Разрыв миров

– Дима заботится обо мне, Лер. Ты же знаешь, – тихо ответила Анна, поправляя волосы.

– Дима тебя консервирует, дорогая, – фыркнула подруга, подкрашивая губы. – Но сегодня мы вскроем эту банку. Пошли, там уже начался сет, который заставит даже твои таблетки капитулировать!

Клуб «Эфир» встретил их вибрацией басов, от которой задрожали ребра. Полумрак, прорезаемый неоновыми лучами, запах дорогих кальянов и разгоряченных тел. Это было именно то, от чего Анна бежала – слишком много физического, слишком много плоти.

Но сегодня, под действием ритма и первого бокала шампанского, она вдруг почувствовала странную легкость. Она стояла у барной стойки, глядя на танцпол, и впервые за долгое время ей не было тесно. Громкая музыка словно создавала защитный кокон, внутри которого её мысли наконец-то замолчали.

– Смотри, – Лера толкнула её локтем, указывая на группу парней у дальней стены. – Вот это я понимаю – стиль. Видишь того, в кожанке?

Анна лениво повернула голову, ожидая увидеть типичного клубного завсегдатая. Но её взгляд зацепился за нечто иное.

Один из мужчин стоял вполоборота. На его предплечье, обнаженном из-за закатанных рукавов, чернел рисунок. Это не был цветок или череп. Это были ломаные, агрессивные линии, которые, казалось, пульсировали в ритме музыки.

У Анны внутри что-то дрогнуло. Тот самый «диссонанс», который она видела во сне – узор Хаоса, пепел чужого присутствия. Рисунок на руке незнакомца был словно эхо её кошмара, материализовавшееся в этом душном клубе.

– Ань? Ты чего зависла? – Лера помахала рукой перед её лицом. – Понравился?

– Нет… – Анна сглотнула, чувствуя, как ладони внезапно стали влажными. – Рисунок у него на руке очень… странный.

– А, это «органика», сейчас модно. Говорят, на Китай-городе есть какой-то гений, который такое бьет. К нему очередь на полгода вперед.

Лера отхлебнула коктейль и потянула Анну за руку в сторону танцпола.

– Да забей ты на рисунки! Посмотри, вокруг жизнь кипит! Ты молодая, красивая, на тебе платье, которое стоит того, чтобы его увидели не только я и твой Дима. Пошли!

Анна позволила увлечь себя в гущу танцующих. Музыка здесь была плотной, она вибрировала в груди, вытесняя лишние мысли. Сначала Анна двигалась скованно, чувствуя себя чужой в этом хаосе тел, но постепенно алкоголь и ритм сделали своё дело. Она расслабилась. Закрыла глаза, просто отдаваясь движению, как учила её Лера – не думать, а чувствовать.

В какой-то момент она ощутила рядом чье-то присутствие. Не пугающее, а просто… настойчивое.

– Красиво двигаешься, – раздался над ухом мужской голос, едва пробивающийся сквозь басы.

Анна открыла глаза. Перед ней стоял тот самый парень с татуировкой. Вблизи он оказался вполне обычным: симпатичное лицо, короткая стрижка, открытая улыбка. Никакого «черного солнца» в глазах. Просто молодой человек, решивший познакомиться с симпатичной девушкой.

– Спасибо, – Анна улыбнулась в ответ, стараясь не смотреть на его предплечье.

– Я Макс, – он подошел чуть ближе, подстраиваясь под её ритм. – А ты здесь словно не местная. Слишком… задумчивая для такого места.

– Просто первый раз здесь, – Анна старалась перекричать музыку. – Я Анна.

Они потанцевали пару быстрых треков. Макс оказался отличным партнером: он ловил ее ритм, не навязывался, но и не давал ей почувствовать себя одинокой в этой толпе. Анна смеялась, откидывая волосы назад, и на несколько минут действительно забыла, кто она и почему здесь находится.

Внезапно свет в зале сменился: агрессивный, бьющий по глазам неон затух, уступая место мягкому, глубокому темно-синему мерцанию. Пространство клуба словно наполнилось водой или густым ночным воздухом. Ритм басов замедлился, перестав вколачивать пульс в виски, и превратился в тягучую, обволакивающую мелодию.

Макс сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию так естественно, будто они репетировали это годами, и вопросительно приподнял бровь. В его глазах, подсвеченных синим, Анна не видела ни грамма той айтишной логики, которой был полон Дима.

Анна помедлила секунду. В голове на мгновение всплыл образ мужа, корпящего над логами аудита, но затем осторожно положила руки Максу на плечи.

Он притянул её ближе. Его ладони, теплые и сухие, уверенно легли ей на талию. Это не было наглым или пошлым жестом – Макс действовал нежно, но с той долей мужской настойчивости, от которой у Анны по спине пробежали мурашки. Они начали медленно двигаться в такт музыке, которая, казалось, вибрировала не в колонках, а где-то под кожей.

Макс не спешил. Его пальцы начали медленно блуждать по её спине, очерчивая линию позвоночника через тонкую ткань платья. Он останавливался чуть дольше, чем того требовали приличия, на лопатках – там, где у людей обычно представляют основания крыльев. Он словно изучал её тело, нащупывал границы дозволенного, но не переходил их, давая ей возможность самой сделать выбор.

Анна закрыла глаза. После сухой, почти функциональной заботы Димы, который любил её как отлаженную систему, эти прикосновения ощущались как глоток воды после долгой жажды. Дима касался её, чтобы закрепить право собственности; Макс касался её, чтобы почувствовать её жизнь. Она позволила себе расслабиться, положив голову ему на плечо.

Запах его парфюма, терпкий цитрус и холодный кедр, кружил голову. В этом танце не было мистики, только осязаемое «здесь и сейчас»: вибрация пола, тепло чужого тела и ласка рук.

На мгновение Анне показалось, что она растворяется. Синий свет вокруг стал настолько плотным, что она перестала чувствовать границы собственного тела. Ей почудилось, что она превращается в часть этой синей мелодии – бесконечно высокой и пугающе глубокой. В этой синеве не было стен квартиры, не было дедлайнов и обязательств. Была только чистота, от которой перехватывало дыхание.

Когда музыка стихла, Макс не сразу отпустил её. Он еще пару секунд удерживал её в своих объятиях, словно проверяя, не рассыплется ли она, если уберет руки.

– Ты здесь? – тихо спросил он ей прямо в ухо.

Анна открыла глаза. Синий свет клуба снова стал просто лампочками на потолке, но внутри неё уже застыл этот холодный, небесный отблеск.

– Да, – солгала она. – Я здесь.

– Ты очень… настоящая, Анна, – негромко сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Они отошли к барной стойке, чтобы перевести дух. Анна чувствовала легкое головокружение, то ли от танца, то ли от того, что позволила себе эту минутную слабость. Но именно сейчас, когда они оказались в более светлой зоне, её взгляд снова упал на его предплечье. Любопытство иллюстратора, дремавшее во время танца, вспыхнуло с новой силой.

– Прости, – она указала кивком на его руку. – У тебя очень необычная татуировка. Что она означает?

Макс усмехнулся, рассматривая узор на своей коже, словно видел его впервые.

– Это? Да ничего особенного. Сейчас пол-Москвы в таком стиле ходит. Это «биомеханика» или «органика», кто как называет. Просто абстракция, ломаные линии. Мне мастер сказал, что это символизирует внутреннюю энергию, которая прорывается наружу. Веяние моды, понимаешь? Никакой глубокой философии.

– Выглядит агрессивно, – заметила Анна, прихлебывая свой сок.

– Ну, может быть. Но девчонкам нравится, – он подмигнул ей. – Хочешь, дам контакт студии? Мастер – мужик со странностями, берет дорого, но делает круто. Тебе бы пошло что-то изящное на лопатке.

– Нет, спасибо, я не по этой части, – Анна покачала головой, чувствуя, как внутри снова воцаряется штиль.

Действительно, просто мода. Просто рисунок. Её мозг, отравленный снами, просто искал связи там, где их нет. Макс был живым доказательством того, что мир прост и понятен. Он заказывал ей еще напиток, рассказывал какую-то смешную историю про свою работу в маркетинге, и Анна ловила себя на мысли, что ей… легко.

Она смеялась, отвечала на его шутки и на мгновение даже забыла о Диме, о таблетках и о ледяной воде Невы. Это был идеальный «нормальный» вечер.

– Слушай, Ань, – Макс понизил голос, когда они снова оказались в более тихой зоне клуба. – Может, обменяемся телефонами? Сходим куда-нибудь в выходные? Кофе, кино… без этого пафосного грохота.

Анна замерла. Вспышка реальности была резкой. Семь лет с Димой. Тихая квартира. Белые таблетки.

– Прости, Макс. Я… я замужем.

Парень понимающе поднял ладони вверх, не переставая улыбаться.

– Оу, без обид. Твоему мужу повезло. Но если вдруг передумаешь и захочешь сделать ту самую татуировку, ты знаешь, где меня найти по пятницам.

Он салютовал ей бокалом и растворился в толпе.

Анна стояла у колонны, чувствуя, как драйв вечера постепенно улетучивается, оставляя после себя легкую грусть и отчетливое осознание: её жизнь – это хорошо выстроенная крепость. И Макс, со своей простой модой и простыми желаниями, в эту крепость никак не вписывался.

– Ну что, подцепила кого-то? – Лера вынырнула из темноты, раскрасневшаяся и довольная.

– Нет, Лер. Поехали домой. Я устала.

***

Такси мягко затормозило у подъезда. Москва за окном была укрыта липким декабрьским снегом, который в свете фонарей казался серым. Анна поднялась на свой этаж, стараясь ступать тихо, хотя знала – Дима не спит.

В квартире пахло уютно: заваренным чаем и разогретым ужином. Дима сидел в гостиной с ноутбуком, но, услышав поворот ключа, тут же встал.

– Ну как? – он подошел к ней, помогая снять пальто. Его взгляд прошелся по её лицу, задержался на размазанном контуре помады и на подозрительно блестящих глазах. – Выглядишь… взбудораженной.

– Лера умеет вытрясти душу, – Анна попыталась улыбнуться, проходя в ванную, чтобы смыть вечер.

Ей казалось, что на коже всё еще вибрирует синий свет клуба, и ей не терпится смыть его, как слой чужой пыли.

– Признавайся, – Дима возник в дверном проеме и обхватил её сзади за талию, прижимаясь подбородком к её плечу. В его голосе прозвучала та самая легкая, «домашняя» ревность. – Приставал кто-нибудь к моей красотке? Ты сегодня в этом платье… опасная.

Анна замерла перед зеркалом. Отражение казалось ей странным: зрачки были слишком расширены, а кожа словно светилась изнутри. На секунду в памяти вспыхнуло тепло рук Макса, то, как его пальцы изучали её позвоночник, и запах кедра, который вытеснил на время даже мысли о доме.

– Просто танцевали, Дим. Обычный клубный шум. Ничего особенного.

– Ничего особенного? – он развернул её к себе, вглядываясь в лицо с профессиональной внимательностью айтишника, ищущего баг в системе. – У тебя щеки горят. И глаза… странные.

Он поцеловал её не так, как утром. Этот поцелуй был собственническим, тяжелым. Дима словно заново помечал свою территорию, стараясь физически вытеснить из неё вибрации клубной музыки и чужие взгляды. Анна ответила с неожиданной, почти пугающей силой. Ей отчаянно, до дрожи в коленях нужно было это заземление. Ей нужно было, чтобы кто-то сильный и реальный придавил её к земле, не давая рассыпаться на искры.

Позже, в спальне, окутанной мягким полумраком, всё было знакомо до мельчайших деталей. Дима был нежным, предсказуемым и надежным. Анна закрывала глаза, превращаясь в один сплошной комок нервов, концентрируясь только на физическом: на шершавости его ладоней, скользящих по её бедрам, на тяжести его мускулистого тела, которое сейчас казалось ей единственным спасением от невидимой пропасти.

Она ловила каждый его выдох, впивалась ногтями в его плечи, стараясь через эту легкую, реальную боль почувствовать свою плоть. Она была здесь. Она была Анной. Женой Дмитрия. Иллюстратором. Она убеждала себя в этом с каждым его движением. В его уверенности хозяина было что-то успокаивающее, и Анна заставляла себя тонуть в этой уверенности. Она твердила себе как мантру: вот это и есть жизнь. Тепло кожи, ритмичный стук сердца, запах кондиционера для белья и тяжелое ватное одеяло. Остальное лишь химия мозга, барахлящие нейроны и слишком живое воображение, которое начало играть с ней в опасные игры.

Когда Дима, удовлетворенный и спокойный, уснул, уткнувшись носом в её шею, Анна долго лежала, глядя в серый потолок. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на её животе, но она уже не чувствовала её веса. Ей казалось, что она парит в нескольких сантиметрах над матрасом.

Пузырек с таблетками стоял на тумбочке, тускло поблескивая в лунном свете. Анна протянула к нему руку, но замерла. Какая-то часть её – древняя, не знающая слов, протестовала против этого химического забвения. Она так и не выпила лекарство.

Сон пришел незаметно. Но это не был провал в черноту.

Грохот клубных басов в её сознании начал трансформироваться. Он терял свою искусственную, электронную природу, становясь глубже, мощнее, обретая сокрушительную силу самого мироздания. Это больше не была музыка, это был шум первозданного моря. Тяжелый, мерный накат ледяных волн на берег, усыпанный темным, почти черным песком, который поблескивал, словно измельченный обсидиан.

Анна видела себя стоящей у самой кромки воды. Ветер трепал её волосы, но ей не было холодно. Воздух пах солью, озоном и чем-то бесконечно древним – так пахла земля до того, как на ней появился первый человек.

Вдалеке, там, где серое, низкое небо сливалось с такой же серой, кипящей водой, стоял силуэт. Парень. Туман и холодные брызги не давали разглядеть черт его лица, но она видела его атлетическую фигуру, его абсолютную, пугающую неподвижность. Он стоял так, словно был скалой, частью этого сурового пейзажа.

От него исходила странная волна – невидимая, пульсирующая нить, которая тянулась прямо к её сердцу, заставляя его биться в рваном, чужом ритме. Он не делал шагов навстречу, не звал её по имени, но Анна чувствовала всем своим существом: он – единственный настоящий объект в этой зыбкой, серой реальности. Всё остальное: Дима, Москва, её картины, было лишь декорациями из дешевого картона.

Он был родным. Настолько притягательным, что в груди начинало физически болеть от желания просто подойти и коснуться его руки. Его присутствие резонировало с каждой клеткой её спящего тела, вытесняя запах мужа, запах их квартиры, запах самой её привычной, предсказуемой земной жизни.

Она сделала первый шаг по мокрому песку, чувствуя, как ступни погружаются в вязкую, холодную массу. В этот момент огромная, пенистая волна накрыла её ноги, обжигая ледяным, почти космическим холодом.

«Я жду…» – принесло ветром.

Этот шепот не был звуком. Он раздался внутри её черепной коробки, вибрируя в костях. Он был громче любого крика, властнее любого закона. Это был голос самой Бездны, которая наконец-то нашла то, что искала.

Анна вздрогнула во сне, её тело свело короткой судорогой, но она не проснулась. Она лишь плотнее, почти в отчаянии, прижалась к мужу, ища в его привычном, земном тепле спасения от того, что уже звало её по имени с того берега. Но тепло Димы теперь казалось ей слабым, гаснущим угольком перед лицом наступающего ледяного шторма.

Глава 3.

Утро тридцать первого декабря началось с запаха хвои и мандариновой кожуры: запахов, которые раньше означали уют, а теперь казались Анне слишком резкими, почти фальшивыми.

Дима был в ударе. Он еще с вечера составил в приложении список дел, и теперь с методичностью айтишника ставил галочки напротив каждого пункта. Он купил огромную, пушистую ель, которая теперь занимала половину их небольшой гостиной, упираясь макушкой в потолок. Дима с энтузиазмом распутывал старую гирлянду, и переплетения разноцветных проводов в его руках напоминали Анне сложную схему материнской платы.

– Ань, подай вон тот шар с золотыми искрами! – крикнул он из-за колючих веток. Его голос звучал приглушенно, но в нем звенела мальчишеская радость. – Помнишь, мы купили его в Праге три года назад? На той ярмарке, где еще глинтвейн пах корицей на всю площадь?

Анна подошла, держа в руках тяжелую стеклянную сферу. В её выпуклом, зеркальном отражении она видела себя – искаженную, с огромными, испуганными глазами на фоне идеально обставленной квартиры. Всё здесь было «правильным»: шторы в тон дивану, умные колонки, дизайнерские светильники. Но каждый идеально расставленный предмет словно давил на неё, требуя согласия с этим миром, с его уютной нормальностью. Дима выглядел абсолютно счастливым. Для него этот праздник был не просто сменой дат, а важным ритуалом, ежегодным подтверждением того, что их жизнь качественная, стабильная, что у них всё «как у людей».

– Помню, – мягко ответила она, передавая ему шар.

– Вечером идем к Сазоновым, – продолжал Дима, закрепляя игрушку на ветке. – Помнишь, они звали? Будет человек десять, Катька обещала какие-то безумные конкурсы и домашнего гуся. Наденешь то темно-синее платье, оно тебе очень идет. Подчеркивает твои глаза.

Вечер прошел в точном соответствии с алгоритмом Димы. Квартира Сазоновых была наполнена праздничным хаосом: шумом, детским смехом, звоном хрустальных бокалов и запахом запеченного мяса. Был и приглашенный Дед Мороз, чей-то грузный дядя в потертом красном кафтане, от которого пахло коньяком и дешевым гримом. Он заставлял взрослых вставать в круг, словно школьников, и вспоминать стихи.

Анна покорно участвовала. Она надела то самое платье цвета ночного неба, которое так любил Дима. Она смеялась над шутками, которые слышала уже в сотый раз, ела мандарины, которые муж заботливо чистил для неё, складывая оранжевые шкурки аккуратной горкой. Она даже выиграла в каком-то глупом конкурсе «угадай мелодию», безошибочно узнав поп-хит по первым трем нотам.

Но внутри неё росла пустота. Сидя за праздничным столом, Анна вдруг поймала себя на мысли, что видит всех этих людей как через толстое стекло. Она неумышленно постукивала пальцами по краю тарелки, играя с ложкой, при этом каждое движение казалось ей странно механическим. Их смех звучал как набор звуковых частот, радость – химическая реакция. Она хотела спрятаться в себе, сжать руки в кулаки под столом, чтобы никто не заметил дрожь в запястьях. Анна смотрела на гирлянду, мигающую на стене, и видела в её ритме не праздник, а сигнал тревоги.

«Я здесь лишняя», – пронеслось в голове. «Я баг в этой красивой, новогодней программе Димы».

Она перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, падал снег, и в свете фонарей он казался ей тем самым пеплом из её сна. Где-то там, за пределами этой шумной комнаты, её ждало серое море и тот, кто обещал ждать.

– За нас! За то, чтобы следующий год был таким же спокойным и ясным! – провозгласил Дима, поднимая бокал под бой курантов.

«Спокойным и ясным», – эхом отозвалось в голове Анны. Она пригубила шампанское, чувствуя, как колючие пузырьки бьют в нос, словно маленькие электрические разряды. На мгновение ей показалось, что многоголосый шум гостей: звон вилок, хохот Сазонова, крики детей, начинает плавиться, превращаясь в тот самый низкий, утробный рокот волн из её сна. Стены квартиры на миг дрогнули, став прозрачными, но она тряхнула головой, впиваясь пальцами в ножку бокала. Наваждение отступило, оставив после себя лишь легкий привкус озона на языке.

После полуночи вся компания, раскрасневшаяся и шумная, вывалилась во двор. Снег валил огромными, тяжелыми хлопьями, засыпая припаркованные машины и праздничные столы. В небе один за другим рассыпались дешевые, яростные, пахнущие порохом и сожженной бумагой салюты. Все кричали «С Новым годом!», обнимались, жгли бенгальские огни, рассыпая вокруг себя золотые искры.

Дима крепко прижал её к себе, укрывая от ветра своим пальто. Его щека, прижатая к её виску, была холодной от мороза, а дыхание пахло хвоей и праздником.

– Счастья тебе, маленькая, – прошептал он ей на ухо, и в этом шепоте было столько искренней, непоколебимой уверенности в их общем будущем, что Анне на секунду стало физически больно.

На следующий день они отправились на каток в Парк Горького. Музыка, гирлянды, сотни людей, скользящих по льду под задорные рождественские хиты. Анна всегда плохо стояла на коньках, чувствовала себя неуклюжей, и Дима почти весь час вез её, крепко держа за руки. Он двигался уверенно, подстраиваясь под её робкий шаг, становясь её личным центром тяжести.

Это было так просто. Так по-человечески понятно. В какой-то момент, глядя на его сосредоточенное лицо и облачко пара, вылетающее у него изо рта, Анна подумала: «Может быть, это и есть спасение? Просто быть здесь. Просто держать его за руки и не смотреть в небо. Если я буду держаться за него достаточно крепко, бездна меня не заберет».

Но вечером, когда они вернулись в тишину своей квартиры и Дима ушел в душ, Анна, подгоняемая странным беспокойством, села за рабочий стол. Ей нужно было отвлечься. Она хотела набросать эскиз для праздничной открытки, что-то классическое, доброе: заснеженные домики с желтыми окнами, пушистые сосны, уют.

Её рука с пером привычно заскользила по поверхности графического планшета. Но линии не слушались. Вместо ровных крыш и уютных дымоходов на белом поле экрана начали появляться совсем другие контуры. Острые, рваные, они переплетались в бешеном ритме, образуя странную, пульсирующую воронку. Она была до ужаса похожа на ту татуировку, что она видела на руке Макса в клубе, но в её рисунке было больше… жизни.

Анна замерла, наблюдая, как её собственная кисть выводит узоры, которые она не планировала. Рука словно обрела собственное сознание, она «знала» этот орнамент, помнила его на уровне мышечной памяти, которой у Анны никогда не было. Это не была графика, это была карта чьей-то чужой, пугающей анатомии.

Сердце забилось в горле, ударяя в кадык. Не включая основной свет, боясь, что Дима выйдет и увидит этот хаос на экране, она свернула окно графического редактора. Дрожащими пальцами она открыла браузер и вбила в поисковую строку: «тату органика хаос мастер Москва».

В памяти сразу всплыли слова Макса. Китай-город. Тогда, в клубе, это название прозвучало как заклинание, открывающее путь в лабиринт тесных, кривых переулков. Она почти физически ощутила их запах – тяжелый дух мокрого камня, сырых подвалов и вековой пыли; то самое место, где история города срастается с чем-то гораздо более древним.

Страница загрузилась мучительно медленно, словно само пространство сопротивлялось этому переходу. Имя: ArtEm.

И первое, что она увидела – галерею его работ. Анна затаила дыхание. Это не были просто татуировки: чернила на коже, украшения для тела. Это были порталы в её собственные, еще не до конца осознанные сны. Каждая линия, каждый анатомический изгиб, вплетенный в человеческие мышцы, резонировал с той подспудной болью, которую она чувствовала, когда её сознание во сне касалось дна ледяной Невы или обжигалось о раскаленные пески Египта. Это была геометрия страдания и истины.

На одном из фото был запечатлен процесс работы. В кадре был только фрагмент реальности: сильные мужские руки в черных нитриловых перчатках, уверенно, почти жестко держащие татуировочную машинку. Лица мастера не было видно, только резкая линия скулы и край немигающего, тяжелого взгляда, направленного на кожу клиента, как на живую плоть, предназначенную для ритуала.

Анна почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд, от которого зашевелились волоски на затылке. Она поняла: это не было «веянием моды» или андеграундным искусством. Это было личное послание. Шифр, написанный на языке плоти. И адресовано оно было только ей.

«Он знает», – пронеслось в голове. «Он рисует то, что я вижу, когда закрываю глаза».

Шум воды в ванной прекратился. Анна резко захлопнула ноутбук, погружая комнату в полную темноту. В этой темноте синее свечение экрана всё еще стояло перед её глазами, как выжженное пятно. Она сидела неподвижно, слушая, как Дима вешает полотенце, как хлопает дверца шкафчика. Её жизнь, жизнь Анны, жены успешного айтишника, только что дала глубокую трещину, сквозь которую запахло озоном и предчувствием неминуемого конца.

***

Новогодние каникулы окутали Москву белым безмолвием. Наступило то странное, вневременное пространство, когда дни теряют четкие границы, а единственными важными вехами становятся просмотр старых фильмов и доедание праздничных салатов. Время словно замедлилось, завязнув в сугробах и праздничной лени.

Для Анны это была блаженная, почти спасительная передышка. После той ночи в клубе она словно дала себе негласный зарок: не думать, не искать, не сомневаться. Она добровольно заперла себя в коконе домашнего уюта, который Дима выстраивал с таким трогательным, почти маниакальным старанием.

– Смотри, какой сегодня закат, – Дима подошел к ней сзади, бережно набрасывая на её плечи тяжелый шерстяной плед.

Они стояли на балконе, глядя, как холодное розовое солнце медленно тонет в острых заснеженных крышах многоэтажек, окрашивая морозный воздух в цвет фламинго. В квартире за их спиной уютно мерцала гирлянда, едва слышно бормотал телевизор, и пахло свежезаваренным какао с терпкой ноткой корицы. Это была безупречная картинка «нормальности», та самая жизнь, о которой пишут в лайфстайл-блогах.