
Полная версия:
Измена. Растоплю твоё сердце
– Конечно, мы же столько пережили. Обустроили нашу квартиру, наконец-то уютное гнёздышко сделали. Ты же так об этом мечтала, Аня. Я люблю тебя и не хочу терять. Я всё исправлю.
Я толкаю кольцо от себя, так что оно глухо стучит в подставку монитора.
– Витя. Скажи мне только одно. Ты когда-нибудь по-настоящему любил меня? Или я просто оказалась самой удобной?
Его кадык ходит вверх-вниз. А смотрит он как будто сквозь меня.
– Я люблю тебя, Аня. По-настоящему. Я ведь женился на тебе.
Это совсем не то, что я хочу слышать. Но что поделать.
– Ладно, Вить. Езжай домой, а я тут заночую.
Он поднимается с кушетки и целует меня в лоб.
– До завтра, Ань.
Он выходит, а я поворачиваюсь к монитору и открываю медкарты. Но сосредоточиться не выходит.
Смотрю на свои руки. Я могу сделать ювелирно точные операции. Но я никак не могу заслужить любовь и простое женское счастье.
Смотрю на приоткрытый ящик стола. Из него торчит упаковка тестов на беременность, тех самых, которые я купила по дороге на работу сегодня. Утром я ещё надеялась, что всё получилось.
Достаю эту белую картонную упаковку с нарисованным на ней пухлым розовощёким малышом.
Боль прорывается наружу. Плачу. Беззвучно, зажимаю рот рукой, чтобы никто не услышал.
Счастье. Любовь. Неужели это никогда не про меня?
Глава 5. Максим
Шесть ноль-ноль. Я открываю глаза. Мне снилась мягкая попка этой врачихи. Ну и упрямая дура, крепко же я её схватил. Будет знать, как упрямиться.
Поднимаюсь с постели. Одеваться не нужно, форма уже на мне.
Звучит противный звук зуммера. Пронизывает башку насквозь. Резко включается свет.
– Караул, в ружье! Боевая тревога! Выезжает первый и второй ход. Адрес: улица Советская, дом 58, – раздаётся голос диспетчера.
Быстро прыгаю на спусковой столб, бегу в гараж, запрыгиваю в боёвку. Через минуту мы уже едем по улице с сиреной.
Доехали быстро. Всё-таки ещё нет пробок.
– Макс! – зовёт меня Никита, наш командир. – Вы с Олегом идёте внутрь. Там люди, ждать нельзя.
– Ясно.
Мы надеваем СИЗОД – дыхательные аппараты, поворачиваем вентили. Воздух зашипел в шлангах – всё хорошо.
– Как ты? – спрашивает Олег.
– Готов.
Проверяем шлем-каски и маски друг друга, натягиваем краги. Показав пальцы вверх, направляемся к деревянному двухэтажному дому. Чёрный дым валит столбом сквозь жестяную крышу.
Тяжёлая железная дверь распахнута настежь. Из неё пышет жаром. Входим.
Адская жара. Непроглядная тьма. Олег направляет струю воды вверх, чтобы вода охлаждала потолок. Я страхую его и ни на секунду не выпускаю из виду. Затаскиваю внутрь остатки рукавной линии.
Пот стекает по коже под боёвкой. Ощупываю рукой стены, теплые от распространяющегося огня.
Продвигаюсь и ощупываю каждый метр пространства. Никого. Вдруг под рукой что-то покатилось. Вздрагиваю всем телом.
– Чёрт.
– Что там? – раздался глухой от шлем-маски голос Олега.
– Машинка. Ребёнок в доме, сообщи по рации, мы поднимаемся.
– Пост, я Пятый. По информации, в здании ребёнок. Звено уходит на второй этаж на поиск. Приём, – рапортует Олег.
Я иду к лестнице и нащупываю за ней детский трёхколёсный велосипед. Вот дерьмо! Сколько у нас кислорода, не знаю. Подкрепления нет, нужно подниматься.
Протаптываю каждую ступеньку перед тем, как опереться на неё всем весом. Практически на ощупь поднимаемся на второй этаж.
Становится ещё жарче. Огонь лижет потолок и то, что осталось от занавесок. Сплошное месиво, непонятно, что это? Спальня? Детская?
Продвигаюсь дальше, уже ничего не видно от дыма. Ощупью.
– Ванна, – говорит Олег. – А вот и унитаз. Уборная.
Я наклоняюсь над ванной. Да, я знаю, будь там вода, я бы ошпарился. Но дети любят прятаться в таких местах. Я обязан проверить всё.
– Пусто, – говорю напарнику.
Олег продолжает лить воду в потолок. Осталась последняя комната, тут ещё горит мебель. Времени больше нет, кроме нас никто не успеет сюда.
Лихорадочно обыскиваю пол, продвигаясь ближе к эпицентру пожара. Только на полу тут и можно спастись. Пот застилает глаза. Мне кажется, кто-то коротко всхлипнул.
– Макс! – окликает меня напарник.
– Я в норме.
Нащупал! Детская кроватка. Бортики. Жар обжигает лицо и уши, но я встаю ему наперекор.
Опускаю руки в кроватку и ощущаю что-то мягкое. Сердце ударяет в грудину. Хватаю это что-то и резко опускаюсь на пол, где хоть немного прохладнее.
– Макс! – орёт Олег.
– Иду! Нашёл, наверно.
Аккуратно несу то, что кажется мне тельцем малыша. Вдруг что-то падает на меня сзади, и плечо пронзает острая боль.
Глава 6. Максим
Я закрываю ребёнка собой и отбрасываю упавшее в сторону.
– Эй, Макс, ты как? – кричит напарник.
– В норме. Упало что-то, но цел, – вру.
Плечо болит и рука не поднимается. Несу ребёнка одной рукой.
Осторожно, наощупь спускаюсь по лестнице, Олег спускается впереди.
Мы на первом этаже. Жар всё нестерпимее. Вдали светится дверной проём. Свет в конце туннеля.
Иду так быстро, как могу, не споткнувшись. В тусклом свете вижу, что несу действительно ребёнка. Он не подаёт признаков жизни. Если он жив, то каждая секунда на счету. Холодный пот льётся по спине.
Злое шипение пламени становится всё ближе и ближе. Огонь не желает отдавать свою жертву.
– Это ребёнок, – кричу Олегу.
– Хорошо. Ещё немного, – отвечает напарник.
Наконец мы выходим на улицу и проходим за оцепление. Я щурюсь от яркого солнца и бессильно опускаюсь на колени. Не успеваю рассмотреть малыша, как медик хватает его у меня с руки и уносит в карету скорой помощи.
Сзади раздаётся оглушительный грохот. Верхний этаж обрушился. Если на втором этаже ещё кто-то и был, ему ничем не помочь. Мы не волшебники.
– Всё хорошо, – чья-то рука ложится мне на плечо, – Ты молодец.
Плечо снова простреливает болью. Поворачиваюсь. Олег. Он тоже вышел.
– Там больше никого.
Слышу хриплый плач ребёнка.
– В областную детскую! Везём! – командует фельдшер. – Отличная работа, парни!
Это он кричит нам, обернувшись. Спасли, значит. Хорошо.
Мельком вижу, как его мать рыдает возле каталки.
Смотрю на догорающий дом и у меня перед глазами проносятся лица спасённых. Я не отдал их огню, который всегда требует новые и новые жертвы. Сегодня я спас ещё одного.
Но тут же вспоминаются и обугленные останки тех, кого я так и не сумел спасти. Эта вина всегда со мной.
Боль в плече становится ещё сильнее. Не могу поднять руку. Держу её под локоть правой рукой.
– Командир, Макс поломал себе что-то, – слышу голос Олега.
С меня снимают тяжёлый СИЗОД с баллоном воздуха.
– Пройдёмте в карету скорой помощи. У вас скорее всего перелом ключицы, ни в коем случае не двигайте рукой, – ещё одна фельдшер помогает мне встать с колен и ведёт за собой.
Вот чёрт. Ещё этого не хватало!
В карете сижу, как дурак, в боёвке. Снять её невозможно с рукой, которая больше не поднимается. Ко мне идёт медбрат с большими ножницами в руках.
– Эй, по шву режь! А то с премии вычту! – ругаюсь только чтобы заглушить адскую боль. Искры из глаз.
Режут мою счастливую боёвку. Больно душе. Обнажают всю верхнюю часть тела.
– Иваныч, врубай люстру! – кричит медбрат водителю. – У него кость палаткой стоит, кожу вот-вот порвёт, уже белая.
Больно. Чертовски. Сжимаю зубы до хруста.
Медики вокруг, обездвиживают меня. В кокон завернули, не дёрнешься, не пикнешь.
Чувствую укол в руку. Всё вокруг плывёт, а боль немного отступает.
Машина скорой несётся, сирена орёт. Боль отдаётся в плече на каждой кочке.
Меня несут в полусидячем положении на носилках.
Заносят в палату, раздевают догола.
Катят на каталке. Мимо проносятся бесконечные стены и двери, стены и двери, стеклянные переходы между корпусами и лифты.
Наконец, вижу яркие белые лампы операционной. Очень холодно.
– Геннадий Николаевич. Мы готовы. Что по давлению? – предельно спокойный и смутно знакомый женский голос.
– Норма. Подаю наркоз.
Я отрубаюсь.
Глава 7
В операционной играет мой любимый «Чёрный альбом» Цоя.
На столе лежит очень высокий широкоплечий мужчина. Перелом ключицы, почти открытый. Кожа натянута костью до предела.
– Мы в стабильном сне, работай, – говорит анестезиолог Геннадий Николаевич.
Я делаю глубокий вдох, прикрываю глаза на секунду, и протягиваю руку.
– Скальпель.
Рукоятка скальпеля немедленно материализуется в моей руке.
Кожа над ключицей расступается легко, как будто это застёжка-молния.
Мужчины-коллеги любят шутить, что женщинам тут не место — мол, сил не хватит кости ворочать.
Я вспоминаю об этом, когда костными кусачками захватываю строптивый обломленный край и с силой возвращаю его на место.
Титановая пластина ложится на ключицу как родная, обогнув анатомические изгибы.
– Сверло два и пять, – протягиваю я ладонь сестре, не отрывая взгляда от раны.
Центровка, нажим, короткий жужжащий звук. Измеряю получившиеся отвестия глубиномером.
– Винт тридцать два.
Закручивать нужно аккуратно: перетянешь — сорвешь резьбу в кости, недотянешь — конструкция разболтается. Я контролирую усилие пальцев, ловя то самое мимолетное чувство, когда металл намертво садится в костную ткань.
Один винт, второй, третий... На шестом я выпрямляю спину, чувствуя, как струйка пота ползет между лопаток под стерильным халатом. В висках стучит ритм песни «Следи за собой», будто метроном, отсчитывающий секунды.
– Зашиваем, коллеги. Шить буду красиво, парню еще на пляж ходить.
Наконец, всё закончено. Делаю последний стежок косметического шва.
Геннадий Николаевич выводит пациента из сна и вынимает трубку из его трахеи.
Мужчина просыпается. Его увозят в палату.
Я снимаю всё стерильное и принимаю душ. Это была тяжёлая ночь, я спала на кушетке в своём кабинете. С утра привезли мужчину на операцию. Теперь можно немного выдохнуть.
Время пролетает незаметно, пора делать обход пациентов.
Захожу в палату к своему прооперированному, сажусь на стул возле его кровати.
– А, это вы. Я вас вынес из здания, – тянет мужчина с гримасой боли на лице.
Я понимаю, что его не узнала. Изнутри колет раздражение.
– Меня Анна Владимировна зовут, Максим Анатольевич.
– Выжил тот мальчик? Когда я смогу вновь ездить на вызовы?
– Насколько я знаю, мальчик жив и даже не сильно пострадал. А что касается вас, то в больнице вы проведёте дня три, потом будете восстанавливаться от трёх месяцев до полугода.
– Полгода? Нет! – Максим приподнимает брови домиком, на лбу пролегают горизонтальные морщины страдания.
– Да, титановые пластины часто врастают в кость. Так как вы носите тяжёлые дыхательные аппараты, которые давят именно на ключицу, возможно, – я медлю и собираюсь с духом.
– Ну говорите уже, как есть, чего тянете, – он закрывает глаза, уголки его губ опускаются.
Ненавижу говорить такие вещи. Внутри всё сжимается в каменный ком.
– Возможно, это был ваш последний выезд в качестве огнеборца.
Максим глубоко вздыхает.
– Вы настоящая снежная королева. Даже не пожалеете, не приголубите. Смягчили бы как-то эту горькую пилюлю.
– Вашу язвительность считаю неуместной. Я врач, а не психолог.
Максим приподнимается на здоровой руке. Смотрит на меня внимательно.
– Кольца нет. Вчера было. Мужа тоже заморозили?
Глава 8
Дыхание перехватывает. Почему все мне ставят в вину мою холодность?
Смериваю Макса холодным взглядом и не отвечаю на его вопрос.
– Двигайте пальцами руки как можно чаще. Это облегчит дальнейшую реабилитацию. До свидания.
Поднимаюсь со стула и иду к выходу из палаты.
Хорошо, что через три дня его скорее всего выпишут из больницы, и я его больше не увижу. Бесит.
– Анна, ну куда вы уходите? А на вопрос мой ответить? – доносится раздражённый голос Максима.
Оборачиваюсь.
– Ваш вопрос не относится к делу.
Выхожу из палаты. Сейчас дежурство, наконец, окончено и я могу побыть дома.
Переодеваюсь в своём кабинете, как вдруг кто-то стучится.
– Да! Войдите! – спешно натягиваю спортивные штаны.
Илона вплывает в кабинет, покачивая бёдрами. От неё так несёт какими-то тошнотворными духами, что мой желудок рефлекторно съеживается и хочет выбросить содержимое.
Она поправляет свои длинные кудрявые рыжие волосы и садится на мою кушетку.
– Аня, вот ты всё и узнала. Я так ждала этого мгновения! – восторженно мурлычет она.
Я сажусь на свой стул и складываю руки на груди. Смотрю на неё, как на пустое место.
– И дальше что?
– Теперь, наконец, освободишь моего Витеньку из своих ледяных лап. И фамилию смени обратно, Червякова тебе больше подходит, чем Ледянская, – издевательским тоном говорит Илона.
– Это всё? Негусто, – встаю и продолжаю собираться.
– Червякова, а как же истерика? В волосы мне хоть вцепись, видишь, специально для тебя распустила! – хихикает рыжая.
Молчу. Собралась.
– Выходи. Закрываю кабинет.
– А вот и не выйду! – она прислоняется к стене спиной и насмешливо смотрит на меня.
– Червякова, так и не родила, бесплодный ты пустоцвет. Тебе же уже тридцать один. Спорим, в тридцать один я уже рожу от Вити двоих?
Жар резко заполняет грудь, доходит до макушки и кончиков пальцев рук. Уязвимое место.
Дышу. Медленно. По квадрату. Сажусь на стул.
Жар внутри исчезает от того, как я внимательно наблюдаю за ним.
– Илона, а почему ты так уверена? Вы уже пробовали забеременеть?
Она вскидывает подбородок.
– Я уже беременна. Так что быстрее давай Вите развод.
Я раздавлена. Лицо превратилось в неподвижную маску. А я хочу оказаться где-то далеко-далеко отсюда. Бегать по лугам и собирать цветы, пока бабушка не позовёт есть горячие с пылу с жару пирожки с картошкой.
– Эй, Червякова. Давай, шевелись. Открывай госуслуги и подавай на развод. Я тебе госпошлину переведу даже. Я должна родить уже в законном браке, – Илона стоит, наклонившись и тормошит меня за плечо.
– Так, – смотрю я в её карие бесстыжие глаза.
Достаю из ящика нашатырный спирт, открываю и делаю вид, что хочу вылить на неё.
– Ой, – отпрыгивает Илона. – Смотри-ка, наша снежная королева разозлилась. Всё-всё, ухожу, Ледянская. Пока ещё.
Она вприпрыжку идёт к двери.
– Фамилию смени. Не хочу быть Ледянской номер два.
– А придётся, – отрезаю я, прячу нашатырь и шагаю к ней.
Она выпрыгивает в коридор, я запираю дверь на замок и иду принципиально в другую сторону. Лишь бы с ними не пересекаться. С обоими.
Иду по тёплому переходу в другое здание больницы. Выхожу в мерзкую наружу. Идёт какой-то пенопластовый снег.
Серое низкое небо давит. Деревья теряют последние листья, уже не яркие, а замороженные, чернеющие.
В кармане настойчиво вибрирует телефон.
Глава 9
На мне длинная синяя парка. Приходится извернуться и расстегнуть её снизу, чтобы добраться до кармана спортивных штанов. Достаю телефон.
Звонит Настя, подруга, с которой жили в одной комнате на съемной квартире, когда учились в медунивере.
– Анька! – орёт Настька прям в ухо, – С днём рождения! Счастья, здоровья, денег побольше! И любви, чтоб у вас с Витей всё хорошо было, до золотой свадьбы чтоб дожили!
– Да? Спасибо. А я и забыла, – стою под деревом, глядя, как снежные шарики, похожие на крошёный пенопласт, забиваются в складки рукава парки. Белое на синем, очень красиво.
Пожелания отличные, но не доживём до золотой свадьбы, уже не доживём.
– Ты опять забыла, что у тебя днюха? Вот ты невозможная! – хохочет подруга. – Приезжай ко мне, будем делать мыло, помнишь, как в старые добрые?
Перехватываю телефон другой рукой. Пальцы мёрзнут. Хочется завернуться в клетчатый плед с какой-нибудь книжкой про попаданцев, где у героев всё ещё хуже, чем у меня.
– Отлично, приеду. А заночевать можно у тебя?
– Ну конечно, мой надувной матрас в твоём распоряжении. А что-то случилось? – её голос становится настороженным.
– Расскажу при встрече.
Кладу трубку и иду к остановке. Обычно я не перехожу дорогу, но подруга живёт в другом районе города, поэтому нажимаю на кнопку у светофора. Жду, пока машины остановятся, хотя несколько человек обогнали меня и перебежали на красный.
Подхожу к остановке.
– У вас есть тридцать четыре рубля? – спрашивает мальчик лет восьми в зелёной, порванной на плече куртке и смешной шапке с помпоном.
Роюсь в сумке, с трудом нахожу кошелёк. Протягиваю ему полтинник.
– Спасибо! Вы мне очень помогли! – улыбается мальчишка.
Смотрю на него и в груди теплеет.
Подъезжает большой, неповоротливый троллейбус. Захожу в него, сажусь. Направление непопулярное, народу немного.
Приземистая женщина-кондуктор в оранжевой светоотражающей безрукавке моментально оказывается рядом со мной. Опять копаюсь в сумке и понимаю, что кошелька нет.
Под рёбрами всё сжимается в каменный ком, в горле пересыхает. Украл тот мальчишка или просто потеряла?
– Можно картой оплатить? – умоляюще смотрю на женщину снизу вверх.
– Да, конечно, прикладывайте телефон, – недовольно бросает она и достаёт из кармана жилетки миниатюрный терминал.
Я пикаю телефоном, забираю чек-билетик. Отворачиваюсь к окну, за которым проплывает город, стремительно теряющий свои краски.
Подруга живёт в советской панельке-девятиэтажке. На первом этаже магазин. Покупаю пирожные, красные ароматные яблоки и травяной чай.
Домофон у подруги не работает, просто жду, пока кто-то выйдет. На лифте поднимаюсь на пятый.
– О, Анютка-незабудка! – доносится до меня, едва я выхожу из лифта.
– О, Настёнка!
Давно мы не виделись. Лет пять.
Я застываю перед этой знакомо-незнакомой девушкой, которая приоткрыла дверь квартиры и высунулась в коридор в домашней розовой пижаме.
Вместо русой косы до пояса – хищная чёрная пикси. Не худая, как скелет, а спортивная. Только глаза всё те же голубые, как цветы цикория. И улыбка всё та же.
Это так странно, смотрю на неё и не понимаю, голос тот же, а человек совсем другой.
– Заходи, – кивает она. – Я сейчас поставлю чайник.
Она уходит на кухню, шаркая смешными тапочками-зайчиками.
– Ну рассказывай, как там, в тридцати двух? Песок сыплется? – смеётся Настя, когда я захожу на кухоньку и вытаскиваю из пакета покупки.
Кухня у неё, конечно, крошечная, но уютная. Гарнитур бежевый, серый холодильник, круглый тёмно-коричневый стол, какой-то миниатюрный цветок на окне, усыпанный мелкими, но очень ароматными белыми цветами.
– Пока не ощущаю. Слишком мало времени с тех пор, как мне тридцать два, – хмыкаю я.
– А помнишь, как в семнадцать мы думали, что в тридцать – это уже глубокая старость?
– Да помню, конечно, ну и дуры же были, – смеюсь я.
– А меня опять бросил парень, – машет рукой подруга, нарезая солёную селёдку.
Чайник закипает.
– А где у тебя чашки?
– В ящике над чайником.
Я достаю две чашки, ставлю на стол и бросаю в них пакетики, заливаю их кипятком. Смотрю на пар, что поднимается над чашками.
– Может, оно и к лучшему. Мне вот Витя, оказывается, изменял, – мой голос противно ломается прямо посредине фразы.
Настя роняет нож, и он втыкается в деревянную доску.
– А как ты узнала?
Глава 10
Я медленно, словно пчела, увязшая в варенье, оборачиваюсь к ней. Каждое движение даётся с трудом, будто воздух вокруг стал вязким и сладким до тошноты.
Настя так широко распахнула глаза, что голубые радужки оказались в кольце белков. Зубы впиваются в пухлую нижнюю губу, и та белеет под ними. Она всегда так делает, когда боится.
Воздух на кухне густеет за одно мгновение. Его почти невозможно впустить в лёгкие. Он царапает горло и застревает где-то на полпути.
Я опускаюсь на краешек стула, ноги вдруг перестают быть моими. Взгляд сам собой тянется к Настиным ушам, а точнее – к мочкам. К серёжкам из белого золота с сапфирами такого небесного, ни с чем не сравнимого цвета, что ошибиться невозможно.
Мой прошлый день рождения. Я пришла домой с ночной смены, измотанная, пустая. Витя встретил меня прямо в прихожей, обнял, закрыл ладонями глаза и повёл на кухню. Я смеялась, спотыкалась, а он усаживал меня за наш обеденный стол, и сердце у меня колотилось по-девчоночьи, радостно.
Когда он убрал свои грубые, тёплые руки, передо мной на столе стояла маленькая, не больше двух спичечных коробков, бархатная коробочка цвета бордовых октябрин.
Я открыла её. И замерла. Эти сапфиры точно повторяли цвет моих глаз. Но была одна проблема. Они сидели на серьгах. На самых обычных серьгах под проколотые уши.
Каким же надо быть идиотом, чтобы подарить серьги женщине, у которой уши не проколоты?
Прокалывать уши я не стала. Коробочка с тех пор пылилась где-то в ящике, а Витя долго дулся на меня, будто это я его обманула.
И вот теперь я вижу их в ушах своей подруги. Нет. Я не уверена. Не может быть. И спрашивать напрямую не буду, потому что мне до дрожи страшно услышать: «Да, это правда».
Накатывает странная, вязкая тошнота. Я давлю её усилием воли, сглатываю, сглатываю. В горле как будто застрял кусок наждачной бумаги.
Мне не хочется ни плакать, ни бить посуду. Вместо этого меня заливает оглушительная вакуумная тишина, от которой звенит в ушах.
Пауза затягивается, становится невыносимой.
– Как я узнала? – произношу медленно, осторожно, словно ступаю по тонкому льду. – Я увидела их на гинекологическом кресле.
– В смысле, на гинекологическом кресле? – фыркает Настя, берёт нож и снова принимается резать селёдку.
Я чувствую её облегчение прямо кожей. Каждой клеточкой. Она думала, что попалась, но пронесло. Она даже плечи расслабила.
В груди, прямо под сердцем, невидимый призрачный скальпель одним движением проделал ровную, ледяную дыру. Теперь сквозь неё со свистом гуляет сквозняк, и мне кажется, что его слышно во всей кухне.
– Ладно, Насть. Не буду тебя напрягать. Поеду на вокзал, надеюсь, успею на электричку, – говорю я ровно, а голос звучит чужим, как из-за стены. С каждым словом я, заляпанная чужой ложью, словно обмазываюсь ею ещё больше, и липкая плёнка стягивает кожу.
Так хочется встать под горячий душ и смыть с себя всю эту грязь. Смыть до красноты, до боли. Так больно от того, что все вокруг, самые близкие, вдруг разом показали свои свиные рыла. Эта боль выворачивает наизнанку, скручивает нутро в тугой узел, и я не знаю, как с ней дышать.
– Ну что ты так сразу? – весело отзывается она. – Погости у меня ещё. Мы ещё мыло не сделали.
Новый приступ тошноты накатывает вверх по пищеводу.
– Спасибо, Настя, я пойду.
Пячусь из кухоньки, надеваю обувь, куртку. Она моет руки в туалете, потом выходит в коридор.
– Ладно, Ань. Удачи! – машет мне на прощание.
– Спасибо, – буркаю я и шагаю за порог.

