
Полная версия:
Измена. Растоплю твоё сердце
Внутри почти пусто. Только гудят холодильники да где-то в глубине помещения монотонно играет музыка.
Я беру первую попавшуюся зубную щётку, крепко сжимаю упаковку в руке и направляюсь к кассам самообслуживания.
Провожу товар через сканер.
Пик.
Тянусь за телефоном.
И тут поднимаю глаза.
В нескольких метрах от меня стоит мой муж.
На секунду я перестаю дышать.
Будто кто-то резко дёрнул стоп-кадр.
Я вижу его лицо. Седые волосы. Знакомый наклон головы.
Моё тело узнаёт его раньше, чем мозг успевает принять увиденное.
Холод мгновенно проходит по спине.
Пальцы разжимаются.
Зубная щётка едва не выпадает из рук.
Он тоже меня замечает.
Глава 16
Он замечает меня и подходит вплотную. Я чувствую запах его одеколона, а поверх него чужие, приторные духи. Желудок сводит спазмом. Дышать носом. Считать до трёх. Не здесь.
– Аня, я так и знал, что ты сбежала к маме, – говорит он тем самым мягким бархатным голосом, от которого раньше у меня слабели колени. – Сегодня же твой день рождения, я хотел тебя поздравить. А ты так дома и не появилась.
Внутри что-то обрывается, тихо, как толстая гнилая нитка, которыми мама делала намётку. Пятнадцать минут назад я сидела у мамы, пила чай и думала, может быть, простить?
Какой стыд. Он стоит передо мной довольный, почти лоснящийся, и ему даже не неловко.
– Витя, – голос садится, я сглатываю и добавляю ровнее. – Ты изменил мне и делаешь вид, что ничего не произошло?
Он ухмыляется. Всего на секунду, но мне хватает. Ладонь сама сжимается в кулак. Хочется ударить, вцепиться, закричать так, чтобы сбежались все. Вместо этого я разжимаю пальцы по одному. Раз. Два. Привычка: так проще, так всегда было проще.
– Ну что ты, дорогая. Просто оступился один раз, все ошибаются.
«Оступился». Как будто наступил в лужу и протёр ботинок салфеткой. Для меня это конец всего, а для него мелочь, о которой не стоит и говорить. Руки леденеют. Под рёбрами разливается что-то горячее и тяжёлое, оно просится наружу, и я загоняю его обратно, как загоняла всю жизнь: не плакать при людях, не повышать голос, не быть «истеричкой».
– То есть то, что твоя ошибка скоро будет пинать твою любовницу по печени и мочевому пузырю, тебя совсем не беспокоит?
Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Витя каменеет. Лицо вытягивается, улыбка сползает, а в глазах мелькает не раскаяние, а страх, быстрый и липкий, как у человека, которому наступили на больное. Секунда. Ещё одна. Кадык дёргается.
Странно. Почему он так смотрит? Я ждала злости, оправданий, чего угодно, но не этого.
– Какую из них, хочешь меня спросить? – во рту горько, слова выходят резче, чем я рассчитывала. – Я ухожу от тебя, Ледянский!
Он быстро берёт себя в руки. Слишком быстро, будто у него это отработано. Наклоняется к моему уху. Дыхание горячее, по спине бегут мурашки, только совсем не те, что раньше.
– Никуда ты не уйдёшь. Тебе негде жить. Не у мамы же будешь спать на полу?
Он говорит это почти ласково. Как говорят с вещью, которая вдруг вздумала возражать.
– Я очень устала от твоего неуважения, – глаза щиплет, горло перехватывает, но я упрямо не моргаю: если моргну, всё прольётся. – Мы планировали ребёнка! А ты!
Договорить не получается. Больше нечего. В ушах стучит, в голове пусто и гулко, как в пустой квартире. Я разворачиваюсь и иду к выходу. Ноги несут меня сами, а я будто смотрю на себя со стороны. Почти у двери вспоминаю, что забыла зубную щётку на кассе. Жизнь трещит по швам, а я думаю про зубную щётку. Смешок вырывается резко и неприятно, и я зажимаю рот ладонью, потому что за смехом может пойти что-то другое.
– Так и не можешь уйти, – бросает Витя мне в спину. По голосу слышно, что он улыбается.
Он протягивает мне маленькую коробочку. Бархат дешёво блестит в синеватом свете ламп. Я вдруг ясно вижу, как он выбирал такие же для других: не задумываясь, оптом, как покупают цветы по акции.
– Что там? Опять серьги под проколотые уши? – я пытаюсь усмехнуться, но губы не слушаются и мелко дрожат. – У тебя есть, кому передарить. Хотя давай, сдам этот хлам в ломбард.
Я выхватываю коробку так резко, что задеваю ногтями его ладонь. Он вздрагивает.
Подхожу к терминалу, пальцы не попадают по кнопкам, со второго раза получается. Пикаю картой. Забираю щётку и сжимаю её в кулаке так, что пластик врезается в кожу. Больно.
Витя смотрит на меня удивлённо. С него наконец слетает самодовольство, правда ненадолго. Я вижу, как он сглатывает, как быстро проводит языком по губам, и мне почти хочется спросить: «Что? Что я сказала такого?» Но он уже собран, уже снова улыбается.
– Ну ничего, – говорит он, быстро взяв себя в руки. – Увидимся на работе, как пройдут две недели твоего отпуска. Хорошенько пораскинешь мозгами и остынешь. Тебе ещё помогать мне готовить больницу к конкурсу на грант.
Я не отвечаю. Выхожу на улицу, и только за дверью, на холодном воздухе, понимаю, что всё это время почти не дышала.
Глава 17
Иду сквозь густой туман. Он оседает на ресницах, мокрыми пятнами ложится на щеки, забирается под воротник.
Руки в карманах. Левая так сильно сжимает зубную щётку, что упаковка сминается и острым пластиковым боком врезается в ладонь.
Правая лежит на плюшевой коробке, и от прикосновения к мягкому ворсу к горлу подступает тошнота.
Добираюсь до подъезда. Из темноты тянет куревом, кислым и въедливым, и я задерживаю дыхание. Шагаю через две ступеньки. Сердце колотится в ушах, ноги тяжёлые, будто после долгой ходьбы.
Мама отпирает дверь, стоит мне только дойти до нужного этажа. Из квартиры пахнет квашеной капустой и нагретыми батареями. От этого запаха становится тесно в груди: я снова здесь, в тридцать с лишним лет.
– Что-то долговато ты за щёткой ходила.
– Конечно, Витя там меня поджидал.
Слова выходят резкими, во рту остаётся горечь. Достаю из кармана подарок изменщика. Пальцы не слушаются, крышка поддаётся не сразу. Открываю коробочку.
Не серьги. Подвеска из белого золота, камни небесно-голубые, под цвет моих глаз. Он опять выбрал подарок, который подчёркивает мою внешность. Будто этого достаточно. Будто красивой вещью можно загладить измену.
Но подвеску я тоже не надену. Не люблю.
– Что там у тебя? – спрашивает мама.
– Завтра сдам в ломбард.
Показываю подвеску. Камни блестят под светом лампочки.
– Ой, какая красивая! Жаль в ломбард. Отдай мне.
Протягиваю маме коробочку. Рука не дрожит. Мне всё равно. Внутри пусто. Пусть хоть она порадуется. У неё даже глаза загорелись, как у маленькой девочки.
И это правильно. Подарить что-то маме, а не мне. Это не мой праздник.
Иду в туалет чистить зубы. Огромная щётка из супермаркета еле помещается во рту. Жёсткая щетина царапает дёсны, мятная пена щиплет язык.
Поднимаю взгляд на зеркало.
Под голубыми глазами глубокие тёмные круги. Кожа серая, лицо осунувшееся. Сама на себя не похожа.
Чужая женщина смотрит на меня устало и зло.
Мама уже в постели. Слышно, как она ворочается и вздыхает. Я ложусь на раскладушку. Мягкая старая ткань проседает под спиной, металлическая перекладина давит в бок. Накрываюсь байковым одеялом, которое пахнет нафталином.
Но сон не приходит.
Перед внутренним взором снова и снова всплывает одно и то же: злое перекошенное лицо Илоны, задница Вити между её толстых ног. Меня опять потрясывает, как в первый раз. Потом Настя с моими серёжками в ушах. Серёжки покачиваются и блестят, пока она врёт мне в лицо.
Так больно.
Боль сидит под рёбрами, и каждый вдох напоминает о ней.
Беру телефон с пола. Свет экрана освещает потолок и на несколько секунд отвлекает меня.
Ввожу в поисковик: «вакансии Дмитриевская больница».
Меня перебрасывает на сайт областного минздрава.
Столько несостоявшихся конкурсов… Строчки пестрят пометками.
А вот и самый последний.
И документов целая куча.
Глаза слипаются от усталости, буквы расплываются. Особенно нужна копия трудовой книжки. Она лежит в отделе кадров — в той самой больнице, где теперь каждый коридор напоминает мне о случившемся.
Может, ну его нафиг?
Хочется просто залезть под одеяло и ничего не решать.
Просыпаюсь от того, что мама собирается на работу. Звякает посуда, шаркают тапки, хлопает дверца шкафа. Голова тяжёлая, в висках ноет.
– Ну что, как спалось, Ань?
С трудом встаю с раскладушки, разминаю затёкшую шею. Позвонки хрустят, плечи болят.
– Бывало и получше, – хриплю я. – Сегодня поеду в свою больницу, возьму копию трудовой.
Слова даются тяжело. Но я произнесла их вслух.
Значит, назад дороги нет.
Глава 18
Собираюсь быстрее, во рту сухо и пусто: завтракать не хочется, да и некогда.
Мама торопливо сует мне в ладонь холодные ключи и убегает, на ходу застёгивая пальто, низкие каблуки выстукивают по лестнице.
Через четверть часа я уже поворачиваю ключ в замке её квартиры, и щелчок отдаётся в пустом животе.
Выхожу на улицу, и свет бьёт прямо в лицо: солнечный ноябрьский день, такая редкость. Я зажмуриваюсь. Под веками плывут красные пятна, щёки на секунду греет почти забытое тепло, а прозрачный воздух пахнет холодом и опавшей листвой.
Покупаю билет на электричку, бумажка мнётся в потной ладони. В переполненном вагоне пахнет потными носками и лучком-чесночком. Желудок сводит от тошноты.
Я протискиваюсь на площадку возле туалета и встаю, вжавшись плечом в стену.
Взгляд цепляется за знакомое лицо: бывший одногруппник, Артём, с которым я ехала в тот раз. Он косится на меня, но молчит. Я тоже молчу, глядя в мутное окно на мелькающие голые лесопосадки вдоль железки.
На душе гадко, как будто кто-то провёл по коже грязной ладонью. Вспоминаю, как бесцеремонно он лез ко мне, как его рука оказалась там, где её никто не звал, и меня передёргивает.
Ноги наливаются свинцом, колени ноют от тряски. Но до конечной осталось немного. Надо просто потерпеть.
Наконец, с пересадкой на автобус, где меня мотает на каждом повороте и мутит от запаха бензина, я добираюсь до своей больницы.
Наверное, неправильно называть её своей. Больница Вити. Слово «Вити» царапает язык, как заноза.
Вхожу в административный корпус. Здесь пахнет хлоркой и архивной бумажной пылью, и этот запах мгновенно сжимает горло.
Иду мимо кабинета главврача. Дверь распахивается, и прямо передо мной оттуда вываливается Илона: волосы растрёпаны, щёки горят, она торопливо одёргивает халатик и поправляет перекрученную юбку. Живот сводит спазмом, к горлу подкатывает горячая тошнота. Я сглатываю кислую слюну.
Обхожу её по дуге, не здороваясь, не дыша, чтобы не задохнуться от её приторных духов.
– А чего это ты не здороваешься, Червякова? – тянет она слова, лениво, как жвачку. – И вообще, что ты тут делаешь, ты же в отпуске?
– Не твоё дело, Козлова, – отвечаю ровным, пустым голосом. Внутри всё дрожит, но голос не выдаёт, и я иду дальше по коридору, к отделу кадров, чувствуя спиной её взгляд.
– Ну ты и хамка! – доносится мне вслед её мерзкий писклявый голосок, и от него по позвоночнику бежит холодок.
Ничего не отвечаю. Толкаю дверь кабинета, ладонь влажная, ручка скользит.
– Здравствуйте. Мне нужна заверенная копия трудовой книжки.
Кадровичка с недовольным лицом отставляет чашку, и я слышу, как она тяжело вздыхает.
Она уходит в архив, возвращается с трудовой, ксерокс гудит и выплёвывает тёплые листы. Она с глухим стуком ставит на бумажки синие штампы «копия верна».
– Вам за подписью главврача?
– А есть какие-то варианты?
– Сама могу заверить.
– Вот и отлично. Заверьте сами, пожалуйста, ни к чему дёргать уважаемого Виктора Романовича, – я криво улыбаюсь, и губы немеют, будто чужие.
Кадровичка ставит свою закорючку, я забираю тёплые листы, прячу их в сумку и иду обратно, считая шаги. Только бы пронесло. Только бы его не встретить!
Сердце бьётся где-то в горле, ладони холодеют.
– О, какие люди, Анечка! – доносится до меня бархатный голос Вити, когда я уже почти завернула за угол.
Голос обволакивает, как тёплая липкая патока, и я замираю. Всё тело превращается в камень, только пальцы судорожно сминают ручку сумки.
Глава 19
Собираюсь с духом. Делаю глубокий вдох, но воздух застревает где-то в горле. Пальцы холодные, и я незаметно растираю их друг о друга.
– Не Анечка, а Анна Владимировна, – поправляю мужа.
Голос звучит спокойно. Даже слишком спокойно. Только слегка дёргается левый квадрицепс, но под брюками незаметно.
Кажется, я дошла до предела. Меня тошнит не только от Вити и Илоны. Тошнит от всего вокруг. От узких коридоров с отколовшейся кое-где плиткой, от ламп, которые вечно мигают над головой.
И вдруг я понимаю: больше не вернусь. Ни завтра, ни через две недели. Никогда.
– И что же ты тут делаешь, Анна Владимировна? — насмешливо тянет муж.
– Подаю заявление об увольнении.
Виктор на секунду теряется. Смотрит на меня, будто не расслышал. Потом поджимает губы.
– А как жить будешь, Анна Владимировна? Кризис на дворе-то.
Ну конечно. Даже сейчас он не может удержаться от шпильки. Ему мало того, что он предал меня. Нужно ещё напомнить, что без него я пропаду.
– Как-нибудь проживу. Не беспокойся, Виктор Романович.
Разворачиваюсь и иду обратно в отдел кадров. Стараюсь держать спину прямо, хотя ноги словно ватные. За спиной слышу, как мужа кто-то окликает. Он отвлекается, и я успеваю скрыться за дверью.
– Дайте, пожалуйста, бланк заявления об увольнении.
Кадровичка отрывается от монитора. Смотрит на меня, потом на дверь, за которой я исчезла пару минут назад.
– Ой, нет. Только этого не хватало, – тихо бормочет она. Потом добавляет погромче. – Анна Владимировна, вы точно решили? Может, отдохнёте немного, а потом вернётесь? Вы же у нас столько лет…
От её участия почему-то становится ещё тяжелее. Я ведь и сама не хотела уходить. Не так, не с таким чувством.
– Точно решила. Да и так отрабатывать две недели не придётся. У меня отпуск.
– Бланков нет, – вздыхает она, достаёт из принтера чистый лист, берёт красную толстую папку, открывает на нужной странице и вкладывает лист туда, как закладку. – Вот, пишите по образцу.
Снимаю пальто, вешаю на спинку стула и сажусь за знакомый рыжий стол. Беру ручку на гибкой пружинке.
Пытаюсь написать заявление, но почерк выходит ужасный. Буквы пляшут, строчки съезжают. Приходится перейти на печатные, выводить каждую медленно, одну за другой.
Пять лет. Пять лет я отдала этой больнице.
Помню, как пришла сюда после института. Боялась ошибиться, переживала из-за каждого пациента, после смены ещё долго прокручивала в голове операции. Хотела всё знать, всему научиться, всем помочь.
Я бы хотела остаться. Просто работать, лечить людей, приходить по утрам в свой кабинет. Но теперь не могу. Не после всего, что произошло.
Передаю заявление. Она читает и протягивает мне обходной лист.
– Вы уж не пропадайте, Анна Владимировна, — говорит она негромко.
Я киваю, потому что боюсь, что голос меня подведёт.
Сначала захожу в свой кабинет. Здесь всё осталось как прежде: шкафы ломятся от историй болезни, стол с компьютером, на подоконнике фиалка. Даже мои духи ещё чувствуются в воздухе.
И кольцо.
То самое, которое я сняла в день, когда увидела Витю с Илоной. Оно лежит возле клавиатуры. Маленькое, с квадратным бриллиантом. Беру кольцо и верчу в пальцах. Вспоминаю, как Витя надевал его мне на палец, как улыбался, как целовал в губы.
Глупо. Всё это теперь кажется чужой жизнью.
Сжимаю кольцо в кулаке и убираю в карман. Деньги мне сейчас пригодятся.
Собираю медицинскую форму и сменную обувь. Всё покупала сама.
Подхожу к подоконнику и вижу, что фиалка зацвела. Розовая, оказывается. Но забрать цветок некуда. Осторожно провожу пальцем по бархатному листу и выхожу из кабинета.
Запираю дверь. На секунду задерживаюсь, глядя на табличку с фамилией. Потом иду к вахтёрше.
– Как так? Увольняетесь? – удивляется пожилая женщина с короткими рыжими волосами. – Да что же мы без вас будем делать?
Она смотрит на меня с такой искренней растерянностью, что я невольно улыбаюсь.
– Справитесь. Незаменимых нет.
– Ну, это вы зря. Хороший вы врач, Анна Владимировна.
Приходится отвернуться, чтобы она не заметила, как у меня защипало глаза.
– Подпишите, пожалуйста, обходной лист.
Она ставит подпись, не задавая больше вопросов. Я прохожу по кабинетам, собираю остальные отметки и возвращаюсь в отдел кадров.
Получаю трудовую книжку. Пять лет работы, бессонные ночи, чужие жизни, которые проходили через мои руки, – и всё это умещается в нескольких строчках.
Прячу книжку в сумку, надеваю пальто и выхожу из больницы.
На улице холодно. Ветер сразу забирается под воротник, треплет волосы. Я останавливаюсь на ступеньках и оглядываюсь на здание.
Всё. Теперь я здесь никто. Уволилась в никуда.
Иду по центральной улице. До ЗАГСа недалеко, всего несколько кварталов. Того самого ЗАГСа, где три года назад мы с Витей обещали друг другу быть вместе и в горе, и в радости.
По дороге невольно замечаю знакомые места.
Вот кафе, где у нас было первое свидание. Маленькое, уютное. Мы тогда просидели почти три часа. Витя рассказывал какие-то истории, а я всё время смеялась.
Дальше кинотеатр. Мы часто сюда ходили. Теперь вместо него фитнес-клуб. За стеклянными дверями люди бегут по дорожкам, смотрят на экраны и совершенно не замечают прохожих.
А вот скамейка, на которой Витя впервые меня поцеловал.
Внутри всё сжимается в тугой болезненный узел.
Наконец показывается старинное кирпичное здание с узорчатыми наличниками. Захожу внутрь. Здесь тепло, пахнет краской и чем-то сладким, кажется, мандаринами.
За стойкой сидит молодая сотрудница.
– Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, как подать заявление на развод?
Слова даются нелегко. Я заранее репетировала эту фразу по дороге, но всё равно произношу её почти шёпотом.
Девушка смотрит на меня и отвечает:
– Никак. Вы должны прийти вместе с мужем, даже если детей нет.
Я растерянно моргаю.
– В смысле вместе? А если он не хочет?
– Тогда вам нужно обращаться в суд. В одностороннем порядке через ЗАГС заявление подать нельзя.
Я молча смотрю на неё.
Как жаль, что здесь не получится просто прийти, написать заявление и поставить точку. А я ведь всего лишь хотела поскорее закончить с этой частью своей жизни.
Телефон звонит. На экране высвечивается номер Вити.
Сбрасываю вызов.
Через секунду приходит сообщение: «Аня, не вздумай подавать на развод».
Я перечитываю сообщение. Потом ещё раз. Да что ему от меня нужно?
Глава 20
Я выгоняю из головы все мысли и догадки о том, что понадобилось Вите. А они всё лезут и лезут.
Главное сейчас – что нужно мне. А мне нужно забрать свои вещи из дома, который больше не мой.
Выхожу из ЗАГСа. Холодный свежий воздух бьёт в лицо, вдыхаю его глубоко, полной грудью.
До дома отсюда несколько остановок на автобусе. Я поеду, а не пойду пешком: Витя скоро закончит работать, и я не хочу столкнуться с ним дома.
Поднимаюсь в автобус. Наличка в ладони чуть влажная и тёплая. Протягиваю водителю деньги, пальцы чуть дрожат.
Сажусь у входа, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Нужно подавать в суд. А я ничего не понимаю во всех этих бумагах, статьях и заморочках. Знакомых юристов у меня нет. Что же делать? Внутри всё стягивается в тугой узел, прямо под рёбрами.
Ввожу в поиск: «юрист по разводам». Экран взрывается рекламой: яркие баннеры, улыбающиеся адвокаты в костюмах и галстуках обещают выиграть любое дело. Буквы плывут, голова кружится, как после долгой карусели.
Ладно. Беру первый попавшийся номер. Нажимаю на зелёную трубку, и сердце гулко стучит в ушах, пока идут гудки.
– Алло, можно записаться на консультацию по разводам? Она же бесплатная у вас?
Голос выходит чужим, сухим, будто я долго дышала пылью с историй болезни.
– Да, конечно, – отвечает девушка. Голос у неё мягкий, тёплый, как осеннее солнце за стеклом. – На какое время вам удобно? Можно завтра с десяти до шести.
– Давайте на… – замолкаю.
Завтра надо успеть в Минздрав, подать документы на конкурс.
– На два часа, – продолжаю.
– Хорошо, записала вас. Будем ждать.
– Спасибо, – шепчу и кладу трубку.
Дело сделано. Плечи опускаются, и я вдруг чувствую, как сильно они были подняты.
– Эй, девушка. Такая красивая, и разводитесь? – окликает водитель.
Что-то горячее и злое поднимается к горлу. Я оборачиваюсь медленно, всем телом, и смотрю на него со всем холодом, который во мне есть. Прямо в чёрные глаза, где не разглядеть зрачков, – два тёмных колодца. Он поднимает брови, хмыкает и отворачивается. А я ещё несколько секунд чувствую, как пульс стучит в висках.
Моя остановка. Вот он, наш «элитный» дом. Захожу в светлый, недавно отремонтированный подъезд. По привычке проверяю почтовый ящик. Пусто.
В лифте встречаюсь взглядом с собой в зеркале: бледная, глаза слишком блестят. Но мамино пальто из девяностых мне идёт. Я выпрямляюсь, будто мама стоит рядом и придерживает меня за плечи.
Ключ поворачивается в замке со знакомым щелчком. Дом, который три года был мне родным. Пахнет им: кофе, его одеколоном. В горле встаёт ком. Скоро я с тобой прощусь.
Достаю чемодан из шкафа в прихожей. Снимаю с вешалок платья, и ткань скользит по рукам, как вода. Майки, джинсы. Бельё кладу прямо в органайзерах, не разбирая: нет времени. Ищу папку с документами.
Вот она. Листаю свои дипломы, почётные грамоты, справки о стипендии. Файлы скользят под пальцами, и на секунду мне становится тепло: это всё моё, это сделала я, и никто не отнимет. Сую папку в чемодан.
Рядом на полке стоит наш свадебный альбом. Открываю, и деревянная обложка тихо щёлкает. Смотрю на фотографии. Вот я смеюсь, прижавшись к Вите щекой. Вот я смотрю на него снизу вверх, и в моих глазах можно читать, как в открытой книге. А он…
Как я раньше этого не замечала? Только я смотрю на него влюблённо. А он будто позволяет себя любить. Холодок пробегает по спине, словно кто-то открыл окно.
Вытаскиваю из уголков снимок, где я получилась лучше всего. Прячу его в папку с документами.
Альбом ставлю на место и поправляю корешок, чтобы всё выглядело так, будто я здесь не была.
Иду на кухню. Открываю ящик с моей коллекцией свечей.
Я обожаю, как они горят: пламя пляшет и стирает всё, что болит в душе.
Бережно, по одной, складываю их в коробку. Воск пахнет чем-то медовым, как летние луговые цветы. Пальцы наконец перестают дрожать.
И вдруг слышу, как в замке поворачивается ключ.
Я замираю со свечой в руке, а пульс бьётся в виски, как таран в ворота крепости.
Глава 21
Вот этого мне только не хватало! Я бросаю взгляд на часы, и внутри всё обрывается: четыре часа дня.

