Разрыв миров

Ника Лунара

Разрыв миров

Пролог.

Прощение – это единственный мост, способный соединить разбитую Вечность.

В начале не было Тьмы. Было лишь ослепительное, абсолютное Сияние – живой, пульсирующий Океан Света, из которого рождались миры. В этом бесконечном Эфире жили они, Азраэль и Ариэль. Они не были просто парой, они были двумя полюсами одной вселенной, вдохом и выдохом самой Жизни.

Их близость не знала преград. В их мире не существовало оболочек, способных разделить их, и тишины, скрывающей мысли. Каждая искра желания Ариэль мгновенно отзывалась в Азраэле всплеском чистой силы. Когда они сплетались в своих чертогах, это не было касанием тел, это было проникновение двух бесконечностей, резонанс сущностей, от которого содрогалось само основание реальности.

Ариэль помнила его присутствие – обволакивающее, как мягкое свечение звезд, и надежное, как сами законы мироздания. Она любила его той первозданной любовью, которая не знает сомнения. В моменты высшего единства Азраэль транслировал в её суть: «Эта Чистота – единственное, что имеет значение. Мы вечны».

И Ариэль верила. Она расцветала в этом потоке, наполняя их мир гармонией, которую могла создать только богиня, знающая, что её источник абсолютен.

Но великие сущности часто падают из-за собственного величия. Азраэль стал замечать тени там, где их не было. Ему казалось, что их мир хрупок, что вечности угрожает угасание. Он захотел большего, Силу Изначального Хаоса, чтобы сделать их союз нерушимым, чтобы защитить Ариэль от конца.

Он не открыл ей замысел. Первый узел лжи исказил его вибрации, когда он направил свою суть в нижние пределы, пообещав вернуться с дарами. Сила Хаоса не давалась чистым. Чтобы овладеть ею, Азраэль должен был впустить в себя чужую, ядовитую энергию. В безднах, где свет умирает, он разделил ложе с Воплощением Хаоса, сущностью без облика, состоящей из липкой тьмы и первобытной похоти. Это не было любовью. Это было осквернением матрицы. Каждый миг этого темного единства выжигал на его световом узоре клеймо предательства. Он впустил в себя «другое», разрушая ту единую частоту, на которой они с Ариэль звучали тысячи веков.

Он вернулся к ней, пульсируя новой, пугающей мощью. Его присутствие было наполнено украденными искрами иных реальностей, а в центре его воли пульсировало могущество, способное перекраивать галактики. Когда он попытался слиться с ней, Ариэль содрогнулась. Вместо чистого резонанса она почувствовала диссонанс. От него исходила вибрация гари, пепла и чужого присутствия. Его свет стал мутным, тяжелым, отравленным ложью.

Её мысль была тихой, но сильной: «Ты принес мне дары, пахнущие предательством». Она видела каждую грязную сделку, которую он совершил. «Я сделал это для нас, Ари, чтобы мы никогда не погасли, чтобы никто не мог нам угрожать», – Азраэль попытался накрыть её своей волей, подчинить её своим новым могуществом, надеясь, что его сила сможет заглушить её боль.

Но она отшатнулась в пространстве. Это короткое движение было страшнее любого взрыва.

– Ты обещал мне Чистоту. Ты обещал, что мы единственная правда друг для друга. Но ты впустил в наш дом ложь. Ты разменял нашу любовь на инструмент власти. Ты думал, я приму вечность, купленную ценой осквернения?

Боль была острой, глубокой. Она не смогла вместить её. Эта боль, смешанная с яростью преданного божества, стала детонатором. Она разорвала узы, на которых держалась реальность. «Если ты смог осквернить то, что было священным, ты будешь искать эту чистоту в грязи бесконечности лет, – произнесла она. – Ты будешь помнить вкус моей любви, но никогда не сможешь его коснуться. Ты будешь искать моего прощения сквозь века, а я спрячусь там, где нет ни памяти, ни боли».

Мир вокруг них распался на миллиарды осколков-реальностей. Ариэль добровольно шагнула в Бездну Забвения, выбирая участь смертной, лишь бы не чувствовать яда, который он принес в их единство. Она разбилась на тысячи жизней. Она рождалась и умирала, была нищей и королевой, святой и грешницей, но всегда хранящей верность своему Забвению.

Азраэль остался. Он получил свою силу, но она стала его проклятием. Он стал Вечным Скитальцем по следу её души. Он находил её в каждом веке, но она ускользала, едва почувствовав его тень. Его вечность превратилась в пытку. Он видел её, мог подойти близко, но она смотрела на него глазами незнакомки, и его суть разбивалась снова и снова. Ему не нужна была власть, не нужны были миры. Ему нужно было только одно: чтобы она, эта маленькая, хрупкая женщина в холодном городе будущего, вспомнила его и сказала «Прощаю».

Она не просто ушла. Она выбрала Забвение как высшую форму защиты. В ту секунду, когда связь окончательно разорвалась, для Ариэль исчезло время. Она погрузилась в Тишину, плотную и бездонную, как космос до Большого взрыва. В этой тишине она была бесконечной. У неё не было границ, не было веса, не было пульса. Она была просто чистой, пульсирующей точкой сознания, парящей в блаженном вакууме.

А потом Тишина дала трещину. Сначала едва уловимый звук, тонкий, как звон натянутой струны. В следующую секунду струна лопнула, и в её безмятежное Ничто ворвался Крик. Волна боли стала якорем. Она почувствовала, как её, ту что была всей Вселенной, начинают запихивать в тесную, горячую, влажную оболочку. Стены реальности вокруг сжимались. Она боролась, пыталась удержаться за свою великую пустоту, но невидимые когти материи тянули её вниз, в серую гущу жизни.

В её угасающем сознании вспыхнули и погасли обрывки миллионов жизней, ещё предстоит прожить или уже оставленные: костры инквизиции, ледники севера, шуршание шелка в гаремах, грязь подворотен. Она бежала, и ловушка захлопнулась в очередной раз.

Точка входа была выбрана. Пространство и время сосредоточились в одной точке – здесь и сейчас. Грудную клетку сдавило так, что легкие обожгло огнем. Всё сияние её природы сжалось до литра горячей крови и одного испуганного сердца.

Яркий свет ламп разрезал вековую тьму. «Девочка», – произнес чей-то голос, приглушенный, как из-под воды. «Посмотрите, какая спокойная. Даже не плачет».

Младенец с огромными темными глазами посмотрел на мир людей. В их глубине на долю секунды отразилась гибель звезд и тоска Бога, который снова запер себя в тюрьме из плоти. Но через мгновение опустился занавес. Забвение, милосердное и тяжелое, стерло всё. Ариэль больше не было. Была только новорожденная Анна. Где-то в складках мироздания Азраэль, вечный преследователь и пленник своего раскаяния, снова почувствовал её след. Охота за её прощением началась в новом веке.

Глава 1.

Запах конского пота и горькой полыни висел в воздухе. Воздух дрожал, словно живой, и каждый вдох жег лёгкие, оставляя за собой вкус пыли и меда. Она стояла посреди бескрайней выжженной степи, крепко сжимая в ладони тяжелую рукоять меча. Кожа на щеке горела от старого рваного шрама, а тетива лука, перекинутого через плечо, привычно давила на тело. Грохот великой битвы, лязг металла и крики умирающих затихали где-то на периферии сознания, становясь неважными. Её разум цеплялся за мельчайшие детали: искры на броне, запах расплавленного железа, слабое дрожание земли под ногами.

Прямо перед ней из облака золотистой пыли вырастал всадник. На нем были доспехи, забрызганные темной кровью. Каждый шаг коня оставлял ожог на траве, словно сама земля пыталась оттолкнуть присутствие чужой силы. Но когда он медленно поднял забрало, на неё обрушилась сила, от которой каменела сама реальность, и кровь в жилах будто замерзла. Его взгляд не принадлежал смертному. В зрачках пульсировало черное солнце, пожирающее свет.

– Я нашел тебя, – пророкотал он. Голос сотряс кости, вызывая вибрацию глубинного землетрясения.

Она не знала его имени в этой жизни, но её истинная Суть взвыла, и холод прошёлся по позвоночнику, пробуждая воспоминания из тел, которых она уже не помнила. Она вскинула лук в последней попытке защититься, но не успела. Вражеская стрела с хищным свистом пробила грудь, пригвоздив к сухой траве.

Он соскочил с коня, упал перед ней на колени, сминая доспехами полевые цветы, и судорожно пытался зажать рану. Свет исходил от него волнами: то мягкими, обжигающими бликами, то рвущей плоть тьмой. Трава вокруг плавилась, превращаясь в стекло. Воздух трещал от энергии, для которой не существовало слов.

Она посмотрела на него с ненавистью, которую не могла вместить одна жизнь, и шепнула последний отказ прямо в его сияющее, искаженное мучением лицо:

– Нет.

«Нет» – его сокрушительной силе, «нет» – его запоздалому раскаянию, «нет» – его любви, ставшей для неё смертельным ядом. Внутри неё зазвучал резонанс всех жизней, что когда-либо видели ту боль, что он несёт, и её сопротивление стало эхом в бесконечности. Её глаза мгновенно остекленели, отражая лишь пустое небо. Сияние его рук вспыхнуло неистовым, ослепляющим светом. Он прижал её тело к своей броне, всхлипывая сухим, надрывным звуком, похожим на рык раненого зверя.

– Нет, Ари, нет! Только не снова! – его крик разорвал землю под ними. – Не уходи, Ари! Пожалуйста, вернись!

Но её уже не было. Она снова выбрала небытие вместо его золотой клетки. Мир вокруг начал плавиться, осыпаясь сухим серым песком, растворяя степь, коня и солнце в бесконечном цикле его вечного наказания.

Темнота. Вспышка.

Снова жара, но теперь другая. Неподвижная, иссушающая, пахнущая раскаленным камнем, благовониями и плодородным нильским илом.

Древний город задыхался под тяжестью бездонного неба. Она – маленькая, болезненно худая девочка в рваном льне, облепившем хрупкие лопатки. Сидела в пыли у подножия великого храма, прижимая пустую чашу для подаяний. Вокруг бесконечно сновали рабы и торговцы. Каждый звук был как лезвие: шаги, голоса, скрип тележек – всё пронзало её маленькое тело. Пахло горелой миррой и гнилыми фруктами.

Тяжелая тень легла на лицо, закрывая палящее солнце. Высокий жрец в белых одеждах, расшитых золотом, замер над ней, как величественное изваяние. Его глаза проникали глубже, чем любое наказание, и одновременно манили к себе как запретный огонь. Он смотрел не на ребёнка в лохмотьях, а прямо в сердцевину её испуганной души. В ладонях между пальцами внезапно вспыхнула искра первозданного Сияния, опасного и манящего.

– Пойдем со мной, – его голос был мягким, как бархат, но под мягкостью ощущался лязг вековых цепей. – Я всё исправлю, Ари. Вспомни нас. Вспомни своё имя.

Она взглянула в его глаза и увидела ту же Тьму, что сожгла её небесный дом. Девочка сделала шаг назад, прямо в пустоту за краем террасы, где под ногами не было ничего, кроме раскаленного воздуха и острых скал у подножия.

Она летела вниз, ветер разрывал лохмотья, и её силуэт превратился в крошечную точку на фоне огромного солнца. Жрец рванулся к краю обрыва, его белые одежды взметнулись, как крылья подбитой хищной птицы. Внутри него бушевала буря эмоций, и на мгновение он стал просто человеком, а не проводником божественной энергии. Он не успел подхватить её своей волей. Хаос внутри него на долю секунды замедлил реакцию, лишив его божественной четкости. Глядя вниз на изломанное, неподвижное маленькое тело внизу, он закрыл лицо дрожащими руками, и его широкие плечи затряслись в конвульсиях бессилия.

– Только не так, – прошептал он, глотая слезы, горькие как соль Мертвого моря. – Ты снова выбрала бездну. Опять бежишь от спасения, Ари. Не уходи… вернись…

Мир перевернулся, превратившись в вихрь колючего снега.

В нос ударил запах воска, дорогого шампанского и тяжелой пудры. Санкт-Петербург. Зимний бал кружил в душном вальсе. Жесткий корсет сдавливал ребра, а пышное платье цвета грозового неба шуршало при каждом шаге по паркету. Музыка не лилась, давила на виски.

Толпа расступилась. К ней направлялся офицер. Мундир был безупречен, эполет сверкал в свете тысяч свечей, но движения казались слишком плавными, слишком хищными для простого смертного. Он пригласил её на танец. Его ладонь коснулась талии – горячая, обжигающая даже сквозь плотный шелк перчаток. Она почувствовала, как под кожей проступают фантомные шрамы.

– Довольно бежать, – шепнул он ей на самое ухо, и от его ледяного дыхания разом, в один миг, погасли все свечи в хрустальных люстрах.

Она вырвалась, сминая юбки, выскочила на мороз и прыгнула в черную, ледяную воду Невы. Морозный воздух забивал горло, превращая каждый вдох в пытку. Вода сомкнулась над её головой прежде, чем он успел добежать до гранитного парапета.

Офицер замер у самого края моста, его идеальный мундир мгновенно покрылся белым инеем. Свечи в уличных фонарях погасли вслед за бальными, оставив его в абсолютной, мертвой темноте. Он рухнул на обледенелый гранит, в бессилии царапая его ногтями до крови.

– Ариэль! – крик прорезал метель, заставляя воду вздрогнуть. – Ты снова оставляешь меня здесь! Не смей уходить одна!

Тьма. Затем наступила тишина, уже не божественная, а вакуумная, предвещающая взрыв. Её текучую, ускользающую Суть подхватил мощный невидимый вихрь. Реальность наливалась неподъемным свинцом. Ледяной холод Петербурга сменился удушливым жаром. Она почувствовала, как её бесконечное «Я» с неистовой силой втискивают в крошечный, невыносимо тесный кокон из плоти и боли.

Крик. Сначала тонкий, захлебывающийся, первый в жизни плач младенца. Она на мгновение увидела свои новые руки – крошечные, розовые, испачканные в крови и родовой слизи. Ощущение невыносимой тесноты, хрупкости и липкого человеческого страха затопило сознание.

– Девочка… – голос был бесконечно далёким. – Смотрите, какая спокойная. Какая бледная. Назовете её Анной?

Имена из прошлых жизней начали наслаиваться друг на друга, превращаясь в неразличимый гул, в белый шум забвения.

– Аня…

– Анечка…

– Аня!

– Аня! Аня, дыши! – голос ворвался в её уши, как удар хлыста, разрывая пелену веков.

Анна рванулась на кровати, с хрипом выламываясь из вязкого видения. Сердце билось так неровно, будто забывало, в каком ритме ему положено работать. На секунду ей показалось, что она не чувствует собственного тела целиком, только отдельные фрагменты: руки, грудь, горло. Всё остальное было где-то не с ней. Её грудную клетку сдавило так, словно на неё положили многотонную бетонную плиту. Воздух в комнате казался густым, горьким и совершенно непригодным для дыхания.

Она не сразу поняла, где находится. Перед глазами всё еще плыл черный лед Невы, сверкало золото египетских храмов и колыхалась степная полынь. Постепенно зрение сфокусировалось на мужском лице, опасно близком и искаженном тревогой. Дима. Он сидел рядом, его пальцы больно впились в её плечи, буквально приковывая её хрупкое тело к матрасу, возвращая в реальность силой земных мышц.

– Дыши, маленькая, ну же… – он тряс её, и его лицо было серым от подлинного ужаса.

Анна сделала первый судорожный вдох. Вкус металла во рту, оглушительный стук крови в самых ушах – тяжелый, животный ритм плоти. Она посмотрела на свои руки. Обычные женские ладони. Больше никакой крови младенца, никакой бронзы, никакого шелка. Только бледная кожа и тонкие синие ниточки вен, по которым текла обычная человеческая кровь.

– Это… – она не узнала свой голос, он звучал надтреснуто. – Опять?

– Опять, – Дима облегченно выдохнул, его плечи опали, и он притянул её к себе, укрывая тяжелым одеялом. – Ты кричала так, будто тебя убивают. Снова и снова. Каждое слово как на чужом языке.

Она уткнулась лбом в его футболку. От Димы пахло кондиционером для белья, стиральным порошком и чем-то безнадежно домашним. Но этот родной запах сейчас казался ей пыльным мешком, наброшенным на голову. Она всё еще слышала ТОТ крик. Крик мужчины, который падал на колени в песок и снег, проклиная вечность.

– Мне показалось, Дима, – прошептала она, закрывая глаза, – что я просто… лишняя здесь. Мне больно от каждого звука, от каждого прикосновения грубой материи. Здесь так мало места для того, что я вспомнила. Здесь так невыносимо тесно, Дима… мне не хватает неба.

– Это просто паническая атака, Ань, – он мягко отстранился и привычным жестом потянулся к тумбочке. – Сейчас ты выпьешь таблетку, и всё пройдет. Ты просто переутомилась. Слишком много работала над этой серией иллюстраций. Твой заказчик требует мягких пастельных тонов, а ты снова уходишь в эти мрачные, ломаные линии. Твое воображение просто перегрелось.

Он протянул стакан воды и две белые таблетки. Анна взяла их, но медлила, глядя на их безупречную, мертвую белизну.

Всё началось полгода назад. Тот первый кошмар не просто напугал, он сломал её восприятие реальности. После него она отходила сутки: свет из окна казался невыносимо острым, ранящим сетчатку, а сам воздух стал густым и тяжелым, словно Анна пыталась дышать под толщей воды. Собственное тело ощущалось чужим, налитым свинцом скафандром. Дима тогда перепугался до смерти и отвез её к врачу, который долго записывал что-то в карту, а потом произнес страшное слово: «деперсонализация».

Именно тогда в их жизни появились таблетки. Сначала это были легкие успокоительные, чтобы убрать «чувство нереальности». Но кошмары становились только агрессивнее, и Дима, с его непоколебимой верой в порядок и науку, настоял на усилении терапии. Он сам нашел Игоря Владимировича, психиатра, который выписал нейролептики. Тот самый «выключатель», который должен был заземлить её, сделать её мысли плоскими, серыми и безопасными. Без снов. Без глубины. Без неба.

– Пей. Это поможет тебе «выключить» картинки, – Дима тяжело вздохнул и присел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, создавая ощущение земной, неумолимой гравитации. – Ань, послушай меня… Тебе уже двадцать восемь. Мы вместе семь лет. Семь лет тихой, нормальной жизни. Ты никогда не жаловалась на кошмары. Мы жили как обычные люди. Но за последние полгода это уже третий или четвертый раз. И с каждым разом тебе всё хуже.

Он помолчал, пристально всматриваясь в её бледное лицо, отчаянно пытаясь найти там ту прежнюю Анну, которую он знал и понимал – предсказуемую, спокойную, земную.

– Ты кричишь так, что у меня кровь в жилах стынет, – его голос дрожал от подавленного, почти детского страха. – И каждый раз ты твердишь одно и то же: что тебе здесь «тесно». Что тебе… больно рождаться. Ань, это пугает. Если нынешняя терапия не помогает, возможно, стоит лечь в клинику и сменить препараты. Твой иллюстраторский темп – это чистое нервное истощение, ты слишком глубоко уходишь в свои фантазии, теряя грань.

Анна посмотрела на него сквозь пелену возвращающегося сознания. Семь лет. Семь лет этот человек был её надежным якорем, её единственной защитой от хаоса. Но сейчас его забота казалась ей липкой, удушающей паутиной. За последние месяцы она привыкла к этому ритуалу: Дима сам раскладывал капсулы по ячейкам органайзера, сам строго следил за временем приема, сам проверял, проглотила ли она «своё спасение». Он искренне верил, что борется за неё, не понимая, что лечит не болезнь, а само её пробуждение, стараясь загнать разрастающуюся Вселенную обратно в черепную коробку. Иногда Анне казалось, что он боится не за неё, а за тот порядок, в котором она всегда была на своём месте.

– Семь лет… – эхом отозвалась она, пробуя слово на вкус. – Значит, полгода назад что-то изменилось, Дима. Что-то… проснулось.

– Ничего не проснулось, кроме твоего запущенного невроза, – отрезал он, но голос его ощутимо дрогнул. – Просто пей. Я не хочу тебя потерять в этих твоих выдуманных «мирах».

Она покорно взяла таблетки из его рук. Сделала глоток. Вода была ледяной, такой же мертвенно-холодной, как та, что когда-то сомкнулась над ней в Петербурге. Холод обжег горло, на мгновение вернув отчетливый вкус той старой смерти, которую она видела в одном из своих видений.

– Вот и умница, – он облегченно выдохнул и поцеловал её в лоб. Поцелуй был сухим, коротким и каким-то медицинским. – Полежи еще немного, приди в себя. Я пойду сделаю завтрак.

Анна осталась одна в стерильном полумраке спальни. Таблетки начали действовать быстро, растекаясь по венам тягучим, серым равнодушием. Величественные тени Египта и всадники бескрайних степей начали бледнеть, превращаясь в нечеткие наброски карандашом, которые кто-то безжалостно стирал грубым ластиком. Химия делала её «нормальной»: ватной, предсказуемой, пустой.

Она встала, преодолевая внезапную, свинцовую тяжесть в ногах, и подошла к своему рабочему столу. На графическом планшете застыл неоконченный набросок: лихорадочное переплетение черных линий, подозрительно напоминающее то ли огромные крылья, то ли глубокие шрамы на спине. Дима прав, заказчику нужно «светлое, коммерческое и вдохновляющее».

Она помедлила секунду, чувствуя, как нейролептики окончательно гасят последние искры золотого света в её голове. Затем она нажала «Delete».

Экран мигнул и стал девственно белым. Ослепительно пустым. Таким же, как её собственная память под действием лекарств.

***

Декабрь за окном задыхался в пробках и предпраздничной лихорадке. Город был похож на огромный механизм, который пытались украсить гирляндами, чтобы скрыть ржавчину и холод.

Дни тянулись однообразно, смазанные действием таблеток. Анна честно пыталась быть «светлой». Она рисовала забавных эльфов для рождественской кампании крупного бренда, выбирала пушистые свитеры и даже купила новую гирлянду в спальню. Дима был доволен. Его Аня снова стала предсказуемой: она вовремя ела, почти не смотрела в окно пустым взглядом и, самое главное, больше не кричала по ночам.

– Ань, ты видела сообщение от Лерки?

Дима вошел в комнату, на ходу застегивая манжеты хрустящей рубашки. Он уже был полностью в рабочем режиме: пахнущий дорогим парфюмом, утренним кофе и той особой уверенностью, которая бывает только у людей, знающих, что любая системная ошибка исправляется парой строчек кода.

– Еще нет, – Анна оторвалась от монитора, и в её глазах на мгновение отразился сложный цифровой эскиз, над которым она билась последние четыре часа. Она потянула руки вверх, потирая затекшую шею. В суставах что-то сухо хрустнуло.

– Она зовет тебя на «девичник» в пятницу. Какой-то новый закрытый клуб, танцы, коктейли. Она говорит, тебе нужно выплеснуть энергию.

Дима подошел к ней со спины и мягко положил ладони на её плечи. Его руки были теплыми и тяжелыми – надежный якорь, который удерживал её в этой реальности, не давая окончательно раствориться в пикселях и фантазиях.

– Я думаю, тебе стоит пойти, Ань. Серьезно.

Он наклонился, коснувшись губами её макушки.

– Я в пятницу всё равно задержусь. Ребята из головного офиса прислали новые протоколы безопасности, будем ковырять логи до полуночи. Так что я даже не буду за тебя переживать. Лучше танцуй в клубе, чем сиди тут в темноте перед монитором. Сходи, отдохни от своих холстов. Тебе нужно… – он замялся, подбирая слово, – заземлиться.

Анна посмотрела на свои ладони. Кончики пальцев едва заметно дрожали. «Заземлиться». Дима верил в заземление, в пароли, в то, что мир можно защитить протоколами. Он не чувствовал, как за его спиной, в углах их современной, залитой светом квартиры, сгущаются тени, которые не имеют никакого отношения к освещению.

– Танцы… – эхом отозвалась она, пытаясь выдавить улыбку. – Наверное, ты прав. Лерка умеет вытаскивать из депрессии.

– Вот и отлично. Купи себе какое-нибудь вызывающее платье, – Дима подмигнул ей в зеркале, висящем над рабочим столом. – Я хочу, чтобы моя жена была самой яркой в этом клубе. А я со своими серверами как-нибудь разберусь.

Он подхватил со стола ключи от машины. Пискнул брелок сигнализации. Дима ушел, оставив после себя запах уверенности и шлейф спокойствия. Но как только дверь за ним закрылась, тишина в квартире стала другой. Она стала тесной.

Анна снова повернулась к монитору. На эскизе, который она рисовала для нового проекта, среди облаков и гор, внезапно проступил силуэт, которого она не планировала. Огромная, крылатая тень, застилающая солнце.

– Тесно, – прошептала она, не понимая, что впервые за много жизней сказала это вслух. – Дима, здесь так невыносимо тесно.

Глава 2.

Лера была полной противоположностью Анны. Шумная, яркая, с копной рыжих волос и вечной верой в то, что любую депрессию можно вылечить парой бокалов просекко и правильным макияжем.

– Боже, Анька! Ты выглядишь как фарфоровая кукла, которую слишком долго держали в коробке! – Лера критически осмотрела подругу в зеркале дамской комнаты клуба. – Тебе нужно больше цвета. И меньше этого «димовского» спокойствия.

На Анне было облегающее платье цвета глубокого вина – единственный смелый наряд в её гардеробе, который она решилась надеть сегодня. Она подвела глаза гуще, чем обычно, и её черные зрачки теперь казались бездонными.