Ксенвих. Мост между мирами

— О’Нэлли? — позвала Эмма. — Вам плохо? Позвать сестру?

— Нет. Не надо. Сейчас пройдёт. — Он сглотнул. — Просто… он до сих пор у меня в голове. Этот голос. Я закрываю глаза, и он говорит. Спокойно так, ровно. «Вы совершили ошибку». Каждую ночь. Врач даёт мне таблетки, а он всё равно…

— Это нормально, — тихо сказала Беллатрис. — После такого. Это пройдёт.

— Не знаю. — Он нервно усмехнулся и сразу закашлялся. — И ещё это. Господи, это хуже всего.

— Что? — спросил Яков.

— Часы.

Коля почувствовал, как у него по спине прошёл холодок.

— Какие часы?

— Позади голоса. Всё время. Я тогда не обратил внимания, а теперь… — Голос у него задрожал. — Они тикают. Я лежу ночью, в палате тихо, и слышу. Тик, тик, тик. Не одни. Двое. Одни тяжёлые, глухие. Другие быстрее, суше. Они расходятся и сходятся, и снова расходятся. Я просыпаюсь, думаю, это монитор или капельница. Нет. Монитор пищит. А это тикает. В голове.

— О’Нэлли, — мягко сказала Эмма.

— Мне кажется, я схожу с ума. Я спрашивал врача, он говорит, это от стресса. Но я слышу их даже сейчас. Прямо сейчас, пока говорю с вами. Тик. Тик. Тик-тик. — Он тяжело вдохнул. — Простите. Я знаю, как это звучит.

Никто не засмеялся. Яков, который обычно находил, что сказать, молчал.

— Они не совпадают, — повторил О’Нэлли, будто себе. — Всё время не в такт. Я хочу, чтобы они совпали, и не могу.

— Двое часов, — медленно сказал Коля. — Вы уверены, что их было двое?

— Не знаю. Я уже ни в чём не уверен. Может, мне уже кажется. После всего. Но тогда, в первый раз, я точно что-то слышал. А потом оно только росло.

Коля и Эмма переглянулись. Она едва заметно кивнула.

— Мы запомним, — сказал Коля. — Это может быть важно.

— Только не думайте, что это что-то точное. Это всё, что у меня есть.

— Этого достаточно, — тихо сказала Беллатрис.

— Ещё, — сказал О’Нэлли. Он говорил теперь медленнее, с долгими паузами между фразами. — Не знаю, надо ли… Это только догадка. Когда директор был у меня в больнице в первый раз, ему позвонили. Он вышел в коридор, но дверь осталась приоткрытой. Я видел его лицо. Он побледнел. Так бледнеют не от плохих новостей. Так бледнеют, когда боятся.

— Вы думаете, ему тоже угрожали? — спросил Андрей.

— Я не знаю. Только думаю. Может, я ошибаюсь. Не обвиняйте его без причины. Но и не доверяйте слепо. Я правда не знаю.

В трубке послышались шаги и далёкий женский голос.

— Мне пора, — сказал О’Нэлли. — Сестра идёт. Если застанет, телефон заберут. Берегите друг друга. Эмма… — Он на секунду замолчал. — Ещё раз спасибо.

— Поправляйтесь, — прошептала она. — Пожалуйста.

Гудки. Короткие, ровные.

Коля положил телефон на столик. Никто не говорил. Рыжие листья всё шуршали у пруда.

— Бедный, — сказала наконец Беллатрис.

— Держался как мог, — сказал Яков. Голос у него был непривычно тихий. — Я бы не смог.

Андрей первым нарушил молчание.

— Директору тоже звонили. Если О’Нэлли не ошибся. — Он провёл рукой по волосам. — Удобно.

— Он этого не утверждал, — напомнил Коля. — Только предположил.

— Директор побледнел. Значит, что-то знает. И молчит. Всё это время молчит.

— Или сам боится.

— Ты опять за него? — Андрей шагнул к Коле. — С самого начала. Почему?

— Потому что мы ничего не знаем, Андрей! Один раз побледнел человек в коридоре, и всё, он виноват?

— А ты слышал, как директор рассказывал нам про первый этаж? Как по бумажке!

— Эй, — сказала Эмма. — Хватит. Мы только что слышали, как плачет человек, у которого умерла жена. А вы тут спорите про директора.

Андрей осёкся и отвернулся.

Мирра отошла от столба. Все обернулись. Она не сказала ни слова. Посмотрела на телефон, на Колю, на Эмму. Потом повернулась и пошла по дорожке к корпусу. Листья хрустели у неё под ногами.

— Куда она? — спросил Яков.

— Не знаю, — сказал Коля.

Эмма смотрела ей вслед. Потом перевела взгляд на него. В первый раз за этот день она, кажется, хотела что-то сказать и не знала, ему или себе.

— Ты знал, что она так будет смотреть? — спросила она тихо. — Пока мы говорили, она смотрела на нас. Не на телефон. На нас. Как будто считала.

Коля открыл рот. Закрыл. Честного ответа у него не было.

Где-то в голове, на самом краю слуха, тикали двое часов. Не в такт.

* * *

Разошлись быстро и молча. Андрей ушёл первым, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Яков двинулся следом, на ходу что-то бросив про лабораторию. Беллатрис задержалась у выхода, посмотрела на Колю с Эммой и тихо сказала:

— Я пойду к себе. Если что — стучите.

Потом и она исчезла за поворотом дорожки.

Стало совсем тихо. Только листья шуршали у пруда, да где-то далеко кричала птица, одна и надолго.

Эмма села на скамью, туда, где только что сидела Белла. Подтянула рукава свитера до самых пальцев. На запястье звякнули браслеты из микросхем.

Коля постоял немного, потом сел рядом. Не вплотную, но и не на другом конце. Телефон остался лежать на столике. Ни один из них к нему не притронулся.

— Я его слышала, — сказала наконец Эмма.

— Кого?

— Дыхание. Когда он говорил. — Она смотрела на свои руки. — Я такое уже слышала. Тогда, на траве. Он хрипел вот так же, коротко, будто воздуха не хватает. Я думала, что больше этого не услышу. А сейчас сидела и слушала, и у меня руки… — Она развела пальцы. Они мелко дрожали. — Видишь? Тогда не дрожали. Тогда я вообще ничего не чувствовала. Только знала, куда надо идти иглой.

Коля молчал. Он не знал, что здесь можно сказать, чтобы не получилось глупо.

— После я два дня не могла есть, — продолжала Эмма. — Мне всё казалось, что я что-то сделала не так. Что игла прошла на полсантиметра в сторону. Что он умрёт просто оттого, что я ошиблась. А он живой. Говорит. Благодарит меня. — Она тихо засмеялась, и смех сразу сорвался. — А я сижу и трясусь, как дура.

— Ты не дура.

— Знаю.

— Я не это хотел…

— Знаю, Коль. — Она наконец повернула к нему голову. Глаза у неё были красные, янтарные, как у лисы на старой картинке. — Просто скажи, что ты тоже слышал.