Разрыв миров

– Красиво, – прошептала Анна, послушно прижимаясь к его плечу. Она чувствовала запах его чистого хлопка и дорогого мыла, и это должно было успокаивать.

– Я заказал билеты в кино на завтра, на вечерний сеанс. И еще, мама звонила, звала нас на Рождество, хочет испечь свой фирменный пирог с брусникой. Поедем?

– Конечно, поедем, – она заставила себя улыбнуться. Ей действительно хотелось этой простоты. Хлеб, пироги, разговоры о прогнозе погоды на неделю и планах на ремонт ванной. Ей хотелось стать такой же «ясной», как Дима.

Но в ту ночь сон пришел другим. В нем больше не было панических криков, липкой крови и удушающей боли. Больше не было тесноты, от которой хотелось разодрать грудную клетку. Анна снова оказалась на том же пустынном берегу моря, но теперь пейзаж изменился до неузнаваемости. Здесь больше не было пронизывающего холода. Огромное, ласковое солнце медленно клонилось к горизонту, превращая воду в расплавленное золото. Шум прибоя больше не напоминал агрессивный рокот басов; он баюкал, шептал, убаюкивал сознание.

Она шла по теплому, податливому песку, ощущая его нежное касание каждой клеточкой своих ступней. Каждое движение было словно освобождение: плечи расслаблялись, грудная клетка расширялась, дыхание замедлялось. И снова увидела его.

Парень стоял у самой кромки золотой воды. Теперь он был намного ближе. На нем была простая белая рубашка, тонкая ткань которой слегка трепетала на ветру, а рукава были небрежно закатаны до локтей. Анна видела его атлетическую спину, четкий разворот широких плеч. Он смотрел на закат, и во всей его позе было такое безграничное, абсолютное спокойствие, что Анне захотелось просто встать рядом и смотреть в ту же сторону вечно.

Она подошла почти вплотную. Сердце в груди билось ровно, с какой-то тихой, торжествующей радостью. В этом сне он не был преследователем или опасным хищником. Он был… домом. Тем самым единственным местом, куда мечтает вернуться каждый путник после долгой и изнурительной дороги длиной в тысячи жизней.

Парень начал медленно поворачиваться. Анна затаила дыхание, чувствуя, как мир вокруг замирает в ожидании. Она еще не видела его лица – оно оставалось в тени, подсвеченное ослепительным золотым ореолом заката, но она уже чувствовала его взгляд. Не тяжелый, не хищный, а какой-то невероятно родной, проникающий под саму кожу. Словно они знали друг друга целую вечность.

Притяжение было почти физическим, невыносимо сладким. Анна невольно протянула руку, желая коснуться его плеча, почувствовать живое тепло его кожи, убедиться, что он настоящий…

– Ань, ты чего? Ещё спишь? – мягкий, слишком громкий в этой тишине голос Димы и его рука, осторожно коснувшаяся её щеки в реальности, выдернули её из золотого сияния, как рыбу из воды.

Анна открыла глаза. В комнате было темно и душно. Дима смотрел на неё с любовью и тревогой, а она ощущала странное, почти болезненное напряжение в груди. Она не могла вспомнить, кто этот человек, и почему его лицо казалось таким плоским и незначительным по сравнению с тем, кто только что стоял к ней спиной на золотом берегу. Аня на мгновение замерла, вслушиваясь в биение собственного сердца, боясь нарушить этот хрупкий контакт с другим миром.

– Ты так сладко улыбалась во сне, – сказал Дима, осторожно убирая непослушную прядь с её лба. Его голос был наполнен такой нежностью, что Анне на миг стало стыдно за свою отстраненность. – Что тебе снилось? Опять те эльфы для нового заказа?

Анна замерла, до боли в пальцах сжимая край одеяла. Она отчаянно пыталась удержать, законсервировать в памяти ускользающее ощущение теплого золотого песка и тот сияющий силуэт, который обещал ей покой. В груди всё еще разливалось странное, щемящее тепло – отголосок той, другой реальности.

– Да… – тихо соврала она, потягиваясь и заставляя себя вернуться в свое тело, в эту комнату. – Наверное, эльфы. Очень хороший сон, Дим. Самый лучший за долгое время.

Она встала и пошла на кухню ставить чайник. Внутри неё всё пело. Кошмары с кровью и разрывами плоти ушли, и на их место пришло предчувствие чего-то прекрасного. Она еще не знала, кто этот парень из сна; он был для неё просто образом, её личным ангелом-хранителем, который наконец-то принес ей долгожданный штиль.

Весь день она буквально порхала по квартире, и Дима не мог нарадоваться. Она помогла ему собрать горы старых коробок на антресолях, приготовила сложный ужин, даже начала рисовать новый эскиз. На этот раз её рука выводила не рваные раны, а яркие, залитые светом пейзажи. Она была абсолютно уверена: она исцелилась. Морок отступил. Она наконец-то стала той Анной – понятной, стабильной и любящей, которую всегда хотел видеть Дима.

Глава 4.

Рождество у родителей мужа всегда напоминало рождественскую рекламу, снятую с легким привкусом домашнего хаоса. Сталинская квартира с высокими потолками и запахом старой древесины была забита людьми. Приехала старшая сестра Димы, Ольга, с мужем и близнецами-трехлетками. Мальчишки носились по длинному коридору с игрушечными мечами, оглашая дом победными криками, от которых звенел хрусталь в серванте.

– Аня, деточка, ну какая ты худенькая! Совсем тебя Дима не кормит, одни рисунки в голове! – Вера Павловна, в накрахмаленном переднике, пахнущем ванилью и сдобой, тут же всучила Анне тяжелое блюдо с горячими пирожками. – Неси в зал, родная, там уже все за стол садятся.

В зале стоял плотный гул. Телевизор транслировал праздничный концерт, племянники яростно спорили, кому достанется больше мармелада, а отец Димы, попыхивая старой трубкой, громко обсуждал с зятем покупку новой зимней резины и курс валют. Это был мир простых, твердых вещей.

– Тётя Аня, смотли! – Один из близнецов, Егорка, подбежал к ней и ткнул в колени липким от конфет пальцем, протягивая потрепанную раскраску. – Это плокон! Насилуй ему огонь!

Анна присела перед ним на корточки, чувствуя, как подол темно-синего платья касается ковра. В этой суете, среди запаха жареного гуся, еловых веток и искреннего детского смеха, ей было удивительно спокойно. Она быстро, парой уверенных штрихов, добавила дракону пылающее пламя и мощные крылья.

– Ух ты-ы-ы! – выдохнул малыш, глядя на неё с обожанием. – Ты волшебница?

– Почти, – улыбнулась Анна, и на мгновение ей показалось, что это правда. Что её магия здесь, в этом тепле.

Дима подошел к ним, приобнял её за плечи и многозначительно подмигнул сестре:

– Смотрите, как она с ними ладит. Может, и нам пора о таких «драконах» подумать в следующем году?

Ольга понимающе заулыбалась, а Анна на мгновение замерла. Дети. Свои. Настоящие. Маленькие теплые свертки, которые навсегда привяжут её к этой земле, к этой конкретной семье, к этому мужчине. Эта мысль больше не вызывала у неё приступа клаустрофобии, как раньше. Наоборот, она показалась ей спасительным кругом, якорем, который удержит её, если золотое море снова решит её забрать.

Весь вечер она была образцовой невесткой. Помогала убирать со стола, слушала бесконечные истории Веры Павловны про трудную молодость, вместе с остальными рассматривала пожелтевшие фотоальбомы.

– Видишь, – прошептал Дима, когда они уже поздно вечером возвращались домой на такси. Город за окном мерцал праздничной иллюминацией. Анна лежала у него на плече, совершенно утомленная шумом и избытком чужих эмоций. – Жизнь – она вот такая. В этих пирогах, в орущих детях, в простых семейных посиделках. Это и есть фундамент, Ань. Настоящее. Остальное дым, игра воображения.

– Да, – согласилась она, закрывая глаза и вдыхая запах его парфюма. – Ты прав, Дима. Ты абсолютно прав.

Она верила в это каждой клеточкой своего существа. Верила до того самого момента, пока не уснула в их тихой, пустой квартире.

Потому что стоило ей сомкнуть веки, как шум праздничного стола, звон хрусталя и детский смех мгновенно стихли, сменившись знакомым, утробным шорохом прибоя. Она снова была там, на золотом берегу своего личного, запретного рая.

На этот раз парень в белой рубашке ждал её. Он сидел на огромном, выбеленном солью и временем стволе дерева, выброшенном морем. Когда Анна подошла, он медленно поднял голову. Солнце, висевшее над самым горизонтом, ослепляло её, превращая его лицо в сияющий, непостижимый силуэт, но он протянул к ней руку.

Его ладонь была открытой, пальцы длинными и изящными. На этой ладони лежал невидимый, но почти физически ощутимый подарок – тишина. Это не была мертвая тишина вакуума или пустоты; это была та звенящая, наполненная потенциалом тишина, что бывает за секунду до начала сотворения мира.

Анна вложила свою ладонь в его. Прикосновение было легким, как мимолетное дуновение ветра, но от него по её телу прошла такая волная яростного, древнего узнавания, что у неё перехватило дыхание. В этом простом жесте, касании кожи о кожу, было больше сокрушительной интимности, чем во всех поцелуях Димы, во всей их предсказуемой семейной близости.

– Вспомни, – не то шепнул он, не то этот приказ просто провибрировал в её голове, резонируя с самими костями.

Она хотела закричать: «Что? Что я должна вспомнить?! Кто ты?!», но в этот момент ледяная волна окатила её ноги. Золотой песок начал таять, утекая сквозь пальцы, и рай превратился в серый, пыльный рассвет московской квартиры.

Анна проснулась с отчетливым ощущением фантомного тепла в ладони. Дима всё еще спал, размеренно и уютно дыша ей в затылок, его рука по-хозяйски покоилась на её бедре. Раньше это дарило ей покой, теперь вызывало глухое раздражение, как тесная одежда. Она осторожно, боясь потревожить его сон, высвободилась из его объятий и босиком подошла к окну.

На улице был обычный, безнадежно серый январский день. Соседи в пуховиках выгуливали заспанных собак, дворник лениво скреб лопатой по укатанному снегу. Мир был плоским, скучным и безнадежно материальным. Анна смотрела на свои пальцы, те самые, которыми она только что касалась Его руки в своем сне.

Она вдруг поняла: она не «исцелилась». Она не стала «нормальной». Она просто перешла на новый уровень посвящения. Теперь её двойная жизнь стала смертельно опасной, потому что тайное убежище в её голове стало для неё важнее, чем все пироги, племянники и обещания этого мира.

Она достала свой скетчбук, прячась в углу кухни. Рука сама, повинуясь какому-то внутреннему компасу, потянулась к карандашу. Она не рисовала линии Хаоса, не рисовала монстров. Она пыталась по памяти запечатлеть разворот плеч того парня на берегу, ту неуловимую грацию, которая лишала её воли.

***

Восьмое января обрушилось на город ледяным осознанием: каникулы неизбежно тают, как грязный снег под реагентами. Дима уже с утра сидел с ноутбуком, его лицо снова стало сосредоточенным и строгим, он проверял рабочую почту, ловя за хвосты накопившиеся задачи. А Анна всё чаще замирала перед чистым листом, не в силах заставить себя рисовать «коммерческое счастье»: улыбающихся зверушек и уютные интерьеры для заказчиков. Вся эта милота казалась ей теперь кощунственной ложью.

Резкий, дребезжащий звонок Леры ворвался в тишину квартиры как полицейская сирена.

– Анька, спасай! Я больше не могу смотреть на эту обсыпающуюся елку и доедать заветренные бутерброды с икрой! – голос Леры в трубке вибрировал от избытка энергии, которая всегда казалась Анне чрезмерной. – У меня есть план, и отказы не принимаются. На Китай-городе, в том лофте, где раньше был завод, открылась выставка «Графика Хаоса». Всего на три дня!

Анна почувствовала, как пальцы, сжимающие телефон, мгновенно похолодели. Китай-город. Снова это сочетание звуков, бьющее в одну и ту же точку.

– Там собрали всё: от концепт-артов к жесткому дарк-фэнтези до рабочих эскизов лучших тату-мастеров страны. Ань, это же твой профиль! Пошли, тебе нужно встряхнуть мозги перед рабочими буднями.

– Лер, я не знаю… – Анна бросила быстрый взгляд на Диму. Тот сидел на диване, уютно обложенный подушками, и вдумчиво листал каталог какой-то новой системы управления проектами. – Дима хотел сегодня заказать пиццу и досмотреть тот детективный сериал…

– Дима перетопчется со своим сериалом! – отрезала Лера с интонацией, не терпящей возражений. – Аня, ты художник или профессиональная домохозяйка? Тебе нужны новые визуальные коды, новые образы, иначе ты так и будешь до пенсии рисовать пухлых розовых карапузов для упаковок подгузников. Жду тебя через час у метро. И не вздумай надеть свой «бабушкин» свитер, там будет вся элита андеграунда!

Дима, услышав обрывки разговора, даже не оторвался от экрана. Он лишь лениво пожал плечами:

– Ну, съезди, если это по работе. Выставка – это полезно для насмотренности. Только не задерживайся допоздна, завтра всё-таки первый полноценный рабочий день, нужно выспаться и войти в ритм.

Выставочное пространство располагалось в недрах бывшего заводского цеха. Огромные окна в пол, высокие закопченные потолки, голые кирпичные стены и резкий, холодный направленный свет, выхватывающий работы из темноты. Картины казались не просто изображениями, а живыми, кровоточащими ранами на теле старого здания.

Здесь было много людей: странных, подчеркнуто отрешенных, одетых в многослойный черный хлопок, с металлом в ушах и волосами всех цветов спектра. Анна в своем аккуратном кашемировом пальто и неброском макияже чувствовала себя здесь… нет, не чужой. Она чувствовала себя глубоко законспирированным шпионом, который после долгих лет в тылу врага наконец-то вернулся в родной штаб.

– Смотри, вот это настоящая мощь! – Лера с восторгом потянула её к огромному полотну, где черная тушь сплеталась в неистовый узор, напоминающий одновременно корни вековых деревьев и вскрытые вены какого-то титана.

Анна шла вдоль стен, и её дыхание становилось всё более поверхностным и частым. Она узнавала эти линии. Они были ОНИ. Те самые ритмы, которые сначала истязали её в кошмарах, а теперь мягко пульсировали на задворках её «золотого» сна. Весь этот зал, пропитанный запахом дорогой краски, старого кирпича и селективного парфюма, был буквально заряжен энергией того парня с берега. Его присутствие ощущалось здесь физически, хотя самого его не было в поле зрения.

Они дошли до самого дальнего, глухого угла цеха, где освещение было минимальным. Там, в тени, висела серия небольших, лаконичных эскизов, выполненных углем на грубой бумаге.

Анна замерла, и мир вокруг неё перестал существовать. На одном из листков был изображен берег. Резкие, тяжелые, почти яростные штрихи передавали накат волн так точно, что Анна кожей почувствовала соленые брызги. А в самом центре, у кромки воды – силуэт. Тот самый. Идеально переданный разворот плеч, знакомый наклон головы, смотрящей в бесконечность…

– Ого, – выдохнула Лера, бесцеремонно заглядывая через её плечо. – А вот это уже тянет на классику. Смотри, какая техника – уголь, а кажется, что море дышит. Это же тот парень, про которого Макс тогда в клубе говорил: ArtEm. Смотри подпись в углу, видишь?

В самом углу эскиза стоял маленький, острый авторский знак – перечеркнутая буква «А», напоминающая одновременно наконечник стрелы и древнюю руну.

У Анны перед глазами всё поплыло. Голова закружилась так, словно она действительно стояла на краю обрыва. Тот, кто рисовал этот берег, не просто обладал воображением. Он был ТАМ. Он видел то же самое солнце, тот же золотой песок и ту же безграничную воду. Это не была «мода», «стиль» или «абстракция». Это была их общая память.

– Девушка, вам плохо? – к ней подошел смотритель выставки, худощавый парень в черном худи, чью шею обвивал сложный узор из переплетенных теней.

– Нет… нет, всё в порядке, – Анна заставила себя силой отвести взгляд от рисунка, но ей казалось, что она физически разрывает невидимую пуповину. – Скажите, а автор… он здесь? Он придет?

– Артём? – парень усмехнулся, и татуировка на его кадыке дернулась. – Нет, он редко появляется на таких тусовках. Он одиночка, не любит шум и пустые разговоры. Но его студия совсем рядом, тут за углом, – он неопределенно махнул рукой в сторону выхода, где в дверном проеме клубился морозный московский туман. – Хотя просто так к нему не попадешь. У него запись на год вперед, и он сам выбирает, кого «проявлять», а кому отказать.

Лера хитро прищурилась, внимательно изучая побледневшее, почти прозрачное лицо подруги. В её глазах промелькнуло подозрение, смешанное с азартом.

– Ань, ты чего так зацепилась? Понравился стиль? Хочешь себе такую «чернуху» на память о каникулах?

– Это… очень профессионально, – с трудом выговорила Анна. Горло пересохло, а в сумке в этот момент настойчиво и буднично завибрировал телефон.

Она достала мобильный. На экране светилось сообщение от Димы. Короткое, заботливое, бьющее в самое сердце своей обыденностью: «Заказал пиццу с грибами и двойным сыром, как ты любишь. Курьер будет через 20 минут. Жду тебя. Люблю».

Анна посмотрела на светящийся экран, потом снова на эскиз берега. Мир в её сознании окончательно раскололся, и трещина прошла прямо через её сердце.

С одной стороны была теплая пицца, уютный диван, предсказуемый вечер с сериалом и Дима. Любящий, надёжный, тот, кто всегда становился между ней и любым штормом.С другой – холодные угольные волны, запах озона и тайна, которая жгла изнутри, требуя ответов, даже если эти ответы разрушат её жизнь.

С одной стороны была жизнь «как у людей». С другой – возвращение к своей истинной, пугающей сути.

– Пойдём, Лер, – резко сказала она, убирая телефон в карман. – Мне пора домой. Дима ждёт.

Лера что-то удивлённо пробормотала ей вслед, но Анна уже быстро шла к выходу, не оглядываясь на картины. Она почти бежала прочь из лофта, прочь от этих линий, глотая морозный воздух Китай-города.

И всё же, спускаясь в тесный вагон метро, она уже знала. Завтра всё будет иначе. Завтра утром, когда Дима уйдёт в офис проверять серверы и логи, она не сядет за рисование карапузов. Не откроет файлы с коммерческими заказами. Она вернётся сюда. Одна. И найдёт ту дверь, за которой её ждёт тот, кто уже нарисовал её вечность.

Глава 5.

Мысль о том, что ей нужно попасть в тату-салон, была спокойной и точной, без привычной тревоги. Словно решение давно существовало в подсознании, а Анне просто позволили его вспомнить.

Она оделась быстро, почти на автомате. В квартире пахло кофе. На кухне звякнула кружка, зашипела кофемашина. Дима был там и, судя по звукам, не спешил. Анна уже застегивала пальто, когда он вышел в коридор с чашкой в руке и остановился, внимательно глядя на неё.

– Ты куда?

– Я… – она запнулась на мгновение, – прогуляюсь.

Он нахмурился не сразу. Сначала просто посмотрел внимательнее, будто сверяя её с какой-то внутренней идеальной картинкой.

– Ань, – сказал он медленно, – ты забыла? Я же вчера говорил. Я записал тебя к врачу, к психологу. Сегодня утром.

Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось, но не сломалось. Конечно. Записал. Контроль – это его способ любить.

– Я думала, это позже… – начала она.

– Я подвезу, – перебил он мягко, но без колебаний. – Подожди пару минут, я допью кофе.

Он не спрашивал, хочет ли она. Он уже решил, что так будет правильно. Анна кивнула не потому, что согласилась, а потому, что не нашла в себе сил спорить. Мысль о студии татуировщика отступила, словно её аккуратно, но настойчиво отодвинули в сторону.

Дорога прошла почти в полном молчании. Город за окном был серым, собранным и деловым. Дима вёл машину сосредоточенно, иногда поглядывая на Анну боковым зрением, будто проверяя, всё еще ли она здесь, в этом салоне, или снова «улетает».

– Это просто разговор, – сказал он наконец. – Сергей Михайлович отличный специалист. Я проверил отзывы и публикации. У него научный подход.

– Я знаю.

– Я переживаю, Ань, – добавил он тише. – Ты в последнее время будто не совсем здесь.

У клиники он припарковался быстро и уверенно. Обошел машину, открыл ей дверь. Этот жест был привычным и заботливым, но именно сейчас он показался Анне слишком фиксирующим, словно её конвоировали к спасению.

– Позвони мне, как выйдешь. Сразу, – он поцеловал её в висок. Поцелуй был коротким и почти деловитым.

– Хорошо.

Внутри здания было тепло и тихо. Только сделав несколько шагов по мягкому ковролину, Анна поняла, что впервые за утро осталась одна. Это принесло странное облегчение, за которым тут же последовал укол вины. Где-то в глубине души она знала: визит к врачу – лишь пауза. Настоящее направление ждет её дальше.

***

Кабинет был слишком светлым. Не больничным, но и не уютным – свет рассеивался мягко, без теней, словно здесь специально не оставляли углов, где можно было бы спрятаться. Анна сидела в кресле, разглядывая свои пальцы. Они казались ей чужими, как и всё тело.

Напротив сидел Сергей Михайлович, мужчина лет сорока пяти, аккуратный и спокойный.

– Расскажите, что вас беспокоит, Анна, – ровным голосом произнес он.

– Мне кажется, – начала она осторожно, – что я… не всегда здесь. Как будто тело живет отдельно. Смотрю на себя изнутри, но не совпадаю с контурами.

Он не делал пометок, слушал внимательно.

– Это происходит часто?

– Последние месяцы. Особенно по ночам. Мне снятся повторяющиеся сны. Они… слишком настоящие.

Анна запнулась. Перед глазами на миг возник берег и золотое небо.

– Что вы чувствуете после пробуждения?

– После них я чувствую тревогу и странную тоску. Как будто я что-то забыла, но не могу вспомнить, что именно. А потом начинается теснота. Сердце бьется неровно, трудно дышать. Будто мне мало пространства в комнате.

– Бывают ли панические атаки?

– Да.

– Вы принимаете препараты?

– Да. Муж настоял. И на визите к вам тоже.

– Помогают?

– Они делают мир тише, – Анна пожала плечами. – Но это как пытаться заглушить гром ватой. Я чувствую, что что-то во мне просыпается, и это пугает Диму. А лечащий врач считает это симптомом.

– Муж сильно переживает за вас?

Анна помедлила.

– Очень. Он боится, что со мной что-то происходит, что я… ускользаю.

– А вы сами как это чувствуете?

Она задумалась, глядя в пустоту перед собой.

– Я чувствую, что становлюсь слишком большой для своей собственной жизни. Словно старая кожа трескается, а под ней что-то, чему нет названия.

– А в жизни в последнее время были стрессовые события? Потери, конфликты, резкие изменения?

– Нет, – ответила она почти автоматически. – Всё стабильно.

Слово «стабильно» повисло в воздухе. Оно прозвучало неправдоподобно даже для неё самой.

– Работа?

– Я иллюстратор. Сейчас заказов меньше, но это нормально.

Сергей Михайлович мягко улыбнулся:

– Анна, по описанию это типичное тревожное расстройство с элементами деперсонализации. Мозг перегружен и ищет выход в ярких образах. Мы научимся «заземляться», возвращать контроль телу. Наша цель – ваше устойчивое состояние. Сны важны, но реальность должна быть в приоритете.

– То есть я не схожу с ума?

– Нет.

– А если… – она остановилась, подбирая слова, – если сны кажутся важнее реальности?

Он мягко улыбнулся.

– Это ощущение возникает, когда реальность перестаёт удовлетворять базовые эмоциональные потребности. Мы можем с этим поработать.

Он говорил спокойно, уверенно, словно уже знал маршрут и конечную точку.

Анна кивнула. Именно этого от неё ждали – согласия стать «устойчивой». Она не сказала ему, что образы из снов не пугали её. Они вызывали пугающее чувство правильности.

***

Когда она вышла на улицу, морозный воздух ударил в лицо, как пощечина. Шум города внезапно стал невыносимо громким. Витрина напротив поплыла, отражение в стекле на секунду исказилось, став выше и тоньше. Анна прижала ладонь к груди, считая вдохи. «Заземление», – вспомнила она совет врача.

Через минуту отпустило. Она набрала Диму.

– Ну как? – его голос дрожал от надежды.

– Сказали, это перегрузка. Всё поправимо.

– Я же говорил! – он выдохнул с облегчением. – Я просто хочу, чтобы ты снова была собой.

Она не стала уточнять, какую «себя» он имеет в виду.

Закончив разговор, Анна шла не оглядываясь, смотрела под ноги, думала что ей нужно попасть в студию к тому художнику-татуировщику. Она поймала себя на том, что больше всего на свете хочет не успокоения, а ответа.

Аня написала СМС Лере: «Буду в кафе через 15 минут» и направилась к кофейне.

– Ань, ну ты и физиономию наела! – Лера уже ждала у входа. – Выглядишь так, будто выпила стакан философии натощак.

– Вроде того, – Анна искренне улыбнулась подруге.

– Пошли. Тебе нужна не «терапия вселенной», а нормальный капучино и доза сплетен.

В кофейне было тепло. Лера болтала о пицце, котиках и заказах, пытаясь вытащить Анну из её кокона.

– Знаешь, – призналась Анна, глядя на пар над чашкой, – я чувствую себя одновременно и здесь, и где-то еще. Никто этого не видит. Даже я сама до конца.