Жизнь продолжается. Сто чудесных, утешительных, поучительных и необычайных историй

– И как вы себя чувствуете? Не болеет ли кто?

– Хорошо чувствуем! Бодро!

Она вздохнула с облегчением и перекрестилась.

А недавно одна моя знакомая дама, которой я не без смеха когда-то рассказывала о наших несостоявшихся коммерческих проектах, захотела меня подколоть.

– Конечно, – произнесла она, – я ведь занимаюсь интеллектуальным трудом. Я ведь не как некоторые, – тут она выразительно посмотрела мне в глаза, – которые торгуют клюквой и продают колбасу.

– Что клюквой! – тут же откликнулась я, махнув рукой. – Ты лучше скажи: ядом среднеазиатской гюрзы!

Семейное богословие

В этот ноябрьский день в Москве был объявлен «снежный Апокалипсис»: намело так много снега, так заледенели ветки деревьев, и дороги, и провода, что стало опасно передвигаться по улицам даже пешком, не то что на машине. Мой муж, который собирался ехать из Переделкина на вечернее богослужение в центр Москвы, сказал:

– Поеду на электричке. Ты только довези меня до станции, а там уж я сам.

Я суетилась около него, боясь, что он что-нибудь забудет: очки, лекарства от давления, телефон, шапку, перчатки, ключи от квартиры, где он собирался ночевать, и поминутно донимала его вопросами, все ли он взял, что, честно говоря, его немного нервировало.

Наконец я вышла из дома, чтобы расчистить машину от снега и разогреть мотор. Тут пришел и отец Владимир, и мы двинулись на станцию, но метров за сто до нее встали в пробке: железнодорожный переезд был закрыт, и мой муж решил дойти до электрички пешком. Я развернулась и через пять минут уже входила в дом, когда раздался звонок:

– Слушай, я в последний момент решил надеть пальто вместо куртки, а в ее кармане остались и ключи от квартиры, и мои лекарства…

– О! – возгласила я. – Так я и знала! Все ты забыл, это какая-то патология! Сейчас я привезу.

И я опять села за руль и покатила к станции. Не доезжая до нее, на площадке возле нового храма в честь святого благоверного князя Игоря Черниговского стоял отец Владимир, разговаривая с какой-то женщиной, которая приветливо и даже радостно со мной поздоровалась, как со знакомой. Я передала моему мужу то, что он оставил в кармане своей куртки, помахала ему рукой и укатила восвояси. А он пошел к станции. Но не успел он пройти и нескольких метров, как проехавшая мимо него машина, попав на полном ходу колесом в яму с черным грязным месивом, окатила его с головы до ног. Пальто, ботинки, брюки, да что там, лицо, волосы, даже воротник белой рубашки, едва выглядывавший из-под шарфа, – все оказалось заляпанным этой черной смесью! Тем не менее он, боясь опоздать, заторопился на электричку, где уже кое-как салфеткой стер со лба и щек липкую густую жижу.

Рассказывая мне о том, что с ним случилось, он все же произнес не без укора:

– Ты с таким раздражением отнеслась к тому, что я оставил дома необходимые вещи! И что сказала? «Патология!» Вот чем твое злое слово обернулось…

Я была поражена и долго обдумывала этот странный ход его мысли. А он смотрел на меня так, словно был обижен.

Но женщина, которую он случайно встретил возле храма, когда ждал меня с ключами, восприняла это совсем, совсем иначе. Вот как выглядела эта история в ее глазах:

«Какое чудо! Вышла я из храма, томимая унынием, и думаю: как давно я не была у отца Владимира! Как бы к нему доехать! Вот бы увидеть его сейчас и хотя бы немного поговорить!.. И вдруг он выходит из темноты и идет прямо ко мне! И сразу у меня на душе такая радость!»

Этим она поделилась с моей дочерью. А та, будучи посвящена в наши версии этого события, глубокомысленно заметила мне:

– Вот, никогда мы не знаем, зачем с нами произошло то или это. Может быть, папа и ключи-то дома забыл, чтобы Господь подвел его в тот момент к этой унывающей рабе Божьей для ее утешения.

– А враг рода человеческого, должно быть, за это ему и отомстил, швырнув грязью в лицо, – завершила я диалог в духе этого семейного богословия, нашей доморощенной экзегезы.

Семейные поговорки

У каждой семьи всегда есть какой-то свой колорит, свой мелос, свои святые, которые считаются особенными покровителями и о помощи которых уже есть живые свидетельства, входящие в семейные предания. Такими сугубыми помощниками, защитниками и наставниками у нас стали преподобный Серафим Саровский, разумеется, святой праведный Алексий Бортсурманский, святитель Николай Мирликийский, святой мученик и чудотворец Трифон, святой Спиридон Тримифунтский, святой равноапостольный князь Владимир и святая равноапостольная княгиня Ольга. Удивительным образом они как бы постепенно стали тоже «своими» в нашей семье.

И, конечно, не только они: тут и преподобный Сергий Радонежский, и святой мученик Корнилий, и святитель Филипп, и святая равноапостольная Анастасия Узорешительница, и святой великомученик Георгий Победоносец, и святой великомученик целитель Пантелеимон, и архистратиг Михаил со всеми небесными силами бесплотными, помощь которых мы чувствуем в час невзгоды и скорби…

У каждой семьи есть свой обиход, свои бытовые ритуалы, свои истории, общие друзья, общие приключения, общий опыт, общие правила и законы жизни.

Например, мои дети с самых малых лет испытали на себе, что на всякое лукавство с их стороны они получат ответное коварство. Каждый утаенный или присвоенный ими незаконный рубль обернется десятерными потерями. Этому они научились на собственном опыте, весьма наглядном.

Как-то раз старшие – погодки Александрина и Николай, девяти и десяти лет, – должны были куда-то поехать на метро и подали в кассу рубль, чтобы им выдали пятачки и сдачу. А кассирша заработалась и перепутала, решив, что ей дали не рубль, а три рубля. И вернула им два пятачка и два рубля девяносто копеек, что они с удовольствием и забрали. Накупили себе на эти деньги мороженого, конфет, угостили дворовых друзей, словом, кутили несколько дней.

Вскоре я послала их в магазин за хлебом и дала им десять рублей. А кассирша, видя, что перед ней какие-то несмышленые школьники младших классов, дала им сдачу с одного рубля, а девять заныкала себе и на все их недоумения и просьбы отвечала, что получила с них всего один рубль. Когда они прибежали домой и рассказали мне о коварном обмане, поневоле припомнили случай с утаенными деньгами, которые были им выданы по ошибке. С тех пор у нас железное знание: за обман и лихву будешь отвечать десятерным ущербом.

Есть в семье и свои поговорки, намекающие на определенные ситуации. У кого-то это мемы, взятые из популярных кинофильмов («Коротенько, минут на сорок», «А часовню – что, тоже я развалил?», «Эта нога – у кого надо нога») или книг («Утром деньги – вечером стулья», «Шел в комнату – попал в другую»). А у кого-то – словесные обороты, понятные лишь узкому кругу «своих», «словечки», за которыми стоят разные сюжеты. А эти «словечки», применительно к новым жизненным поворотам, становятся то ли метафорой, то ли шифром, то ли ключом для их понимания, недоступного для «внешних».

Есть такое и в нашей семье.

«А Андрей Болконский умрет!»

Так сказала нашей 14-летней дочке Александрине соседка по Печорам, бывшая учительница литературы Эльвира Иванна.

– Что читаешь? «Войну и мир»? Какой там у тебя том, первый?

Огонек воодушевления загорелся в ее глазах, видно было, что ей хочется что-то еще добавить, но она сдерживается изо всех сил. В конце концов она не выдержала и выпалила:

– А Андрей Болконский умрет!

Теперь мы это говорим в ответ на чью-то попытку подсказать развязку детективного фильма или окончание недочитанной книги.

«А вы его уже съели, Семен Абрамович!»

Было время, когда нам с нашими детьми-младенцами было некуда уехать из пыльной, душной Москвы на лето. А денег у нас, еще студентов, совсем не было на то, чтобы снять загородное жилье. И вдруг знакомые знакомых предложили нам пожить на их даче в Поваровке совсем бесплатно. Единственным условием было ухаживать за стариком, владельцем этой дачи.

Старик Семен Абрамович был из бывших то ли управленцев, то ли завхозов, поэтому дача у него была по тем временам весьма и весьма основательная и просторная, окруженная зарослями старого сада. Мы и согласились. Сам он был человек вежливый и непритязательный, однако на завтрак он привык в течение многих лет съедать одно и то же: рыбку (шпроты или лосось), творожок, свежий огурец и запивать это все стаканом кефира, о чем нам и сообщили его родственники, которым было неохота с ним возиться.

А поскольку времена были не очень щедрые на продукты питания и не всегда можно было достать не только шпроты, лосось или сайру, но даже и свежий огурец, то я спросила: «А что делать, если вдруг чего-то из этого гастрономического набора не окажется в то или иное утро?» И родственники уверили меня, что это ничего страшного и, если Семен Абрамович спросит, предположим: «А где рыбка?» – надо ему просто твердо сказать: «А вы ее, Семен Абрамович, уже съели».

Раза два-три мне действительно пришлось прибегнуть к подобному лукавству, а Семен Абрамович только благодушно закивал в ответ и заулыбался своей «забывчивости»: поверил.

И теперь всякий раз, когда у нас встречается какой-то жизненный «облом» (то денег нам недоплатили /не заплатили, то не выполнили какие-то обязательства, то обманули), мы повторяем, стараясь сохранять благодушие:

– А вы его, Семен Абрамович, уже съели!

«Творожок оставь!»

Эта сценка разыгралась на наших глазах. Был у нас близкий друг – детский писатель Геннадий Яковлевич Снегирев. Одно время он очень заинтересовался тибетской медициной и старался лечить всех, кого ни увидит. Так однажды он встретился у нас дома с поэтом Евгением Винокуровым, с которым был хорошо знаком, и предложил исцелить его от лишнего веса, которым тот страдал. Далее между ними произошел вот такой диалог:

– Хочешь, я тебе засажу доминанту, что ты есть перестанешь?

Снегирев усадил Евгения Михайловича в кресло и начал сеанс:

– Вот суп, он наваристый, мясной, вкусный, суп харчо. Но в нем мыли ноги, грязные, потные, вонючие, волосатые мужские ноги…

– Какая гадость! – наконец воскликнул Евгений Михайлович.

– Снимаю! – кричал Снегирев. – Все – супа нет!

– А вот бифштекс, а вот осетрина фри. Они покрыты хрустящей корочкой, они блестят маслом. Но внутри у них завелись черви – большие белые черви, они кишат, извиваясь, – шевелил Снегирев у него перед носом своими артистическими пальцами.

– Какая гадость! – стонал Евгений Михайлович.

– Бифштекс и осетрину – снимаю! – кричал Снегирев.

– Пошли дальше. Вот – баранья косточка, а вот сыры, ветчины, колбасы, карбонат, зельц, холодец, курочка с рисом, яйца под майонезом…

– Творожок оставь! – не выдержал вдруг Винокуров. – Все бери, только творожок не трогай!

Это стало у нас крылатой фразой. Когда начинается полоса неудач и материальных потерь, мы повторяем:

– Творожок оставь! Только творожок не трогай!

«Советский власть – хороший власть! Только маленько долгий…»

Это рассказал нам все тот же Гена Снегирев, путешественник, объездивший весь Советский Союз и особенно полюбивший Бурятию.

«Пастух верхом на лошади пасет овец в Бурятии, так?.. Я подъезжаю на своей лошади, здороваюсь по-бурятски: мэнд-э-э-э – чем дольше тянешь, тем больше уважения. Спрашиваю, есть ли у него спички. Прикуриваем. И мы с ним беседуем, так? И он мне говорит: „Советский власть шибко хороший власть, только маленько долгий“».

Всякий раз, когда происходит какое-то занудство, стояние в очереди или какое иное томительное и пустое ожидание, мы повторяем эту фразу:

«Советский власть – хороший власть. Только маленько долгий!»

«Можно-то все! Были б средства́»

Ну, это пошло от главного инженера-электрика Виктора, который взялся менять нам проводку в доме, который мы, по благословению нашего духовника, купили в Печорах. Это было самое начало девяностых, когда прошла волна дефолтов, обмена денег и так далее. Никто в ценах ничего не понимал, поэтому в Печорах даже за копеечную работу стали заламывать огромные деньги, да еще и в валюте.

И вот этот Виктор ходил по нашему дому, осматривая фронт работ, и на каждую мою просьбу, вроде указания места для розетки или выключателя, отвечал:

– Можно-то все, были б средства́!

Фраза эта у нас прижилась, особенно когда у кого-нибудь возникают фантазии по усовершенствованию нашей бытовой жизни.

«Ну какой ты полковник! Ты же вор, сынок!»

Это нам досталось от нашего друга – монаха-иконописца Алипия, Царство ему Небесное. Одно время он жил и писал иконы у отца Николая Гурьянова и был свидетелем такой сцены.

К отцу Николаю приехала очень высокопоставленная дама. Ее привез охранник, полковник, между прочим. И просил, чтобы она замолвила за него словечко перед отцом Николаем и тот бы его принял.

Дама поговорила с батюшкой и попросила побеседовать с ее охранником. Тот вошел, представился: полковник.

Но отец Николай его перебил и произнес ласково:

– Да какой ты полковник, ты же вор, сынок!

Ну, и с тех пор, когда мы встречаем самозванца или просто тщеславного человека, который набивает себе цену, мы повторяем:

– Ну, какой ты полковник! Ты же вор, сынок!

«У нас свое!»

Еще до рождения детей мы поехали с моим мужем в глухую деревню Бухарево на реке Мера, расположенную на границе Костромской и Ивановской области, и прожили там два летних месяца. Деревня была умирающая, осталось в ней всего несколько жилых изб, да и то молодняк из них поуезжал в город.

Нашими соседями была семья Андрея, который, окая, называл себя Ондрей, и состояла она из его жены Дусёны и сынка, примечательного тем, что выглядел он лет на тринадцать, хотя ему вот-вот должно было исполниться все восемнадцать и он готовился к осеннему призыву в армию.

Дусёна почти каждое утро заходила к нам, стояла в дверях, подпирая дверной косяк, и смотрела, как мы едим гречневую кашу с коровьим молоком.

– Тетя Дуся, присаживайтесь к столу. Давайте с нами! Кашки?

Видно было, что ей очень хочется, она оглядывалась, не идет ли ее Ондрей, который гонял ее от нас, но она сдерживается.

– У нас свое-е! – тянула она, хотя никакой гречки в те годы, да тем более в такой глуши, не было.

Ну, это и прижилось у нас: когда кто-то отказывался от приглашения или когда, наоборот, мы не хотели идти туда, куда нас звали, мы, понимающе переглядываясь, говорили:

– У нас свое!

«Свои не будут»

А это досталось от моей бабы Нади. Она приехала к нам на несколько дней пожить и заодно попала на какой-то семейный праздник. Было приглашено много народа. Мама наготовила всякие вкусности, но в последний момент обнаружила, что к чаю-то ничего и нет. Баба Надя вызвалась сходить в ближайшую булочную и купить торт или пирожные.

Вскоре она вернулась, и оказалось, что купленных ею пирожных кот наплакал.

– Баба Надя, – сказала мама, – ну вы прямо как украли! Этого же явно не хватит на всех!

И тогда баба Надя гордо ответила, как отрезала:

– Свои не будут!

Это осталось с нами. Вроде того, что, если кто из своих бессознательно потянется за тем, что предназначено гостям, мы ему:

– Свои не будут!

А можно в этом случае сказать и так:

– Вы его уже съели, Семен Абрамович!

Восхождение

В 2002 году мой муж – протоиерей Владимир Вигилянский – пережил серьезную операцию, которая длилась около пяти часов и не гарантировала выздоровления. Весь год он чувствовал тяжелые последствия перенесенной болезни, операции, которая прошла под тяжелым наркозом, и неотступно просил Бога об исцелении. Мы молились с ним у многих чудотворных икон и мощей, объезжали русские и греческие монастыри и святые места, и, конечно, особенно важным для страждущего человека представлялось паломничество на Афон. А тут как раз трое прихожан отца Владимира выразили свое горячее желание отправиться туда вместе с ним.

Он написал письмо патриарху с просьбой о благословении на поездку вместе с тремя прихожанами и вскоре получил таковое. Пока с волнением готовился к паломничеству, прочитал множество книг об Афоне, о его истории и подвижниках и был под большим впечатлением. Особенно его поразил рассказ епископа Петра Ладыгина (середина XIX в.), который в юности подвизался в Андреевском скиту. Игумен благословил его молиться по четкам и сказал:

– Когда будешь молиться, смотри, не пугайся, враг тебя будет пугать, а ты никуда не уходи с места, стой и молись, он ничего тебе не сделает.

Ночью в келье, когда паломники (их тогда называли «поклонниками») улеглись спать, Потапий (мирское имя будущего епископа Петра) стал молиться по четкам.

«И вдруг в дверь страшный удар, – пишет он, – но стою и молюсь. Потом второй удар, по углу как ударит, так думал, что весь корпус развалится, но я стоял и молился. Потом из-под нар, где спали поклонники, выбрасывается сундучок прямо к моим ногам. Все поклонники соскочили, перепугались, я стоял на месте и не сходил с места».

На следующее утро он подходит к игумену брать благословение, а тот спрашивает:

– Как, брат Потапий, молился по четкам?

– Молился.

– Ну как, не пугали тебя?

– Пугали.

«…Что же это за место такое, где Господь попускает врагу рода человеческого являть себя так явно?» – думал мой муж перед отъездом на Афон.

Наконец все формальности были улажены, виза и разрешение получены, билеты куплены, паломники прибыли в Уранополис, где и сели на корабль, который повез их к благословенному острову.

На корабле плыл молодой иеродиакон, с которым отец Владимир разговорился. Тот рассказал, что за год до этого покинул Свято-Пантелеимонов монастырь и уехал на Украину, чтобы ухаживать за больной матерью. И вот теперь опасается, примут ли его обратно.

– А вы что – впервые едете на Афон? – спросил он. Иеродиакон был в радостном ожидании, приправленном тревожным возбуждением.

– Впервые, – кивнул отец Владимир.

– Послужите, конечно! – иеродиакон доброжелательно кивнул. – Надо обязательно послужить в церкви Преображения Господня на самой вершине горы Афон. Когда настанет конец света и воды затопят весь остров, лишь эта церковь будет возвышаться над волнами, и в ней, как говорят старцы, будет совершена последняя Божественная литургия перед Страшным Судом!

Простодушное лицо иеродиакона светилось блаженством, словно он уже сам сослужил отцу Владимиру в этой церкви на вершине горы Афон, и тот сердечно поблагодарил участливого иеродиакона за совет, решив, что тут так принято: приехал – послужи в храме Преображения Господня.

Прибыв в Свято-Пантелеимонов монастырь, он хотел было сразу пойти к наместнику, но тот был в отъезде. Его заменял благочинный и духовник монастыря игумен Марк. На исповеди отец Владимир его спросил, как его и научил иеродиакон, можно ли ему послужить в храме Преображения, на что отец игумен ему ответил:

– Завтра ко мне подойди, я тебе отвечу.

Отец Владимир несколько смутился: ему казалось, что вопрос его очень простой, тот сразу скажет свое «да» или свое «нет».

За трапезой он познакомился со священниками, приехавшими из России, и рассказал им и о своем желании, и о своем недоумении ответом игумена, но они лишь улыбнулись его наивности:

– Да ты что, там служат лишь раз в году – на Преображение, а в другие дни – лишь архиереи, да и то не всем разрешают.

Предчувствуя отказ, отец Владимир тем не менее подошел после трапезы к игумену и напомнил ему о разговоре, произошедшем накануне.

– Так там ничего нет – ни антиминса, ни облачений, ни сосудов, – ответил тот. – А один ты туда ведь этот скарб не донесешь.

– Яс тремя паломниками, получившими благословение патриарха. И к нам хотят присоединиться еще два священника из России, тоже со своими духовными чадами. Один – настоятель Свияжского монастыря игумен Кирилл (Коровин), другой – священник из Подмосковья отец Владимир Воробьев, однофамилец ректора Православного Свято-Тихоновского института, бывший офицер.

– Обратись к нашему ризничему – он тебе все даст, – кивнул отец благочинный.

Целый день отец Владимир стучал в келью ризничего, но тот появился лишь вечером. Выслушав благословение игумена, он едва скрыл недовольство, поскольку собирать надо было многое – вплоть до Евангелия и газовой плитки с баллоном для того, чтобы вскипятить воду для замывания Чаши и приготовления теплоты. Тем не менее к утру все было готово, и паломники двинулись в путь.

– Там, немного выше Агиа Анны, есть поляна, это первая остановка паломников, где можно передохнуть. Там же спустившиеся с высот паломники оставляют свои посохи, на которые они опирались, взбираясь вверх. Поэтому посохи брать из Пантелеимонова монастыря не обязательно, их можно подобрать там, на поляне.

Доплыли на кораблике до Дафни – самого большого порта Афона. Там всех попросили выйти на берег, чтобы служба безопасности могла проверить, все ли в порядке на борту. Поскольку надо было купить вино для богослужения, зашли в магазин. Там среди прочих товаров отец Владимир увидел резные трости, которые ему понравились, и он решил купить одну – для подарка или себе в коллекцию: была у него трость с Синая, была с Фавора, вот теперь будет с горы Афон. В ручки этих тростей был зачем-то вделан свисток, и это удивило его. Спутники, увидев, что он купил такой посох, тоже решили не отставать и взяли себе по одному. Тоже со свистками. И как это потом им пригодилось!

Снова сели на кораблик и поплыли на юг – до Агиа Анны. Однако до самого скита надо было добираться по каменным, вытесанным и выложенным монахами ступеням, числом тысяча, метров триста пятьдесят. По дороге нагнали старенького монаха, лет семидесяти пяти, а то и восьмидесяти, который поднимался в гору, подгоняя осла, груженного мешками, и были пристыжены тем, что он смотрелся очень бодрым и даже веселым, в то время как они едва переводили дух.

Когда, выбившись из сил, они туда добрались, спросили у встретившегося на пути монаха:

– Сколько еще до храма Преображения Господня?

– Более двух тысяч метров, – ответил он.

Добрались наконец до обещанной поляны, где бил источник и где можно было немного посидеть и перевести дыхание. Однако никаких оставленных предыдущими паломниками посохов там не оказалось. А трости, купленные в Дафни, пришлись как нельзя кстати, потому что дальше ступени кончились, пришлось подниматься гуськом по извилистой крутой тропе, а под палящим солнцем это становилось все мучительнее: пот лил градом, подрясники и рубашки липли к телам, а яркий свет слепил глаза.

Ну что ж, известна история, как по этой тропе одного архидиакона из Оптиной Пустыни, который выбился из сил и не мог уже идти сам, обмотали канатом и тащили что было мочи…

– Ой, отец Владимир, змея! Вы наступили на змею! – услышал вдруг крик тех, кто шел за ним, мой муж.

И, действительно, из-под ноги его, как черный шланг, выскользнула змея, которую он поначалу и не заметил от жары и усталости, и ускользнула в кусты.

– «На аспида и василиска наступиши…» – процитировал кто-то вслух.

К вечеру, часам к пяти-шести, поднялись наконец на полуторатысячную высоту, после которой путь становился плоским, – это был последний перед подъемом на гору Афон скит Панагиа, где можно было отдохнуть, а потом совершить завершающий рывок вверх и вверх. Примерно через час подошли к скиту.

Там можно было послужить вечерню, отдохнуть, перекусить, поспать, чтобы ни свет ни заря отправиться на восхождение к заветной цели. В скиту было две большие комнаты, в одной из которых уже расположились немцы-туристы, а другую заняли отцы со своими спутниками. Внутри располагался и храм, где дружно помолились и каждый стал укладываться на каменный пол, подстелив под себя одеяла, лежавшие тут же. Стало темнеть. Ворочаясь на жесткой подстилке, кое-кто ухитрился заснуть, а кто-то – даже и захрапел. Отец Владимир все никак не мог устроиться поудобнее, да и храп этот ему мешал, так что сон все не приходил, несмотря на усталость.

Вдруг в дверь кто-то постучал. Он удивился – неужели кто-то запер дверь, да и принято ли здесь ее запирать? Он встал, дверь была не заперта, и он распахнул ее. Но там никого не было. Он вышел на воздух. Вокруг стояла полнейшая тишина. Полная, налитая светом луна освещала пространство, да так, что деревья и кусты отбрасывали черные тени. Убедившись, что вокруг ни души, он вернулся обратно, лег на свою подстилку и попробовал заснуть. Только задремал, как стук повторился. Но на этот раз он был куда сильнее и настойчивее, словно кто-то бил в дверь тяжелыми кулаками.

Многие проснулись, зашевелились. Пошли проверять, кто там пришел. Но за дверью, как и в первый раз, не обнаружили никого.

Пошутили, легли. Вдруг раздался не просто стук, а страшный удар, будто кто-то решил протаранить стены и бил в них бревном, дом аж задрожал. Тут уже проснулся и тот, кто громче всех храпел, да и немцы повылезли, испуганные, из своей комнаты, спрашивая, что же происходит, что это может быть.