом, работал он с нами духовно и художественно и, если где обнаруживалась какая-нибудь диспропорция, отсекал лишнее и наращивал недостающее. И вот я уже и не так гордо глядела, и старалась глаза опускать почаще, и пыталась сутулиться, чтобы казаться пониже, и голос приглушила, понизив на пол-октавы.

Но бывало, что он, как мудрый наставник, и послабления мне давал, и передышку устраивал, и даже подбадривал на узком пути. Как-то раз на Святки заехал он к нам из Лавры по дороге в Патриархию, посмотрел на меня радостно, празднично – на Рождество у старца поисповедовался, литургию отслужил, светлый, чистый. Захотел сказать мне что-то очень хорошее, доброе:

– Как же ты сегодня хорошо выглядишь! Особенно как-то. Да!

Я аж онемела от неожиданности. А он – с таким вдохновенным чувством:

– Что-то ты сегодня на Серафима Саровского похожа! Причащалась, наверно?

Ручаюсь, это был лучший монашеский комплимент, который я когда-либо слышала.

Но это было еще не все. Он оглядел нас сияющими глазами и спросил:

– А вы когда-нибудь были в резиденции Патриарха?

– Нет, – ответили мы, ошарашенные его предположением, что мы могли там уже и побывать. – Да каким образом? Да как это возможно?

– А хотели бы? – спросил он скромно. – Хотели бы посмотреть, как патриарх живет, как он трапезничает, где он молится?

– Да, – тихо ответили мы.

– Ну хорошо, теперь будем ждать, когда откроется такая возможность.

А дело в том, что среди всяких заковыристых и подчас искусительных вопросов, которые мы задавали нашему наставнику, были и такие, ну, скользкие, с политической окраской: почему Церковь у нас участвует в советской борьбе за мир, например. Почему среди священников наверняка встречаются такие, которые сотрудничают в КГБ, почему патриарх Пимен молчит, когда власти закрывают храмы… Муж мой даже «Великопостное письмо» Солженицына прочитал нашему наставнику вслух, где писатель обличает церковников в сотрудничестве с безбожной властью.

И наш друг, любивший и нелицемерно почитавший патриарха, отвечал, что его противодействие безбожной власти происходит не на каком-то там социально-политическом уровне, а на молитвенном, духовном.

– Все, о чем пишет Солженицын, так и есть. Если власти закроют десять храмов, Святейший не произнесет ни одного слова протеста. Но он так молится, что власти и хотели бы все эти десять храмов закрыть, а Господь им по молитвам патриарха не дает… Поэтому они закрывают из десяти один. Вот поверьте мне, он старец, он страстотерпец, наш патриарх. Поначалу власти его ни во что не ставили, именем его мирским называли – «Сергей Михайлович» да «Сергей Михайлович», он все терпел, не перечил, а лишь молился, а потом вдруг, словно их кто надоумил, стали обращаться, как положено: «Ваше Святейшество». Поначалу ему все какие-то письма из Кремля возили на подпись, воззвания, он безропотно все подписывал. Потом как-то резко это оборвалось, перестали возить, отстали. Внял Господь молитвам нашего патриарха.

И вот на Святках звонит нам наш иеродиакон и сообщает, что сможет исполнить обещанное, если мы подойдем к воротам Патриархии в шесть часов вечера. В назначенный час мы стоим у ворот, и он проводит нас через охрану в свой кабинет, а оттуда мы попадаем прямехонько в резиденцию, по которой он проводит нам целую экскурсию.

– Вот ужин Святейшего, – показывает он нам на маленькую плошечку, накрытую салфеткой. Под ней – два крошечных сырника из обезжиренного творога и стакан кефира.

– Вот приемная Святейшего, – он обводит рукой зал, – пожалуйста: картина Айвазовского, подарки зарубежных гостей, икона Матери Божией, подарок православных вьетнамцев, на которой она – узкоглазенькая такая, как бы вьетнамочка. А что, тут в Патриархии одна бухгалтерша есть, так она уверяла меня, что Матерь Божия по национальности – русская. Здесь ничего не принадлежит лично патриарху, но – Церкви. А вот его келья.

Узенький диван, иконный угол с аналоем перед ним, письменный стол, книги, книги.

– Здесь Святейший молится – по многу часов каждый день. Иногда он закрывается здесь – уходит в затвор. Он великий молитвенник, аскет, старец. Делание его прикровенно, и власть его – духовна. Ну а теперь – в приемную.

Мы сели на старинный диван под Айвазовским. Здесь было так спокойно, так благостно, так умиротворяюще тихо, что, казалось, все страсти жизни остались где-то там, за стенами, и мы расслабились в сладостном созерцании… Вдруг то ли со двора резиденции, то ли из переулка раздались звуки возни, суеты. Кто-то что-то невнятное прокричал, что-то там закрутилось, заметалось.

Наш гостеприимный друг вдруг вскочил с места и побелел.

– Кажется, Святейший вернулся, – беспомощно проговорил он.

– Бежим! – шепотом крикнула я.

Муж сделал огромные глаза – те самые, которые так «велики у страха».

Мы принялись в панике куда-то бежать: от окна к окну, от двери к двери, то вместе, то врассыпную. Это напомнило мне известный сюжет «Бобик в гостях у Барбоса». И, кажется, там все заканчивалось тем, что влетело всем.

Наконец мы выскочили на лестницу и оказались как бы уже вне патриаршей территории – возле кабинета нашего друга…

– Надо же, он сегодня в Илье Обыденном собирался служить, а наверное, плохо себя почувствовал, вернулся, – все пытался на ходу найти объяснение испуганный иеродиакон.

Шум за окнами между тем затих, возня улеглась, в доме водворились тишина и покой. Мы выглянули во двор – он оказался пуст, ворота закрыты.

– Искушение, – поежился наш друг. – Никого. Вот как лукавый может напугать, смутить…

– А что было бы, если бы патриарх и в самом деле вернулся и застукал нас там? – спросила я.

Он невозмутимо пожал плечами:

– Ничего. Вы бы попросили у него благословение. Ну, теперь вы хоть что-нибудь поняли про него? Почувствовали этот дух?

Но бывали у нас с нашим другом и курьезы. Звонит нам как-то раз по телефону некий господин и говорит:

– Нельзя ли отца (ну, предположим) Михаила?

А трубку взял мой папа, и поскольку моего брата, а его сына зовут (ну, предположим) Мишей и, следовательно, папа мой и есть «отец Михаила», то он и говорит:

– Слушаю вас.

Голос в трубке закашлялся и наконец неуверенно произнес:

– Михаил?

– А его нет. Он только что поехал к жене.

– Простите, к кому? К чьей жене?

– К своей…

– Как! А он что – разве женат?

– Давно уже, у него и дети есть.

– А-а… – тоскливо протянул голос, и в трубке раздались гудки.

И папа, наверное, тут же и забыл бы об этом странном собеседнике, если бы через несколько минут у нас не появился наш иеродиакон.

– А мне никто не звонил? – спросил он почти сразу.

Мы отрицательно замотали головами, и вдруг папа как-то напрягся, покраснел и, сконфузившись, сказал:

– Кажется, я вас только что подвел под монастырь. – И припомнил весь этот водевильный диалог.

И вот действительно, в конечном счете, вышло так, что наш друг, который так горячо и талантливо воспитывал нас для жизни в Церкви, за это пострадал, претерпел напраслину, клевету и доносы, был отправлен в Лавру на послушание гостиничника, то есть именно и получилось, что мы его «подвели под монастырь».

Но, и перебравшись туда, он не оставил нас своим попечением, и мы с мужем часто к нему приезжали, а мой муж даже и останавливался у него в монастырской гостинице, так что новое послушание нашего друга оказалось очень кстати. Впрочем, уже тогда, когда он был еще скромным иеродиаконом, да к тому же и опальным, в нем чувствовалась какая-то харизма, духовная власть, и мы даже поспорили с кем-то из его мирских знакомых, что наш иеродиакон непременно станет архиереем. И вот через какое-то весьма малое время так оно и случилось – нашего друга рукоположили в иеромонаха, потом он стал игуменом, затем архимандритом и потом, возрастая, как кедр Ливанский, был он хиротонисан во епископа и назначен на кафедру в отдаленном городе N, на которой пребывает и поныне.

За эти годы он поднял епархию, пребывавшую в разоре и запустении, открыл Духовную семинарию, успешно отражал притязания униатов, победил сектантов, взял под опеку сиротский дом и тюрьму для преступников-малолеток и, несмотря на свой величественный вид, сохранил в глазах ту юную чистоту и простоту, которые так трогали сердце еще во времена его иеродиаконства. Несмотря на Духовную академию, которую он прекрасно закончил, натренировавшись на нас, все же он был человек, как бы это выразиться, не книжный. Не начетчик. И уж конечно не фарисей. Казалось, был в нем такой прочный «канальчик», по которому он связывался с Богом. Во всяком случае, бывало так, что, когда его спрашивали о чем-то важном, он отвечал не сразу, а как бы весь погружался в себя, словно приникая к этому «канальчику» и слушая, что там ему будет подсказано.

Сожженные записи

Но не только мы с мужем некогда прозревали в молодом иеродиаконе будущего владыку, но и он, ведомый таинственными путями Божьими, провидел в моем только что покрестившемся муже будущего священника – оттого, наверное, и торопился по темным московским улицам в наше убогое жилище, раскладывал перед нами свои коленкоровые тетради с конспектами и терпеливо отвечал на наши порой и вовсе идиотские, завиральные, невежественные вопрошания. Иногда, если он затруднялся с ответом и даже по его «канальчику» ему ничего не приходило, он записывал наш вопрос и задавал его старцу Кириллу, с которым виделся каждую неделю, а потом, перелистывая тетрадку, передавал нам слово в слово то, что сказал старец. Так у него возникла идея – набрать, да побольше, таких недоуменных вопросов, записать ответы старца, а потом издать отдельной книжечкой во славу Божью.

И стали мы со всех четырех ветров собирать всякие вопросы – и глобальные, и фундаментальные, и самые вроде бы мелкие, но имеющие отношение к жизни души, ибо для нее все важно, все наделено смыслом, все определяет ее выбор, а наш друг исправно привозил нам от старца мудрые ответы. Было там даже и такое: «Надо ли давать чаевые?» Старец сказал: «Если жалко, то дай. А если ты хочешь похвастаться, какой ты широкий человек, не давай ничего».

Книжка была вскоре собрана, перепечатана в четырех экземплярах, и наш друг иеродиакон отправился к старцу за благословением на ее издание. Вернулся вскоре опечаленный и сдержанно-напряженный.

– Ну что, когда книжка выйдет? – спросила я.

– Никогда. Старец не благословил ее издавать, – тихо и неохотно ответил нам он. – Сказал, напрасно ты все это записывал. Возьми да сожги. Я и сжег.

– Как – сожгли? Какой ужас! Что, правда вы не шутите? – ахнула я.

– Конечно! А как же еще? – Он пожал плечами. – Без вариантов.

…Через несколько лет, когда он уже стал епископом, а времена поменялись и книги с духовными наставлениями священников и ответами на недоуменные вопросы прихожан стали выходить во множестве, я сказала нашему уже митрофорному другу:

– Как же все-таки жаль, что ответы старца так тогда и остались втуне, мне бы очень хотелось сейчас их перечитать. Неужели же вы действительно сокровище это сожгли, не утаили в сокровенном ларце хоть один экземпляр?

– Сжег, – с сокрушением признался он. – А теперь я думаю, что не всегда надо так скоропалительно исполнять иные благословения… Порой надо с этим потянуть, помедлить, попридержать… Не бежать во всю прыть. Как часто повторяет сам же старец, «спешить надо медленно».

Qui Pro Quo

Наш наставник и друг стал стремительно взлетать по иерархической лестнице, был хиротонисан во епископа и уехал в свою далекую епархию, зажил там ее жизнью, ему стало не до нас… У него были свои проблемы, в том числе с властями той области, с которой территориально совпадала вверенная ему епархия. Потому что хотя времена вроде бы и поменялись и Церковь обрела свободу, но провинциальные администрации кое-где еще остались прежними – атеистически-большевистскими, и они не хотели так просто выпускать из рук власть, менять тон, лексику, повадки, замашки. И наш владыка столкнулся именно с такими задубевшими чиновниками, они напрочь отказывались регистрировать его как епархиального архиерея, называли его мирским именем – «Сергей Петрович», указ патриарха игнорировали, новые законы саботировали. И владыка возопил гласом велиим.

– Володенька, – позвонил он моему мужу, – ты ведь в прессе работаешь? Приезжай, а? Завтра у меня встреча с областной и городской администрацией. Может, если ты со своим удостоверением поприсутствуешь, они если не Бога, то хоть гласности убоятся?

И мой муж помчался на подмогу. Встретил его на вокзале какой-то незнакомец, шепнул нечто вроде пароля – «от владыки», приложил палец к губам, призывая к молчанию, сделал еле заметный знак следовать за ним. Они пришли в гостиничный номер, где их уже ждал законспирированный владыка, который поспешно растолковал, что тут к чему.

После этого владыка и мой муж – разными дорогами – отправились то ли в обком, то ли в горком, где, встретившись, сделали вид, будто они вовсе не знакомы. Мой муж показал свое журналистское «огоньковское» удостоверение местной секретарше с тем, чтобы она доложила начальству о его присутствии на встрече с духовенством. Секретарша взяла удостоверение и удалилась в начальственный кабинет. И дальше стало происходить что-то непонятное.

Оттуда тут же выкатился на подгибающихся ногах какой-то большой начальник и, трепеща от почтения, пригибаясь и льстиво заглядывая в глаза моему мужу, вернул ему удостоверение, принялся трясти руку, приговаривая: «Такая честь… вы почтили… ускорение… перестройка». После чего, взяв его под локоток, препроводил в зал заседаний, где уже собрались такие же квадратные начальственные дядьки, и усадил во главе стола. Причем своих чиновников расположил в рядок одесницу от него, а владыку с его жиденькой «архиерейской сволочью» – ошуйцу.

Муж мой испытал известную неловкость, ибо та заискивающая почтительность, с какой его здесь принимали отцы города и враги православной веры, казалась ему ничем не мотивированной. Вскоре, однако ж, все разъяснилось.

– Вот тут товарищ приехал из Москвы, из ЦК. Говорит, что ему сигнализируют, что мы якобы не можем найти общий язык с религией, так сказать. Мы должны успокоить товарища из ЦК, что все у нас с религией в нашем регионе на высоте, в своем формате.

«Что еще за товарищ из ЦК, – подумал мой муж, на всякий случай обшарив глазами зал заседаний, – что за бред?» И тут его взор упал на «огоньковское» удостоверение, которое он машинально продолжал крутить в руках. На его ярко-красной корочке было выдавлено золотыми буковками «Издательство», затем огромными и еще более золотыми – «ЦК КПСС», а ниже – куда более скромненько – «Огонек». Дело в том, что помещение журнала располагалось в издательстве «Правда», а оно действительно принадлежало ЦК КПСС.

Чиновник же, и без того испуганный непонятными новыми веяниями, при виде пунцовой книжечки и внезапно, безо всякого предупреждения, нагрянувшего «товарища из Москвы» от страха только и успел ухватить это «ЦК», а дальше и читать не стал. «Цека, Цека, Цека», – запульсировало у него в голове.

Муж мой, хотя и почувствовал себя Хлестаковым, решил поймать момент и своим хорошо поставленным голосом объявил, что в стране у нас и перестройка, и ускорение, и гласность. И чтобы «не откладывать в долгий ящик» и «не спускать на тормозах», пусть тут же, при нем, новый архиерей получит от местных властей и регистрацию, и печать, и вообще все свои законные полномочия.

– Дорогу осилит идущий, – добавил мой муж, жестами приглашая чиновников не мешкая приняться за дело.

Таким образом, все было решено за десять минут, однако местные чиновники, не привыкшие к столь стремительному развитию событий, еще целых два часа продолжали что-то докладывать «товарищу из ЦК», чтобы «он передал там, у себя, в Москве», мол, есть такие «товарищи на местах», такие Бобчинские и Добчинские, которые… Но самым утомительным и тошнотворным было то, что к ним приклеилась эта фраза про дорогу и идущего. Они, видно, решили, что это такой новый чиновничье-демократический лексический фасон. Каждый из них, вылезая с речью, начинал ее так: «Как тут верно подметил товарищ из ЦК…», «Как совершенно справедливо высказался товарищ из Москвы», «Как уже здесь было правильно подмечено высоким гостем…», «Как метко уловил наш первый выступающий…» – и дальше торжественно прибавлял, как заповедь нового времени: «дорогу осилит идущий».