Итой. Искупление

— Пойдём, — мягко сказал он. — Машина рядом.

Машина.

Ещё одно слово нового мира, за которым скрывалась сущность, пока остававшаяся для него не до конца понятной.

Итой пошёл следом, стараясь двигаться осторожнее. Машина стояла у тротуара — блестящая, тёмная, с гладкими изгибами, больше напоминавшими металлического жука, чем достойное средство передвижения. Итой не видел ни впряжённых существ, ни начертанных рун. И всё же эта земля каким-то образом заставляла свои бездушные повозки двигаться.

Саша открыл дверцу и выжидающе посмотрел на него. Итой на миг задержался.

— Даш? — уже тише спросил Саша. — Ты чего?

— Ничего, — ровно ответил Итой и сел внутрь, внимательно повторив движения «брата».

Салон встретил его замкнутым пространством и запахом ткани, пластика и резкого химического вещества. Перед ним находилась панель с множеством непонятных знаков и приборов, руль, зеркала и стекло, отделявшее их от внешнего мира.

— Что заставляет её двигаться? — спросил он, с интересом разглядывая панель.

Саша повернул голову и несколько секунд смотрел на него.

— Машину? — уточнил он.

— М-м, — безразлично отозвался Итой, словно вопрос не имел особого значения.

— Двигатель. Бензин. Ты же знаешь, — ответил Саша, но в голосе уже слышалось напряжение. — Даш, ты меня начинаешь пугать.

Итой лениво повернул к нему голову.

— Какая чувствительная натура, — произнёс он почти ровно, а затем, словно спохватившись, смягчил тон: — У меня в голове до сих пор каша. Иногда хочется переспросить даже очевидное. Смирись.

Саша завёл машину и ещё раз взглянул на него. Плохо. Для первых дней промахов становилось слишком много. Итой отвернулся к окну.

«Пугать?» Если бы ты знал, насколько ничтожно то, что тебе позволено сейчас понимать.

— После аварии у меня всё как в тумане, — тихо произнёс он. — Иногда приходится переспросить даже очевидное.

Ложь сработала удачно. Простая, правдоподобная и достаточно жалкая, чтобы смертный сам ухватился за неё как за удобное объяснение.

Саша шумно выдохнул и завёл машину. Та отозвалась низким урчанием, почти звериным, но лишённым всякой жизни. Итой чуть прищурился. Когда машина тронулась, он перевёл взгляд на окно.

Город потянулся мимо серыми улицами, перекрёстками, стеклянными витринами, рекламными щитами и потоками людей. Всё вокруг жило в одном лихорадочном ритме, и каждый встречный, казалось, спешил куда-то, опасаясь опоздать.

Как странно. Мир, лишённый магии, заставил своих обитателей ещё сильнее замкнуться в себе. Итой рассматривал прохожих, их одежду, движения, жесты и лица. Ни одной иной расы. Ни намёка на драконов, змайсов, гоблинов или эльфов. Только люди и их бесконечное однообразие.

Неужели магия действительно ушла отсюда вместе с многообразием жизни? Или спряталась так глубоко, что даже он пока не способен её уловить? Мысль неприятно кольнула.

Саша, не отрывая взгляда от дороги, вдруг усмехнулся:

— Ты так смотришь в окно, будто видишь всё это впервые.

Итой чуть повернул голову. Фраза прозвучала легко, почти шутливо. Почти. Под ней чувствовалась проверка.

— Просто много всего сразу, — спокойно ответил он. — После больницы всё воспринимается острее.

— Да, — отозвался Саша. — Но это наш мир. И он не такой плохой, если к нему привыкнуть.

Итой едва заметно усмехнулся. «Наш». Как быстро люди присваивают себе то, что лишь ненадолго переживают.

Красивым этот мир он точно не назвал бы. Полезным — возможно. Эффективным — местами. Но красивым? Нет. Для этого в нём было мало величия и силы.

Дорога заняла не так много времени, но Итою хватило и этого, чтобы ощутить истинный масштаб своего положения.

Когда машина остановилась у дома, Итой впервые испытал не раздражение, а настороженность. Дом был двухэтажным, светлым, с небольшим участком земли перед входом. Сам по себе он выглядел вполне обыкновенным для этого мира, и именно это вызывало напряжение. Здесь, в отличие от больницы, всё было личным, пропитанным присутствием Даши.

Здесь ему предстояло не просто находиться — здесь придётся жить её жизнью.

Саша вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверцу.

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

В этих простых словах было столько осторожной надежды, что Итою на миг захотелось рассмеяться.

Домой. Какое нелепое слово.

Он вышел из машины и поднял взгляд на окна.

Стоило переступить порог, как на него обрушился новый поток ощущений. Запах выпечки, тёплый воздух, ткань, дерево, привычные бытовые мелочи, фотографии на стенах, мягкий свет ламп, вязаные покрывала, обувь у двери, баночки, рамки, сувениры. Всё вокруг говорило о привычной жизни, накопленной годами. Дом был не просто местом — в нём отпечаталась чужая жизнь.

— Дашенька! — мать тут же появилась в прихожей и всплеснула руками. — Ну вот, наконец-то дома…

Она шагнула к нему, собираясь обнять, но почти сразу остановилась и вместо этого осторожно коснулась его плеча.

— Пойдём, я всё приготовила, — сказала она с дрогнувшей улыбкой.

«Разумно», — отметил Итой.

Значит, после больницы она тоже стала осторожнее. Теперь боялась не только потерять дочь, но и оттолкнуть её. Полезное изменение.

На столе уже стоял ужин: суп, хлеб, второе, салат, чай и сладости. Очевидная попытка вернуть привычный порядок, будто одним ужином можно было склеить то, что уже дало трещину.

Итой сел, стараясь не выдать неприязни. Пока мать суетилась, а Саша устроился напротив, он изучал кухню, расположение предметов, семейные привычки и выражения их лиц.

Они оба наблюдали. Мать — с тревогой и надеждой. Саша — настороженно. Опасность исходила именно от него.

— Ешь, пока не остыло, — мягко сказала мать, ставя перед ним тарелку. — Я приготовила твой любимый суп.

Любимый. Опять это слово. Казалось, вся жизнь Даши состояла из привычек, которые теперь могли обернуться для него ловушкой.

Он взял ложку, затем вилку — и в этот момент допустил ошибку. Небольшую, почти незаметную, но достаточную. Вилку он держал не так, как женщина, пользовавшаяся ею с детства. Движение получилось чужим: существо впервые столкнулось с незнакомым инструментом и решило подчинить его одной силой воли.

— Дашенька… — осторожно позвала мать. — Ты что?

Итой поднял на неё взгляд.

— Что?

— Ты… странно держишь вилку, — растерянно сказала женщина. — Словно не помнишь, как.

На мгновение разговор оборвался. Саша не вмешался, лишь продолжал наблюдать. Итой мысленно выругался, но внешне спокойно опустил взгляд на руку, будто только теперь обратил внимание на то, как держит прибор.

— Возможно, — тихо ответил он. — После больницы многое ощущается чужим.

Слово было выбрано намеренно. Мать сразу смягчилась, Саша — нет. Он отвёл взгляд, но Итой успел заметить главное: этот момент мужчина запомнил. Пришлось изменить хватку и продолжить есть осторожнее.

Суп оказался терпимым, хотя и слишком плотным. Здешняя пища вообще казалась ему тяжёлой: она не ласкала вкус, а наваливалась на него. Даже простой бульон оставлял после себя ощущение, от которого эльфийская натура невольно протестовала.

Но он ел. Отказ от еды вызвал бы лишние вопросы.

После первого блюда мать поставила перед ним десерт. Нечто дрожащее, сладкое, покрытое липким карамельным слоем. Один его вид уже вызывал у Итоя недоверие.

— Твой любимый пудинг, — улыбнулась женщина. — Помнишь, как ты всегда просила добавки?

Ещё один крючок чужой личности. Итой осторожно взял ложку, почти как оружие, и попробовал. Сладость резко ударила по рецепторам. Вкус оказался вязким, приторным, до неприличия насыщенным.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться.

— Очень вкусно, — солгал он.

Мать сразу просияла. Саша, напротив, чуть нахмурился.

— Странно, — заметил он. — Ты раньше ела его так, будто это лучшее, что существует в мире.

Итой спокойно встретил его взгляд.

— Возможно, после аварии вкус изменился, — ответил он, позволив голосу звучать чуть более устало, чем обычно. — Такое ведь бывает?

Мать поспешно закивала.

— Да-да, конечно. Бывает. Доктор же говорил, что после травмы многое может измениться.

Хорошо. Пусть сама ищет объяснения и латки для его маски.

После ужина мать принялась убирать со стола, а Саша, будто между делом, предложил:

— Пройдёмся немного? Тебе полезно подышать воздухом.

Итой хотел отказаться. Он устал. Даже не телом — необходимостью следить за каждым словом, движением и взглядом. Но отказ тоже мог вызвать вопросы.

— Хорошо, — коротко ответил он.

Они вышли во двор.

Ночь уже вступала в свои права. Воздух стал прохладнее и мягче. В темноте этот мир выглядел немного менее отвратительно. Суета отступила, звуки приглушились, и хотя небо всё ещё казалось ему блеклым и бедным по сравнению с привычным небом Элтаэ, ночной покой хотя бы напоминал порядок.

Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

— Видишь? — сказал он, показывая наверх. — Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так с ней возилась, будто строила дворец для птиц.

Кормушка. Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая деревянная конструкция, выкрашенная вручную. Ничего особенного, но по голосу Саши было ясно: для Даши она имела значение.

— Хорошо, что она всё ещё здесь, — ровно ответил он.

Саша посмотрел на него искоса.

— Ты совсем ничего не помнишь, да?

Опять проверка.

— Обрывками, — сказал Итой. — Скорее ощущения, чем конкретные воспоминания.

Саша кивнул, но убеждённее не стал. Несколько секунд они шли молча. Потом он всё же заговорил:

— Знаешь, после аварий люди меняются. Я понимаю. Правда. И если ты чего-то не помнишь, это тоже можно понять.

Итой насторожился. Так обычно говорят перед тем, как перейти к главному.

— Но? — тихо спросил он.

Саша остановился и повернулся к нему. Во дворе было темно, но света из окна хватало, чтобы разглядеть его глаза. В них смешались боль, растерянность и нарастающий страх.

— Но иногда, — так же тихо произнёс он, — когда ты смотришь на меня… мне кажется, что ты вообще не моя сестра.

ГЛАВА 6 ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ...

Мир не дрогнул, но что-то внутри Итоя на миг застыло ледяным шипом. Неприятно. Случилось раньше, чем он рассчитывал. Саша не был глупцом и видел слишком много. Итой медленно перевёл на него взгляд.

В такие мгновения особенно важно не торопиться. Не спорить и не защищаться слишком резко.

— Возможно, мне и самой иногда так кажется, — произнёс он после короткой паузы.

Это был рискованный ответ. Но правда, смешанная с ложью, почти всегда звучит убедительнее всего. Саша едва заметно вздрогнул. Он явно ожидал чего угодно — обиды, раздражения, оправданий, — но не этого.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он.

— Знаю, — ровно ответил Итой. — Но я действительно чувствую себя странно. Будто всё вокруг знакомо… и одновременно нет. Мне нелегко, Саша.

Мужчина смотрел на него ещё несколько долгих секунд. Потом медленно отвернул голову.

— Ладно, — сказал он. — Прости. Я не должен был так говорить.

Должен был и очень правильно сделал. Теперь Итой знал наверняка: времени на ошибки больше нет. На обратном пути к дому он почти не слушал, что говорил Саша. Всё внимание было направлено внутрь.

Он прокололся уже дважды. На вилке и взгляде, а значит, дальше будет только сложнее. Дом, семья, привычки Даши, её вкусы, прошлое и отношения — всё это было не фоном, а сетью, через которую пройти бесследно будет той еще задачей.

И самое неприятное заключалось в другом. Тело Даши не было пустым, порой оно отзывалось, на слова, имена или же страх. Значит, внутри этой плоти ещё оставались следы прежней хозяйки. И если он не научится управлять этим, однажды тело выдаст его раньше, чем он успеет открыть рот.

Когда он поднялся в свою комнату — комнату Даши — и закрыл за собой дверь, то не сразу подошёл к кровати. Некоторое время просто стоял среди чужих вещей, обводя взглядом полки, стол, книги, одежду, фотографии, мелочи, в которых жила прежняя хозяйка.

Ему предстояло не просто выжить здесь, завоевать право быть в этом теле хозяином. И где-то в глубине, под раздражением, холодом и привычным презрением, шевельнулось чувство куда более неприятное. Неуверенность, совсем слабая, почти неощутимая.

Итой медленно подошёл к зеркалу и остановился напротив отражения. На него снова смотрело чужое лицо. Светлые волосы. Тонкие черты. Женская мягкость, которой он всё ещё не желал признавать.

Он долго смотрел на себя. Потом тихо, почти беззвучно произнёс:

— Я всё равно сломаю этот мир под себя.

Но впервые за всё время слова прозвучали не как уверенность. А как обещание, которое ещё только предстояло сдержать.

ВИКА

После долгого перелёта я была готова признать несколько вещей.

Первое: самолёты — это, конечно, чудо человеческой инженерии, но спать в них нормально могут только люди без позвоночника, младенцы и, возможно, Сеичи.

Второе: мой прекрасный план выглядеть свежей, собранной и загадочно-стильной умер где-то между пересадкой и попыткой найти нормальный кофе.

Третье: Сеичи всё равно выглядел так, будто не летел через половину мира, а просто вышел из красивой рекламы дорогих часов.

Ненавижу таких людей. Особенно когда люблю.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, таща за собой чемодан.

— Как?

— Будто я сейчас сама должна понять, что мне надо поспать, поесть и перестать ненавидеть человечество.

— Ты уже поняла. — он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и от этого, как назло, раздражаться стало сложнее.

— Вот именно. — фыркнула для проформы — Не мешай мне красиво отрицать очевидное.

Аэропорт встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами, таблички, голоса, объявления, запах кофе, духов, усталости и чужих маршрутов. Всё это было до странного обычным. Я на мгновение даже почти убедила себя: ну вот, прилетели, сейчас нас встретят, поедем, обнимемся, поплачем, порадуемся, посмотрим на Дашу, и всё окажется обычным человеческим чудом.

Почти. Потому что рядом шёл Сеичи и выглядел так, будто прислушивался к чему-то, чего остальные не слышали.

— Ну? — не выдержала я, когда мы вышли в зал встречающих. — У тебя опять лицо древнего предзнаменования.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у тебя, когда ты делаешь вид, что не съел мой последний йогурт.

— Я не ел твой последний йогурт.

— Ага. Он сам просветлел и покинул холодильник.

— Возможно.

— Сеичи.

— Я смотрю.

— Я вижу, что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты видишь?

Он чуть замедлил шаг.

— Пока ничего определённого.

Вот как человек должен реагировать на такую фразу? Правильно. Никак. Потому что если начать реагировать на каждую его загадочную недосказанность, можно быстро уехать крышей в закат.

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь очень умное, но в этот момент услышала своё имя.

— Вика!

Я повернулась. У выхода стоял высокий мужчина с табличкой, которую явно держал только потому, что мама настояла. На табличке крупно, почти торжественно было написано: ВИКТОРИЯ.

Ну спасибо, мам. А то я без официального объявления в аэропорту себя не узнаю.

Мужчина махнул рукой и быстро пошёл к нам. Я узнала его не сразу. Последний раз видела Сашу много лет назад — ещё до всей этой истории с Дашей, до аварии, комы, и моего личного путешествия туда, где нормальные люди не оказываются. В памяти он оставался каким-то более молодым, шумным и простым.

Сейчас передо мной был уставший, но светящийся человек. Вот именно светящийся. Так выглядят те, кому вернули надежду, и они ещё не успели понять, куда теперь с ней идти.

— Вика, здравствуй! — он обнял меня быстро, чуть неловко, будто не был уверен, можно ли, и тут же отступил. — Спасибо, что прилетела. Правда. Мама твоя сказала, ты почти сразу согласилась.

Я мысленно кашлянула. Почти сразу, ага. Если не считать пяти стадий внутреннего торга, трагедии по Каннаму и одной маленькой битвы с совестью.

— Да ну что ты, — сказала я вслух, изображая человека благородного и бескорыстного. — Конечно, прилетела. Как Даша?

При имени сестры лицо Саши изменилось, стало мягче и... сторожнее? Радость никуда не ушла, но под ней проступило что-то более сложное.

— Лучше, — сказал он. — Намного лучше, чем мы вообще могли надеяться. Врачи до сих пор не понимают, как так получилось. Говорят, восстановление идёт… ну, слишком быстро.

Я невольно скосила взгляд на Сеичи. Он молчал. Конечно.

Очень полезный мужчина. Особенно когда хочется, чтобы кто-то сказал: «Да, Вика, это подозрительно» или «Нет, Вика, ты накручиваешь себя». Но нет. Сеичи предпочитал режим красивой статуи с функцией надвигающейся беды.

— А она знает, что я приезжаю? — спросила я, возвращая внимание к Саше.

Тот вдруг улыбнулся. Почти мальчишески.

— Нет. Мы решили сделать сюрприз.

Я моргнула.

— Сюрприз?

— Ну да. Мама сказала, Даша раньше всегда радовалась тебе. Ты же у нас почти семейная легенда после тех ваших летних каникул.

Я медленно повернула голову к Сеичи. Он посмотрел на меня, я на него, очень выразительно. Потому что, простите, но если человек очнулся после четырёх лет комы, ведёт себя «как будто другая», не узнаёт близких с первого раза, а мы такие: сюрприииз, вот тебе ещё одна фигура из прошлого, вспоминай давай бодрее — это как минимум смело. Как максимум — глупо.

— Саш, — осторожно сказала я, — а вы уверены, что сюрприз — хорошая идея?

Он слегка смутился.

— Мы думали… ну, ей будет приятно. Может, поможет что-то вспомнить. Она многое узнаёт обрывками. Иногда реагирует на вещи, на имена. Иногда нет. Врачи говорят, память может возвращаться странно.

— Странно — это сейчас ключевое слово, да? — пробормотала я.

— Что?

— Ничего. Это я после перелёта становлюсь философом.

Саша нервно усмехнулся, потом будто только сейчас вспомнил о Сеичи и перевёл взгляд на него.

— Простите, я совсем… Вы, наверное, Сеичи?

— Да, — спокойно ответил тот.

Они пожали руки и вот тут я увидела, как Саша на долю секунды замер, рукопожатие длилось на миг дольше обычного. Лицо у него осталось вежливым, но взгляд стал растерянным, будто он неожиданно почувствовал что-то, чему не мог найти объяснения.

Сеичи же смотрел на него спокойно.

— Приятно познакомиться, — сказал Саша, отпуская его руку. — Спасибо, что прилетели вместе с Викой.

— Она не должна была ехать одна.

Саша почему-то кивнул так, будто услышал не заботливую фразу парня, а приказ старшего по званию. Я прикусила губу, чтобы не фыркнуть. Вот он, мой Сеичи. Человек, который умудряется даже в аэропорту создавать вокруг себя атмосферу древнего клана, тайного ордена и лёгкой угрозы для всех, кто неудачно моргнул.

— Машина недалеко, — сказал Саша, подхватывая мой чемодан. — По дороге всё расскажу. Мама дома, Даша тоже. Мы решили пока её не перегружать больницами и чужими людьми, пусть привыкает.

— А я у нас кто? — уточнила я. — Не чужой человек или перегрузка?

— Ты — приятный сюрприз, — с надеждой сказал он.

Я вздохнула. Ну вот как с такими спорить? Такой добрый, радостный и уверенный, что если чудо уже произошло, то дальше всё обязательно наладится. А у меня за спиной шёл Сеичи. И молчал.

Ненавижу, когда он молчит так выразительно.

Мы вышли из здания аэропорта. Холодный воздух тут же полез под куртку, напоминая, что я вообще-то вылетала из Сеула, где моя жизнь была понятной, тёплой, почти красивой и определённо не требовала срочного участия в чужих чудесах.

Я поёжилась. Сеичи тут же, не спрашивая, поправил на мне шарф.

— Я сама могу, — машинально буркнула я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не сделала.

Саша, кажется, попытался спрятать улыбку. Я бросила на него взгляд.

— Даже не начинай. У меня перелёт, стресс и моральное право быть вредной.

— Да я ничего, — быстро сказал он. — Просто… Даша раньше тоже так говорила.

Я замерла едва заметно.

— Как?

— Ну… когда о ней заботились. Вечно: «я сама», «не надо», «я справлюсь». А потом всё равно забывала шарф или ключи.

Что-то кольнуло внутри. Не сильно. Просто странно. Я почему-то подумала, что Даша мне уже начинает нравиться. Заочно. Очень неудобно. Сеичи посмотрел куда-то в сторону дороги.

— Нам лучше не задерживаться, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Пока не знаю.

Отлично. Просто прекрасно. Вот именно таких ответов мне и не хватало после двенадцати часов дороги. Саша, конечно, не понял скрытого смысла. Или сделал вид, что не понял. Кивнул и повёл нас к парковке.

— Даша будет рада, — сказал он уже тише. — Я очень на это надеюсь.

Я посмотрела на него и впервые по-настоящему увидела, насколько он устал. Радость радостью, но четыре года ожидания не проходят просто так. Они оставляют в человеке что-то такое, что не исчезает даже после чуда.

— Будет как будет, — сказала я мягче, чем собиралась. — Не дави на неё слишком сильно. Даже хорошими сюрпризами можно пришибить, если размахнуться от души.

Саша усмехнулся.

— Постараюсь.

Я хотела добавить что-нибудь ещё, но Сеичи вдруг чуть заметно коснулся моей спины. Почти невесомо. Для чужого взгляда — просто жест поддержки.

Для меня — знак. Он что-то почувствовал. Я не стала спрашивать при Саше. Только крепче взялась за ручку сумки и пошла к машине.

Ну что ж, Вика. Добро пожаловать в очередную историю, в которую ты вообще-то не собиралась ввязываться.

Хотя кого я обманываю? Со мной иначе и не бывает.

ГЛАВА 7 ДОМ НЕ ВЫДЕРЖАЛ ТРОИХ

Когда внизу хлопнула входная дверь, Итой даже не сразу поднял голову. За последние часы он уже успел возненавидеть этот дом почти так же сильно, как больничную палату. Здесь всё было пропитано чужой жизнью. Не просто бытом — памятью.

Вещи стояли не абы как, а на своих местах. Кружки, книги, фотографии, ваза у окна, плед на диване, запах кофе, выпечки и человеческого тепла. Всё это складывалось в цельную, устойчивую систему, в которую его пытались втиснуть, как лишнюю деталь.

Возмутительно.

Он стоял у окна в гостиной, делая вид, что рассматривает улицу. На деле же слушал. За те дни, что он провёл в этом теле, слух успел обостриться не хуже инстинкта. Чужая жизнь требовала слишком много внимания. И если в начале его раздражала одна только слабость тела, то теперь к ней прибавилось другое — плотность чужих связей. Люди здесь были нелепо привязаны друг к другу. Звали. Ждали. Вглядывались. Запоминали интонации, жесты, вкусы. Это мешало.

Особенно брат. Саша был неопасен в привычном понимании, но он наблюдал. А наблюдательные смертные иногда доставляют больше неудобств, чем открытые враги.

В коридоре послышались голоса. Один — мужской, знакомый. Саша. Второй — женский. Итой нахмурился. Гостья? Не вовремя.

Он уже собирался отступить вглубь комнаты, чтобы в очередной раз изображать потерянную и раздражённую Дашу, когда голос ударил по памяти так, будто кто-то резко сорвал покров с давно застывшей поверхности.

— Саш, ты серьёзно? Вы решили сделать сюрприз человеку после четырёх лет комы? У вас вообще инстинкт самосохранения в семье передаётся через поколение или выборочно?

Итой замер. На одно долгое, вязкое мгновение ему показалось, что он всё ещё находится во власти какого-то дурного наваждения. Что Аллимуа опять издевается, подсовывая ему образы из тех линий судьбы, которые давно иссякли.

Но нет. Он узнал этот голос сразу. Виктория. Человечка, которую он однажды вплёл в свои расчёты так же хладнокровно, как вплетал в них всех остальных.

Та самая, чья смерть на Элтаэ должна была стать частью большой, необходимой цепи, и которую в итоге унёс из-под носа у самой смерти белый змайс. Невозможно. Итой медленно обернулся.

Сначала он увидел её.

Лицо не изменилось. Время, мир, одежда, осанка — всё это могло стать иным, но черты остались теми же. И слишком… настоящее для существа, которое он когда-то внутренне уже списал в категорию принесённых жертв.

На долю секунды сознание дало сбой. Потом взгляд скользнул правее. И вот тогда мир действительно качнулся.

Рядом с ней стоял глава рода сша Сфашей. В человеческом облике. С тем же лицом, посадкой головы. И с тем же почти невыносимым спокойствием, под которым всегда скрывалось нечто куда более опасное, чем позволяла увидеть поверхность. И всё же это был он, а не тень или жалкий отпечаток души.

Целитель был здесь, на Земле. Живой. И сильный.

Итой понял это сразу, по тому как изменился воздух в комнате и как пространство вокруг целителя вдруг стало казаться теснее. Всё внутри самого Итоя мгновенно насторожилось, словно встретило не просто старого знакомого, а хищника, способного разорвать глотку быстрее, чем ты успеешь выдохнуть.