Ксенвих. Мост между мирами

Никита Никитин

Ксенвих. Мост между мирами

Никитин Никита Юрьевич

Ксенвих

Мост между мирами

Книга первая

Научная фантастика с элементами детектива и романтики

Глава 1. Ночное озарение

Коля проснулся в 3:17.

Он знал время, не глядя на часы. В последние недели он просыпался так каждую ночь, в одну и ту же минуту, будто внутри кто-то поставил будильник и забыл выключить. Сначала это пугало. Потом он привык и стал ждать этого пробуждения, как ждут поезда на пустой платформе: всё равно придёт, можно не смотреть на расписание.

Сон не отпускал. Он цеплялся за Колю липкими краями, и первые секунды Коля не понимал, где он: в своей комнате на первом этаже старого общежития или ещё там, на мосту. За окном хлестал дождь, мелкий и злой, какой бывает только поздней осенью. По стеклу ползли косые струи, и свет далёкого фонаря дробился в них на сотни дрожащих игл. Сердце колотилось так, что отдавало в уши.

Он сел. Простыня была влажной от пота. В комнате стоял тот особый ночной холод, который пробирается под одеяло к утру, когда отопление в Ксенвихе окончательно сдаётся. Коля посмотрел в зеркало напротив кровати. Оттуда на него глянул худой мальчишка с тёмно-русыми вихрами и серыми глазами, под которыми залегли тени. Обычный он. Только на секунду Коле показалось, что отражение моргнуло чуть раньше, чем он сам.

Он потёр лицо ладонями, сильно, до красных пятен под веками.

Мост. Он помнил его до мелочей, ярче, чем помнил вчерашний день. Огромный, из света, на который больно смотреть. Он уходил в небо и терялся где-то за облаками, а по бокам, сколько хватало взгляда, тянулись окна: тысячи окон, и в каждом был другой мир. В одном шёл снег. В другом горело два солнца. В третьем кто-то, похожий на самого Колю, сидел за столом и поднимал голову, будто чувствуя чужой взгляд. И голос. Женский, тонкий, как проведённый по краю стекла: «Ты можешь пройти. Но тело останется здесь».

А ещё была формула.

Она горела у Коли под веками, будто её туда выжгли калёным железом. Он никогда её не видел наяву, ни в одном учебнике, ни на одной доске, но знал наизусть, так знают то, что всегда было твоим. Она объясняла всё, спокойно и без остатка, как хорошая теорема: как вынуть сознание из тела, как протянуть его наружу, как пройти сквозь стену мира и не разбиться.

Коля нащупал на тумбочке блокнот. Чёрный, кожаный, потёртый по углам до светлой кожи. Отцовский, почти единственное, что от отца осталось. Коля раскрыл его на чистой странице, нашёл в темноте карандаш и начал писать, быстро, кривыми прыгающими буквами, боясь, что формула утечёт, как вода сквозь пальцы, если он промедлит хоть секунду.

Спирали. Знаки. Кольцо. Три генератора.

«Мост — это не вещь, — написал он на полях, там, где отцовской рукой было выведено что-то давно выцветшее. — Это частота. Ключ».

Рука дрожала. Он дописал последний символ, поставил точку и выдохнул так, будто всё это время не дышал.

И вдруг понял: это не сон. Сны забываются, расплываются, оставляют после себя только настроение. А это лежало в голове целым, собранным, готовым к работе: оставалось только нажать. Так не придумывают. Так вспоминают.

«Кто-то вложил это мне в голову», — подумал Коля, и от этой мысли по спине пополз холод, не имеющий никакого отношения к ночной сырости.

Он посмотрел на тёмное окно, на дрожащие иглы фонаря, на своё бледное отражение поверх них.

«Надо кому-то показать, — решил он. — Пока я сам не поверил, что сошёл с ума».

Он спустил ноги на холодный пол, нашарил рубашку, брошенную с вечера на стул, и натянул её, не замечая, что надел наизнанку, швами наружу. Шакал на столе, красная деревянная фигурка, смотрел ему вслед узкими глазами. Коля сунул блокнот под мышку и выскользнул в коридор.

* * *

Библиотека Ксенвиха ночью пахла пылью, старой бумагой и клеем, которым когда-то подклеивали корешки.

Днём здесь было светло и шумно, а сейчас между высокими стеллажами стояла тёмная тишина, и только в дальнем углу горела одна зелёная лампа, тёплое пятно в холодном сумраке. Коля шёл на этот свет, ступая по истёртому паркету, который кое-где отзывался знакомым скрипом, и уже знал, кого найдёт. Так было всегда, сколько он себя помнил: если ему не спалось, Эмме тоже. Будто между ними протянули ту самую невидимую нить, о которой он только что исписал целую страницу.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, с кружкой чая, от которой поднимался тонкий парок. В каштановых волосах с медным отливом торчал карандаш, забытый там, видимо, уже давно. На ней был его старый свитер. Она забрала его два месяца назад под предлогом «холодно» и так и не вернула, и теперь свитер пах не Колей, а ею, чем-то цветочным и тёплым. На запястье у неё, когда она двигалась, тихо звенели браслеты из перегоревших микросхем. Эмма говорила, что носит их нарочно: чтобы помнить, что ошибки тоже опыт, и что сгоревшая деталь не исчезает, а становится украшением, если правильно к ней отнестись.

— Опять твои измерения? — спросила она, не поднимая глаз от журнала.

Журнал был из запретной секции, тех двенадцати шкафов со сложными книгами, которые директор держал под замком и выдавал только по особому разрешению. С обратной стороны, со стороны стены, в фанерной задней стенке одного из шкафов была аккуратная дырка, о которой знали всего несколько человек во всей школе. Они её и проделали, год назад, маленьким лобзиком, по очереди, за три ночи.

— Прочти, — сказал Коля. — И скажи, что я спятил.

Он положил блокнот перед ней, прямо на журнал.

Эмма вздохнула тем особенным вздохом, которым встречала все его ночные затеи, отставила кружку на подоконник и пробежала глазами страницу. Усмешка на её губах медленно сползла, как сползает краска с мокрой стены.

— Это… — она запнулась, провела пальцем по строчке. — Теоретически возможно. Если считать, что сознание — не мозг. Что оно отдельное. Как волна.

— Именно! — Коля подался вперёд так резко, что чуть не сбил её кружку. — Его можно вынести наружу. Как радиоволну. Ты её не видишь, а она есть. Она летит сквозь стены, сквозь людей, через весь город.

— Стоп. — Эмма щёлкнула его по лбу, как щёлкала всегда, когда он слишком разгонялся. — Ты хочешь отключить разум от тела.

— Не отключить. Протянуть. — Он развёл руками, будто показывая ей два далёких берега. — Как мост.

Она перевернула страницу и замерла. На полях была схема, которую он набросал по памяти: кольцо, катушки, провода, шлем с датчиками, похожий на корону из иголок.

— То есть ты собрался стать привидением, — сказала Эмма.

Голос у неё был ровный, почти скучающий. А пальцы вцепились в край страницы так, что бумага затрещала.

Коля наклонился ближе. В зелёном свете лампы её лицо казалось незнакомым и очень взрослым.

— Ты когда-нибудь чувствовала, — тихо спросил он, — что мир ненастоящий? Что он как декорация, и за ним есть что-то ещё?

Эмма не ответила сразу. Она смотрела в окно, где по стеклу ползли дождевые иглы. Но Коля знал: чувствовала. Он помнил, как однажды в лагере, тем самым летом, она проснулась среди ночи, села на кровати и долго смотрела в темноту с тем же самым лицом, что у него сейчас. Он тогда спросил, что случилось. Она сказала: «Ничего. Просто показалось, что я тут ненадолго».

— Да, — сказала она наконец, очень тихо. — Но это не значит, что туда надо лезть, Коля.

Где-то в глубине библиотеки скрипнула полка.

Оба обернулись разом. Между стеллажами стояла темнота, плотная и неподвижная. Никого. Коля всмотрелся, и ему на миг почудилось, что темнота всматривается в ответ.

— Сквозняк, — сказала Эмма, но спрыгнула с подоконника.

Она захлопнула блокнот, сунула ему в руки, и только тут, вблизи, заметила рубашку.

— Ты как попугай, честное слово. Увидел блестящее — и головой вперёд. — Она дёрнула его за рукав. — Стой, дурак. Ты наизнанку оделся.

— Да какая разница.

— С тобой никогда «и так сойдёт».

Она втянула его в проход между стеллажами, туда, где их не было видно от двери, стянула с него рубашку через голову, вывернула одним ловким движением и натянула обратно. Пальцы на секунду задели его шею, холодные от кружки, и Коля почувствовал, как к щекам приливает кровь, глупо и горячо. Он был рад, что в проходе темно.

— Вот, — пробормотала она, расправляя ему воротник. В полумраке её янтарные глаза казались очень большими и очень близкими. Губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать и не решалась.

Где-то далеко, в другом конце библиотеки, с глухим шлепком упала книга. Сама собой.

Эмма отвернулась первой.

* * *

Они сели за дальний стол, тот, что стоял в самом углу, спиной к окну. На нём уже дымились две кружки ромашкового чая. Эмма всегда заваривала на двоих, даже когда злилась, даже когда клялась, что больше не будет его ждать.

— Допустим, ты прав, — сказала она, размешивая сахар и глядя, как крутится в кружке маленький водоворот. — Допустим, мост работает. Как ты найдёшь нужный мир? Их же бесконечность. Это иголка в стоге сена размером со вселенную.

Коля обхватил кружку ладонями, грея озябшие пальцы, и ткнул подбородком в блокнот, в узел проводов на схеме.

— Якорь. Разум сам идёт к тому, что знает. Или к тому, чего сильнее всего хочет.

— А гарантии, что это безопасно? — Она посмотрела на него поверх кружки. — Мы это уже проходили. В седьмом классе. С этиленом. Тебе брови потом месяц отрастали.

— Одному мне не справиться, — сказал Коля вместо ответа. — Нужна команда.

Эмма молчала. За окном шумел дождь. Потом она достала телефон, разблокировала, открыла пустую заметку.

— Ладно. Кто?

— Андрей. Аппаратура. И молчать умеет.

— Особенно когда пьян, — хмыкнула она, но записала.

— Яков. Расчёты. Лучший математик в школе.

— Который тебя терпеть не может.

— Пока не увидит формулу. — Коля пожал плечами. — Он такой же, как я. Не устоит.

Эмма дописала, помедлила, и подняла глаза.

— А четвёртый?

— Беллатрис Моро.

Лицо Эммы захлопнулось, как книга, которую выхватили из рук.

— Нет. Кто угодно, только не она.

— Она лучший материаловед в Ксенвихе. Сплавы, графен, кварц. Без неё мост не заработает, Эм. Я считал.

— Она назвала тебя шизофреником с паяльником. При всех. В столовой.

— Она прямолинейная. — Коля чуть улыбнулся. — Покажем ей схему — согласится. Это её стихия, она не устоит, как и Яков.

Эмма закрыла телефон и посмотрела на него долгим взглядом, будто взвешивала на невидимых весах: его, схему, всю эту затею и что-то ещё, о чём не говорила вслух.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Андрей — аппаратура, Белла — материалы, Яков — расчёты. А я?

— А ты проследишь, чтобы я не взорвал всё к чертям?

— Нет. — Эмма встала, одёрнула свитер. В янтарных глазах мелькнуло что-то острое и тёплое одновременно. — Я сделаю так, чтобы это вообще заработало. Но если из-за тебя кому-то будет плохо — пеняй на себя. Я серьёзно, Коля.

— Обещаю. Всё будет под контролем.

Она хмыкнула, будто не поверила ни единому слову. И, как показало время, была совершенно права.

За окном по-прежнему шёл дождь. Коля допил остывший чай, сунул блокнот под мышку и пошёл к двери, чувствуя себя так, будто за одну ночь стал на год старше. А в глубине библиотеки, между высокими стеллажами, в той самой темноте, что всматривалась в ответ, снова шевельнулась тень и растаяла, беззвучно, прежде чем кто-то успел её заметить.

Глава 2. Сломанный транзистор

В комнате пахло камфорой.

Коля замер на пороге, не переступая его, как замирают на краю чего-то. Этот запах он знал: горький, холодный, аптечный, от которого чуть щиплет в носу. Так пахло от Философа, Игоря Валерьевича, когда тот наклонялся над партой, проверяя задание. Больше в школе камфорой не пользовался никто. Это был чужой запах в его комнате, и он висел в воздухе так плотно, будто его оставили нарочно.

Коля закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.

Взгляд сразу упал на стол. Красная деревянная фигурка шакала, подарок Эммы, привезённый ею откуда-то с юга, лежала не на месте. На ладонь левее, чем он её всегда клал. Мелочь, которую никто другой не заметил бы. Но Коля всегда ставил шакала строго по краю стола, мордой на восток, к окну, не из суеверия, а потому что в приоткрытой пасти шакала пряталась важная вещь, и Коля привык проверять её одним взглядом, не трогая.

Он присел на корточки. У ножки кровати, на полу, блестела маленькая капля воска. Коля коснулся её кончиком пальца. Ещё тёплая.

«Кто-то был здесь минуту назад», — подумал он, и сердце застучало ровно и тяжело.

Он проверил всё, как учил отец: медленно, по порядку, не поддаваясь желанию перерыть комнату сразу. Решётка вентиляции под потолком в ровном слое пыли, нетронута. Розетки за кроватью: чисто, винты на своих местах. А вот волос, который он каждое утро приклеивал слюной поперёк щели выдвижного ящика стола, порван. Две половинки свисали по разные стороны.

«Значит, не паранойя».

Кто-то рылся в его вещах. Коля сел на кровать и попытался думать холодно, как над задачей. Но задача не складывалась. Как они узнали? Сон приснился всего час назад. Формула пришла внезапно, ночью, из ниоткуда. Он никому не успел сказать ни слова, кроме Эммы, в библиотеке, десять минут назад. А здесь кто-то побывал раньше. Выходило, что искали не формулу. Искали что-то другое. Или просто смотрели.

Он достал из пасти шакала то, что там лежало. Маленький транзистор. Сломанный: одна ножка отломана у самого основания и криво, наспех, припаяна к другой, так, что нарушалась вся логика детали, и ток, если его пустить, пошёл бы не туда. И всё-таки цепь замыкалась. Как-то, вопреки всему, замыкалась. На чёрном корпусе белой краской, мелким аккуратным почерком Эммы, было выведено: «Починишь — поймёшь женщин».

Коля покатал транзистор в пальцах. И, как всегда, вместо того чтобы думать о камфоре, воске и порванном волосе, провалился в два воспоминания, которые ходили за ним по пятам, как две бездомные собаки.

Первое: лагерь. Ему двенадцать. Эмма тогда ещё была рыжей, в веснушках, рассыпанных по носу, как золотая крошка. Она прислала к нему свою подругу, тоненькую, заикающуюся девочку, которая мялась и смотрела в землю. «Эмма сказала… ты ей нравишься. Очень».

Он не понял. Просто пожал плечами, развернулся и ушёл играть в вышибалы, не из вредности, не из гордости, а потому что двенадцатилетним умом не сообразил, что это всерьёз, что за этими словами кто-то стоит и ждёт. А наутро Эмма подбежала к нему, красная, вся в слезах, и швырнула под ноги стеклянную лошадку. Свою любимую, которую возила с собой повсюду. Хрупкую, прозрачную, с тонкими ногами.

«Теперь ты никогда не починишь нас!» — крикнула она и убежала.

Лошадка разбилась о камень на три части. Он собрал осколки и долго носил в кармане, а потом потерял. И тогда тоже ничего не понял.

Второе воспоминание: зимний бал, всего год назад. Коля ненавидел такие вечера: духоту, музыку, обязанность улыбаться. Но пришёл из-за неё. Весь вечер стоял у колонны и не решался подойти, глядя, как Эмма смеётся в кругу незнакомых старшеклассников. В конце концов, как последний трус, попросил Андрея передать записку.

Эмма прочитала и грустно усмехнулась. Он разобрал по губам, через весь зал: «Опять через кого-то?»

Тогда он всё-таки подошёл. Пригласил на танец. Неуклюже топтался, чуть не наступая ей на ноги, считая про себя такты, чтобы не сбиться, и наконец набрал воздуха, чтобы сказать всё, что носил в себе целый год. Но Эмма остановилась первой, посреди фразы, посреди такта. Молча взяла его руку и вложила в ладонь этот транзистор, тёплый от её пальцев.

«На. Держи».

И ушла. Быстро, почти бегом, сжав кулаки, а Коля один во всём зале знал, что кулаки она сжимает только тогда, когда ей по-настоящему больно. У дверей она обернулась на секунду. Он не успел поймать её взгляд, замешкался, и двери закрылись.

Наутро пришло сообщение: «Вчера была идиоткой. Давай забудем. Всё как прежде».

И всё стало как прежде. Почти.

Коля лежал теперь в темноте и смотрел на кривую ножку транзистора, едва различимую в сером свете.

«Как с лошадкой, — думал он. — Разбитое можно склеить. Но стекло уже не будет таким прозрачным. И все будут видеть трещину».

Он размахнулся и отшвырнул транзистор в угол. Тот стукнулся о стену и упал куда-то за тумбочку. Коля полежал минуту, глядя в потолок. Потом встал, на ощупь нашёл его в пыльном полумраке, сжал в кулаке и прижал к груди, сам не зная зачем.

— Прости, — пробормотал он непонятно кому — транзистору, лошадке, Эмме, себе двенадцатилетнему.

И положил обратно, в пасть шакала, мордой на восток.

За окном посерело. Дождь кончился. Приближалось утро, холодное и мокрое. А на столе, рядом с шакалом, всё так же лежал чёрный отцовский блокнот с формулой, которую Коля не придумывал. И запах камфоры всё ещё висел в воздухе, не желая уходить.

* * *

Утром над башней Ксенвиха ударил старый медный колокол. Семь раз, ровно столько, сколько фундаментальных законов физики, как любили повторять учителя, хотя никто из учеников не мог припомнить, какие именно семь имеются в виду, и каждый насчитывал свои.

Коля так и не уснул. Он умылся ледяной водой, натянул старую кожаную куртку поверх вчерашней рубашки и вышел в коридор, где его уже ждал Андрей, коренастый, вечно растрёпанный, с татуировкой печатной платы на предплечье, которую он сделал сам, иголкой и тушью, и о которой жалел ровно до тех пор, пока ею не начинали восхищаться. Андрей крутил в пальцах микросхему, подбрасывал и ловил, как монетку.

— Бессонная ночь, Коль? — ухмыльнулся он, оглядев помятый вид друга. — Или завёл девушку и забыл про свою Эмму? Я, кстати, слышал ночью какие-то шорохи. Ходил кто-то.

— Тебе показалось.

— Мне никогда не показывается. У меня слух, как у летучей мыши.

Коля что-то буркнул и пошёл вперёд. Говорить про воск и камфору не хотелось: не здесь, не в коридоре, где каждое слово гуляло эхом.

Они спустились в сад. После дождя всё блестело, тяжёлые капли срывались с голых веток, и пахло мокрой землёй, прелыми листьями и поздними яблоками, которые никто не собирал и которые гнили прямо в траве, сладко и винно. Андрей шёл рядом, насвистывая что-то бодрое и совершенно немелодичное.

— Ну давай, выкладывай, — сказал он наконец, пиная носком ботинка каштан. — Ты сам не свой с самого утра. Опять что-то изобрёл и боишься, что украдут?

Коля остановился под старым клёном, с которого капало.

— Сегодня важный день.

Андрей замер на полшаге, потом медленно расплылся в улыбке, той самой, широкой и опасной, от которой у учителей начинало дёргаться веко.

— Наконец-то! — Он хлопнул Колю по плечу так, что тот качнулся. — Я уж думал, ты так и будешь до старости сидеть в комнате и мечтать о параллельных мирах на бумажке. Ну всё. Если что-то пойдёт не так — зови. Я знаю, что делать.

— Что именно?

Андрей с серьёзным лицом вытащил из кармана куртки небольшую отвёртку, будто предъявлял удостоверение.

— Всегда мечтал что-нибудь взорвать. По-настоящему, с грохотом. Если понадобится отвлечь внимание — я мастер. У меня в мастерской кое-что припасено. Много чего.

— Только давай без этого, — начал Коля, но договорить не успел.

Их окликнула Эмма. Она шла по дорожке, прижимая к груди стопку тетрадей, перевязанных ленточкой, и волосы её на утреннем солнце отдавали тёплой медью.

— Доброе утро, мальчики. — Она бросила взгляд на Колины тени под глазами, но ничего не сказала. — Контрольные. Кому-то сегодня очень не поздоровится.

Андрей, подмигнув Коле, тут же свернул с дорожки в сторону боковой аллеи.

— У меня тут одно дельце наметилось. Увидимся, если всё пойдёт по плану. А если не по плану — тем более увидимся, только громче.

— Куда это он? — спросила Эмма, глядя ему вслед.

— Скоро узнаем, — вздохнул Коля. — И, боюсь, вся школа узнает вместе с нами.

* * *

Столовая Ксенвиха когда-то была оранжереей графа Вронского, построившего эту усадьбу полтора века назад для своей чахоточной дочери. От оранжереи остались треснувшие стеклянные панели в потолке, сквозь которые на столы падал мутный зеленоватый свет, и чугунные колонны, увитые давно засохшим плющом. Теперь под стеклом стояли длинные дубовые столы, за которыми завтракала половина школы. На завтрак, как всегда, давали «умную кашу» — серую вязкую массу, которая на вкус напоминала картон, присыпанный мелом, но, если верить табличке на раздаче, «улучшала когнитивные функции». К каше полагался чай с ноотропами, от которого в голове и вправду становилось подозрительно ясно.

Эмма села напротив, отодвинула свою кашу и бросила на стол сложенный вчетверо листок.

— Расписание всех, кто нам нужен. Андрей — третья перемена, кабинет химии. Яков — после обеда в обсерватории, как обычно, греет свою гениальность под куполом. Беллатрис — весь день в мастерской, над новым сплавом. Злая, никого к себе не пускает.

Коля развернул листок, пробежал глазами ровные столбцы, фамилии, время, кабинеты.

— Ты взломала школьную сеть?

— Я оптимизировала доступ к данным, — невинно пожала плечами Эмма и отпила чай. — И заодно посмотрела, кто чем дышит. Например, — она сделала паузу, явно смакуя, — ты сегодня сдаёшь контрольную по квантам.

Коля замер с ложкой у рта, будто его ударило током.

— …Что?

— Ага. Забыл. — Эмма тихо захлопала в ладоши, радуясь его лицу. Потом достала из папки тетрадь, исписанную от корки до корки аккуратным почерком, и пододвинула ему через стол. — Держи. Моя. Сделала два варианта, на всякий случай.

Коля взял тетрадь, полистал. Решения, выкладки, даже черновые пометки на полях.

— Ты… написала её за меня? Всю ночь?

— Мне было скучно ночью после твоего ухода, — сказала Эмма, отвернулась и начала с преувеличенным вниманием поправлять выбившуюся прядь. — И вообще это ещё ничего не значит.

Коля перелистнул ещё страницу и вдруг нахмурился.

— Погоди. Тут мои ошибки. Вот, и вот. Ты их специально повторила?

— Чтобы правдоподобно, — ухмыльнулась Эмма. — Иначе учитель сразу поймёт, что это не ты. Хотя такую глупость в третьем задании я бы, конечно, не допустила. Это чисто твоё, фирменное.

— Ах да. Ты же гений.

— Кто-то должен им тут быть, пока ты спасаешь мироздание. — Она подтолкнула его локтем. — Беги, опоздаешь. И список не теряй — он единственный.

Коля сунул листок во внутренний карман, похлопал по нему, проверяя, и пошёл к выходу, лавируя между столами. У самой двери обернулся.

— А почему не отдашь мне список после контрольной? Зачем сейчас?

Эмма подмигнула ему через весь зал.

— Потому что тогда у тебя не будет стимула вернуться.

Коля закатил глаза, толкнул тяжёлую стеклянную дверь и, выходя на холодный утренний свет, поймал себя на том, что улыбается, как дурак. День, что бы он ни принёс, обещал быть очень длинным.

Глава 3. Границы познания

Философия начиналась сразу после завтрака и тянулась медленнее самой бесконечности.

Класс был просторный, но мрачный, и Коля всегда удивлялся, как в школе, где стены увешаны чертежами и формулами, нашлось место для такой намеренной темноты. Высокие окна затягивали плотные бордовые шторы, и сквозь щели пробивались только тонкие косые лучи, в которых лениво плавала пыль, словно крошечные галактики. На стенах висели портреты великих: Аристотель с каменным лицом, Ницше с усами, похожими на щётку, и третий, безымянный, с вычеркнутым, замазанным чёрной краской лицом. Никто не знал, кто это был. Говорили, что директор велел замазать лицо лично, своей рукой, много лет назад. Напоминание, молчаливое и постоянное, что знание бывает опасным, а слава тем более.

Коля и Эмма, как всегда, заняли заднюю парту, подальше от любопытных глаз и поближе к двери.

Эмма откинулась на спинку стула и что-то быстро строчила в ноутбуке, прикрыв экран ладонью. Коля знал: это не конспект. Она втайне дописывала нейросеть для своего последнего изобретения, пряталась в цифрах от скучной реальности, как другие прячутся в книгах или в музыке. Сам он, прикинувшись внимательным и даже придвинув к себе тетрадь, на самом деле чертил на полях кольцо Моста, кусал карандаш и пытался уложить в голове тот калейдоскоп формул, что пришёл к нему ночью и до сих пор не давал покоя.

Философ, Игорь Валерьевич, появился из тени в углу класса, будто всегда там стоял и только теперь решил, что пора.

Он говорил о границах познания. Голос у него был тягучий, как патока, и от него сами собой смыкались веки; передняя парта уже клевала носом.