
Полная версия:
Измена. Растоплю твоё сердце
Дверь закрывается за мной. Я смотрю под ноги и вижу какую-то бумажку.
Глава 11
Бумажка маленькая и жёлтая и почему-то мокрая. Наверно кто-то принёс её на подошве сапог.
Я почему-то наклоняюсь и поднимаю её. Наверное, потому что руки должны хоть что-то делать, пока в голове пусто.
Тонкая бумага, дешёвая печать, размытые от дождя буквы: «МУЖ НА ЧАС. Кран, розетки, полки, сборка мебели. Быстро. Недорого».
Ниже номер телефона.
Я смотрю на него и вдруг прыскаю. Тихо, одним выдохом, и сама пугаюсь этого звука. Муж на час. Три года я думала, что у меня есть муж навсегда. А оказалось, что муж на час куда как честнее.
Смех обрывается так же внезапно, как начался. В горле встаёт ком.
Я быстро сбегаю по лестнице. Выбрасываю листок в урну у скамейки, съежившись под взглядом суровой старухи.
Автобус приходит минут через десять. Я сажусь в самый конец, к окну, и прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Оно запотевает от моего дыхания, и я зачем-то вытираю его рукавом. За окном ползёт мокрый город: аптека, остановка, женщина с коляской, мужчина с пакетами. Все куда-то спешат. У всех есть место, где их ждут.
Я считаю остановки, чтобы ни о чём не думать. Раз, два, три. На пятой понимаю, что считаю вслух, одними губами, и сидящая напротив старушка смотрит на меня с тревогой. Я отворачиваюсь.
На вокзале автобус высаживает меня вместе с десятком людей, и они расходятся быстро, будто знают дорогу. Я стою и не знаю, куда идти. Потом всё-таки иду.
Я иду по перрону и смотрю под ноги. Серый бетон, серое небо, серые лица вокруг. Всё будто выцвело.
Покупаю билет до маминого города. Кассирша даже не поднимает глаз, просто просовывает в окошко тонкую длинную бумажку. Я забираю её и иду к электричке.
Сажусь у окна, прижимаю сумку к груди и смотрю, как город медленно отползает назад. Знакомый магазин. Перекрёсток. Строительный супермаркет, в котором мы с Виктором когда-то выбирали обои. Через несколько минут всё это становится игрушечным, а потом исчезает совсем.
И я вдруг понимаю, что не хочу сюда возвращаться. Никогда.
Делаю глубокий вдох. Не получается. Воздух доходит до середины груди и застревает там, как в узкой трубке. Пробую снова, и грудь сжимает ещё сильнее.
Только бы не заплакать. Не здесь, не при людях.
Дверь в конце вагона скрипит. Входит мужчина. Я машинально поднимаю голову.
– Анна? Анна Червякова?
Артём. Мой одногруппник. Тот самый, который всегда сидел у окна и рисовал дурацких анимешных человечков вместо конспектов.
Он изменился: волосы поредели, под глазами залегли тёмные круги. А я почему-то сразу вспоминаю себя студенткой. Тогда я вздыхала по Вите издалека. Вот дура, чего ещё ждала от этого бабника.
– Ничего себе! – Артём улыбается и садится напротив. – Сколько лет прошло! Ты как? Всё ещё людей режешь?
– И сшиваю, между прочим аккуратно, – отвечаю я.
Собственный голос кажется чужим.
– А-а. Точно.
Я отворачиваюсь к окну. Говорить не хочется. Ни с ним, ни с кем.
– Слушай, а ты не знаешь… В Дмитриевской районной больнице главврача ищут.
Я медленно поворачиваю голову.
– И что?
– Да ничего. Полгода уже ищут. Никто не идёт.
– Почему?
– Зарплата смешная, ответственности куча, проверки каждую неделю. – Он пожимает плечами. – Все отказываются.
Я снова смотрю в окно. «Все отказываются». Эти слова почему-то цепляются за меня, как репейник за пушистый собачий живот.
Главврач. Районная больница. Когда-то я мечтала работать именно в такой. Потом появилась другая жизнь: Виктор, семья, его карьера. Моя карьера всё это время шла где-то рядом, на полшага позади. Я подстраивалась, отступала, помогала.
А теперь он просто выбрал другую. Других? Да может по всем женщинам вокруг проскакал с шашкой наголо?
– Тебе бы подошло, – говорит Артём.
– Мне?
– А почему нет?
– Потому что я хирург? – я усмехаюсь.
– Да, но главврачом быть сложнее, имей ввиду.
В его голосе слышится что-то неприятное, будто он заранее решил, что я не справлюсь. Я не отвечаю. Мне нечего никому доказывать. По крайней мере, сейчас.
– А ты одна едешь?
– Одна.
– Муж не с тобой?
Внутри что-то болезненно дёргается. Пальцы сами сжимают ручку сумки.
– Нет.
– Развелись?
Я молчу, но Артём продолжает смотреть и ждать. Ненавижу, когда лезут своими вопросами в душу. Как будто с ноги дверь открывают вместо того, чтобы тихо постучать.
– Он тебя бросил?
Я отвожу глаза.
– Это не твоё дело.
Он поднимает руки, показывая, что сдаётся.
– Ладно, ладно. Не кипятись.
Пауза. Потом он снова улыбается, и эта улыбка мне не нравится.
– Ну и правильно. Красивая женщина не должна сидеть дома. Особенно такая.
Он оглядывает меня с головы до ног.
– Холодная. Мне всегда нравилось, как ты смотришь. Будто сверху на всех.
Его ладонь ложится мне на колено.
Я замираю. На секунду перестаю дышать совсем. Перед глазами вспыхивает гинекологическое кресло Илоны и Витя рядом с ним. С ней. Между её ног.
Я резко отодвигаю ногу.
– Убери.
Артём смеётся.
– Да ладно тебе. Мы же свои.
Он не убирает руку. Наоборот, пальцы сжимаются сильнее.
Меня прошивает злость, такая горячая, что начинают дрожать руки и сжимаются челюсти.
– Артём. Убери руку.
– Да ладно, тебе жалко что ли…
Я вскакиваю так резко, что сумка падает на пол.
– Я сказала: убери!
Он смотрит на меня снизу вверх. В его карих прищуренных глазах я вижу холод. Улыбка исчезает с его щетинистого лица.
– Чего ты психуешь?
Глава 12
– Чего я психую? Да не хочу я твоих липких предложений.
Он хмурится и подаётся вперёд.
Я вздрагиваю. Сердце колотится где-то в горле. Мне жарко, воздуха не хватает. В ушах шумит, а колено там, где лежала его ладонь, всё ещё горит, будто меня клеймили. И вдруг становится страшно. Как будто моё «нет» ничего не весит. Как будто я что-то кому-то должна.
Нет. Никогда.
Электричка тормозит, двери разъезжаются. Я смотрю в окно и вижу знакомую станцию – она прямо перед моей остановкой.
Хватаю сумку и выскакиваю на платформу. Бывший одногруппник что-то кричит, но я не оборачиваюсь.
Поезд трогается. Я стою и смотрю ему вслед. Ноги дрожат, пальцы побелели на ремне сумки. Во рту металлический привкус, как после долгого дежурства.
И тут на щеку падает холодная капля. Я поднимаю голову и вижу тысячи дождинок, летящих в круге света от тусклого фонаря.
Ну конечно. Только этого не хватало. Я нервно хмыкаю, и этот звук получается похожим на всхлип.
Натягиваю капюшон и иду.
До маминого дома пять километров. Когда-то мы проходили их вдвоём, если опаздывали на автобус, и она брала меня с собой на работу. Мама брала меня за руку, и я, маленькая, была уверена, что она может защитить меня от чего угодно. Её ладонь была тёплая и шершавая, и пахла хозяйственным мылом. Я до сих пор помню этот запах.
Теперь я иду одна. И от этой мысли почему-то больнее всего. Горло сжимается так, что больно глотать.
Дождь усиливается. Вода стекает за воротник, кроссовки хлюпают, волосы липнут к щекам. Холодно и мезко. Но с каждым шагом становится легче, как будто я убегаю от своих проблем.
Только они бегут следом. Витя. Его запах на подушке. Его «задержусь на совещании». Сколько раз я верила? Сколько раз сама находила ему оправдания? Годами чужая жизнь была для меня важнее собственной, а меня за это вычеркнули, как лишнюю строчку.
В голове звучит голос бывшего одногруппника: «Чего ты психуешь?» Я стискиваю зубы. Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, почти приятная. Хоть что-то во мне ещё способно злиться. А следом всплывает другое: «Главврача ищут».
Я останавливаюсь. Дождь барабанит по капюшону. Нет. Шальная мысль. Где я и где главврач. Но сердце почему-то стучит быстрее, и это уже не от страха.
Мамин дом появляется неожиданно. Серый, из квадратных бетонных блоков, точно такой, каким я его помню. В кухонном окне на четвёртом этаже горит свет. Жёлтый и приятный. Я смотрю на него и чувствую, как щиплет глаза.
Тяну на себя деревянную дверь. Ни домофона, ни замка, так непривычно.
Поднимаюсь по бетонным ступеням. С каждым пролётом ноги тяжелее, будто в кроссовки налили свинца. Заношу руку, но не стучу. Пальцы дрожат. Я не знаю, как произнести это вслух.
Дверь открывается сама.
Мама стоит на пороге в старом халате. Смотрит на мою мокрую парку, на прилипшие к лицу волосы, на грязные кроссовки. Ни о чём не спрашивает. И я понимаю, что она всё поняла. Не знаю как, но поняла.
Она отступает в сторону, тепло улыбается. Глаза у неё блестят.
– Заходи, дочка. Не переживай, всё перемелется.
Я переступаю порог. Дверь закрывается за спиной с глухим стуком, и вместе с этим звуком что-то внутри меня надламывается.
– Мам…
Голос срывается. Больше ничего не выходит. Губы дрожат, и я кусаю их, чтобы не разреветься прямо в прихожей, как маленькая.
Мама идёт на кухню, под ногами тихонько скрипят половицы.
– Раздевайся скорее, я сейчас чайник поставлю и тебе дам сухой халат с тапочками. Пол ледяной.
Я скидываю кроссовки, стаскиваю парку, которую хоть выжимай.
– Мам, – шепчу ей вслед.
Она оборачивается. Я смотрю на неё и хочу сказать: «Муж мне изменил. Он выбрал другую. Я потеряла всё». Но слова не идут. Они застревают где-то под рёбрами, тяжёлые и холодные, как баклажки с водой. Вместо них я спрашиваю:
– Как думаешь, меня возьмут главврачом в Дмитриевскую больницу?
Глава 13
Мама тяжело вздыхает. Не сразу, а будто набирает воздух поглубже, и выдыхает так долго, что мне становится не по себе.
– Рискни. А что теряешь? Как я вижу, и так всё потеряно.
Слова падают в тишину кухни глухо, как камешки в воду. Она поворачивается и уходит, шаркая ногами по крашеному в рыжий, стёршемуся фанерному полу.
Я слышу, как гремит чайник, как с натугой открывается кран, как поскрипывает дверца шкафа в спальне.
Потом мама возвращается и держит в руках то, что я не видела целую вечность: фланелевый халат в мелкий выцветший цветочек, застиранный до мягкости, и бежевые тапочки из овчины с примятым, свалявшимся мехом. Она протягивает их мне молча, обеими руками, как протягивают что-то хрупкое.
Я стягиваю мокрые, холодные, облепившие ноги штаны. Они сопротивляются, цепляются за щиколотки, будто не хотят отпускать меня. Вешаю их на полотенцесушитель в ванной, и с ткани тут же начинает капать: кап, кап, кап, мерно и безнадёжно. Срываю их с полотенцесушителя и выжимаю, выкручиваю над чугунной ванной, пока вода не перестаёт литься. Вешаю их пока на длинный гусак крана, чтоб капали в ванну.
Майка под курткой, к счастью, осталась сухой. Набрасываю поверх неё халат, он пахнет шкафом, духами «Ландыш серебристый» и чем-то неуловимо родным, от чего щиплет в носу.
Затягиваю пояс на талии потуже, словно пытаюсь сама себя удержать, чтобы не рассыпаться. Озябшие, почти чужие ноги погружаются в овчину. Тепло обнимает пальцы, и я невольно закрываю глаза.
На кухне пронзительно, на одной ноте свистит чайник. Мама колдует над заваркой: зверобой, душица.
Горьковато-сладкий, терпкий, луговой запах поднимается над столом и расползается по квартире, и меня мгновенно, без предупреждения, утягивает на двадцать лет назад. Я снова маленькая, лежу на кровати под тяжёлым гобеленовым покрывалом в корявую розочку. Передо мной на табуретке стоит крошечный фарфоровый чайник с отбитым носиком, из него валит пар, и мне велено дышать над ним, дышать и не отворачиваться.
Ой, как же я это ненавидела! Горло саднило, глаза слезились, а из носа, от горячего пара, предательски текло прямо в чайник. Как мерзко. Как стыдно. И как, оказывается, давно это было.
Но теперь можно просто сидеть и пить чай, обхватив ладонями горячую кружку. Не вдыхать этот густой, обжигающий пар, не давиться им. Теперь всё по-взрослому. Почему же тогда внутри так же беспомощно и так же хочется спрятаться под покрывало?
– Ну что у тебя приключилось? – мама садится напротив, и стул скрипит под ней. – Ушёл, бросил? Как папаша-мерзавец?
Слово «папаша» бьёт под рёбра. Меня всю скручивает изнутри, будто чья-то холодная рука сжимает внутренности и медленно проворачивает. Самое яркое, самое первое моё детское воспоминание вспыхивает перед глазами, и я не могу ему помешать.
Двадцать восемь лет назад. Пасмурный осенний день, серое низкое небо, но дождя нет, и воздух пахнет прелой листвой и дымом. У меня день рождения, мне исполнилось пять, и я самая счастливая девочка на свете. Мы с мамой и папой гуляем по парку. Я шуршу листьями, разгребаю их ногами, подбрасываю вверх горстями, и они летят, золотые и рыжие, как маленькие кораблики.
Папа смеётся. Он покупает мне огромный рулон сладкой ваты, больше моей головы. Она тает во рту розовым сахарным облаком, липнет к щекам и пальцам, и я до сих пор помню этот вкус, невесомый и сладкий до головокружения. Потом папа протягивает мне конфеты.
И вот их вкус я не могу найти уже столько лет. Я не помню, как они выглядели, не помню ни обёртки, ни названия, только этот яркий, пронзительный вкус и оранжевую начинку, тягучую, кисло-сладкую. Я искала его потом всю жизнь, в магазинах, в киосках, в чужих карманах. Тщетно.
А потом папа заметил «чертово колесо» и, широко улыбаясь, повёл нас с мамой туда. Я сначала радовалась, прыгала, тянула маму за руку. Кабинка плавно качнулась и поплыла вверх, и вдруг парк под нами стал огромным, чужим, пугающим. Деревья превратились в крошечные, ненастоящие кустики, люди в муравьёв, а земля стремительно уходила вниз. Я вцепилась в сиденье, испугалась и заревела в голос, захлёбываясь слезами.
Папа очень разозлился. Лицо его потемнело и стало каким-то чужим. Я не помню точно, что он говорил, слова стёрлись, остались только интонация, резкая и холодная, и отчётливое, ледяное чувство чего-то непоправимого, словно что-то сломалось, и починить это уже нельзя.
Когда мы спустились с колеса, папа ушёл. Просто развернулся и пошёл прочь по аллее, не оглядываясь, пока его спина не растворилась среди деревьев. С тех пор я его не видела. Ни разу.
Я сглатываю ком в горле и отвечаю глухо, не поднимая глаз от кружки:
– Да нет, хуже, мам. Он изменил мне. С моей подругой. С моим гинекологом. Да я вообще не знаю, может, ещё с кем.
Слова выходят сухими, колючими, будто я выплёвываю осколки.
– Бедная моя девочка, – мама тянется через стол и накрывает мою руку своей, тёплой, шершавой, пахнущей травами. – Поплачь, будет легче.
– Я не могу.
Горло будто залито свинцом. Внутри пусто и гулко, как в выстуженной комнате, где давно не топили. Слёз нет, есть только эта тяжёлая, немая окаменелость.
Мама молчит, водит большим пальцем по моим костяшкам. Пар от чашек поднимается тонкими дрожащими нитями. И тогда она тихо, очень осторожно, будто ступая по тонкому льду, произносит:
– А знаешь, папаша-то объявился.
Глава 14
Папа появился!
В груди вспыхивает тепло, медленное, как мёд, растекающийся по ладони. Липкая сахарная вата тает на языке, пальцы слипаются, на щеках колючие крупинки сахара. Конфеты в шуршащих фантиках, карманы, которые пахнут карамелью.
И папины руки: сильные, пахнущие машинным маслом и одеколоном. Он подбрасывает меня к небу, и живот сладко проваливается вниз, а я визжу, захлёбываясь смехом, и верю, что он всегда будет внизу и поймает.
А потом меня утягивает в чёрную пучину.
Холод поднимается от желудка, горло сжимается, будто его перетянули жёсткой бечёвкой.
Я снова на чёртовом колесе. Кабинка качается, внизу люди, деревья мелкие, как муравьи, и я реву, захлёбываюсь, и это мои слёзы, это из-за них он ушёл.
Я годами носила эту вину в себе, как камень под рёбрами. Стоило мне тогда не заплакать! Только не заплакать.
И я училась. Планомерно, упрямо, стиснув зубы до ломоты в висках. Когда мама, привязав нитку к дверной ручке, выдёргивала мне молочный зуб, и рот наполнялся железным привкусом крови, я смотрела в одну точку и не плакала.
Когда мальчик украл мой кошелёк с недельными карманными деньгами, и в первом классе это было целое состояние, я закусила щёку изнутри, пока не стало солоно. И не проронила ни слезинки.
Когда тот, от кого у меня дрожали колени, выбрал в пару на ритмике другую девочку, и они пошли по залу, держась за руки, я стояла у стены с каменным лицом, а внутри всё крошилось и падало, как пустая ледяная корка под сапогом.
Я разучилась плакать. Но вместе со слезами из меня ушла и радость: как вода, замёрзшая в сосульку, внутри всё стало прозрачным и твёрдым.
– И что ты ему ответила? – спрашиваю я мать. Голос выходит чужим, ровным, слишком ровным.
– Я послала его туда, откуда он пришёл.
– А почему? Я никогда у тебя не спрашивала, почему он ушёл. Я всегда думала, что из-за меня, – ладони становятся влажными, я сжимаю колени. – Но сейчас, когда мне уже тридцать три, я наконец начала в этом сомневаться.
– Конечно, не из-за тебя, Аня! – мать подаётся вперёд, и в её глазах мелькает что-то острое, почти болезненное. – Как ты могла такое подумать? Он просто использовал твои слёзы как повод.
– Но почему? – горло сжимается и мои слова звучат скомканно. – Это было бы жестоко с его стороны.
– Так и есть, – она отворачивается к окну, и желваки ходят под кожей.
Рёбра сводит судорогой.
– Однажды, тебе было года три, ты не помнишь. Но моя подруга позвала нас с тобой на соревнования в бассейн. Поболеть за папашу.
– И ты пошла?
– Конечно. Взяла тебя, одела в зимний комбинезон, доехала на автобусе. Ты потела в нём и ёрзала у меня на коленях. Мы сидели на трибуне, на последнем ряду. Но воздух всё равно был тяжёлый, влажный, пах хлоркой.
Мать медлит и сжимает руки в замок, так, что пальцы белеют.
– Он приплыл первый, вылез из воды, блестящий, с него текло, и тут какая-то баба в купальнике прыгнула ему прямо на… Ну ты поняла, взрослая уже.
– Какой ужас! – меня передёргивает, по спине бежит неприятный озноб. – И ты ничего не сказала?
– Нет. А что я могла сказать? – она горько усмехается. – Он бы всё равно ответил, что мне всё показалось, и это ничего не значит. Я думала, что сохраняю семью.
В груди шевелится робкое, тёплое чувство, как котёнок, которого прячешь за пазухой от строгой мамы. Он тычется мордочкой под рёбра, мурлычет, просит: не гони. А может, и мне всё показалось? Может, простить Витю?
Я так не хочу ничего менять. Только-только всё устаканилось, стало привычно, уютно. Тапочки стоят там, где стояли, его кружка на привычной полке, по утрам пахнет кофе и его одеколоном на моей подушке. Опять быть одной?
Что-то внутри пытается пододвинуть мне удобную мысль, как мягкую табуретку под уставшие ноги. Ну он же всё равно приходил ко мне? Приходил. Проворачивал ключ в замке, по звуку которого я понимала, в каком он настроении. Хоть и бегал по всем окрестным юбкам, а возвращался ко мне.
Я цепляюсь за это «возвращался», как за поручень в качающемся автобусе. Только руки как будто постоянно соскальзывают.
– Я знаю, что ты думаешь, Аня, – говорит мать задумчиво. Она медленно мешает сахар в чае, и тонкий перестук ложки о бокал режет тишину. – Не простить ли, не закрыть ли глаза. Торгуешься сама с собой.
Меня обдаёт жаром, как будто застукали за чем-то стыдным. Щёки вспыхивают, а пальцы сами тянутся к краю скатерти и начинают теребить бахрому.
– Откуда ты знаешь?
– Я была на твоём месте.
Слова падают между нами тяжело, как камни в колодец, и я почти слышу, как они долго летят вниз. Мать смотрит не на меня, а куда-то сквозь, в то время, которого я не помню. Морщинки у её губ вдруг становятся глубже, и я впервые вижу не маму, а женщину, которая когда-то тоже сидела на кухне ночью и считала, сколько ещё сможет вытерпеть.
Сердце ухает куда-то под рёбра и замирает в ожидании. Я боюсь её ответа. И ещё больше боюсь, что она промолчит.
– И что бы ты мне посоветовала? – голос выходит тихим, севшим, будто я не говорила целую вечность.
Глава 15
Мама долго молчит. Мешает ложечкой сахар, который уже давно растворился.
Потом отпивает чай, ставит стакан на стол и тяжело вздыхает.
– Решай сама, дочка. Я ничего тебе советовать не буду. Скажу только одно: ты не на помойке себя нашла. Ты поступила в медицинский на бюджет. Сама. Без репетиторов, без чьей-то помощи. Окончила его. Прекрасный работник, хорошая жена. А он предаёт тебя снова и снова. Я думаю, ты не заслуживаешь такого.
Последние слова будто давят мне на грудь.
Я опускаю глаза, рассматриваю собственные пальцы. Ногти впиваются в ладонь.
Стыдно.
Не за него. За себя. За ту минуту слабости, когда я почти готова была придумать ему оправдание.
– Да и детей у вас так и нет. Может дело всё-таки в нём? Седой-то он с молодости не просто так?
Я вспоминаю, как Илона хвалилась своей беременностью, и боль накрывает волной: к горлу подкатывает ком, внутри всё холодеет и стягивается, а в груди остаётся тупая, тяжёлая тяжесть. Дело во мне. Но маме я этого не скажу.
Мама поднимается и достаёт из шкафа старую раскладушку в аляповатый цветочек. Металл жалобно скрипит, когда она раскрывает её посреди комнаты.
– Ложись на мою постель. Я посплю здесь.
– Ну уж нет! – я протестующе качаю головой. – Я молодая, а ты после ночи на этом гамаке потом неделю не разогнёшься.
Мама смотрит на меня несколько секунд, словно хочет возразить. Но почему-то не спорит.
И это меня удивляет.
Она просто открывает шкаф, достаёт маленькую подушку, набитую гусиными перьями.
Я узнаю её сразу.
Та самая.
На ней я спала всё детство. Бабушка сама набивала её перьями, и подушка до сих пор хранит какой-то особенный, домашний запах – сухого белья, шкафа и чего-то очень родного.
Следом мама достаёт байковое одеяло в зелёную клеточку.
Я провожу ладонью по мягкой ткани и вдруг чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.
Когда-то мне казалось, что если я прижмусь к этой подушке и накроюсь этим одеялом, со мной ничего плохого случиться не может.
Как же я ошибалась.
Зубную щётку я, конечно, забыла. Всё собирала впопыхах, лишь бы поскорее уйти.
У мамы запасной нет, поэтому я спускаюсь в круглосуточный супермаркет на первом этаже, надев старые мамины штаны, пальто тридцатилетней выдержки и резиновые сапоги. Пригодились.
Стоит мне выйти на улицу, как меня пробирает холод.
Я невольно передёргиваю плечами.
В лицо тут же впивается сырая морось. Над двором висит густой туман. Фонари светят мутными жёлтыми пятнами, и кажется, будто весь город куда-то исчез. Остались только влажный асфальт, редкие машины и мои тяжёлые шаги.
Я обхватываю себя руками и иду быстрее.
Из тумана вдруг выныривает молодая пара с коляской.
Женщина останавливается, наклоняется над ребёнком и поправляет ему одеяло. Малыш тихонько хнычет.
Я невольно замедляю шаг.
Смотрю на них и чувствую, как сердце болезненно сжимается.
Так долго я представляла себе обычную семью. Муж. Ребёнок. Дом. Гладить сонного ребёнка по пушистой головке, проснувшись чуть раньше.
И вот сейчас от одной чужой коляски внутри становится так больно, будто мне на грудь положили тяжёлый камень.
Я отворачиваюсь.
Хватит.
Обхожу дом и захожу в магазин.

