Итой. Искупление

— Ты здесь, — тихо произнёс он в пустоту. — И я найду тебя.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

Стук в дверь заставил его мгновенно сменить выражение лица.

Когда мать вошла в палату с подносом, Итой уже сидел прямо — внешне спокойный, чуть утомлённый, с тем самым выражением лица, которое люди охотно принимали за последствия пережитого. Взгляд он опустил вовремя, скрыв холодную собранность.

— Дашенька, я принесла твой любимый завтрак. Омлет с зеленью, тосты с джемом… тебе нужно набираться сил.

Запах еды ударил в нос резко, непривычный, но Итой лишь слабо кивнул и взял вилку.

— Спасибо, мама.

Женщина улыбнулась с такой надеждой, что на миг стала почти жалкой в своей уязвимости.

— Ты выглядишь лучше, милая. Я так переживала… Ты была в коме четырее года. Доктора не знали, очнёшься ли ты вообще.

Кома. Значит, тело пролежало неподвижно четыре года. Полезная деталь.

— Мне уже лучше, — ответил он спокойно, делая вид, будто сосредоточен на еде.

— Как я могу не беспокоиться? — голос женщины дрогнул. — Ты наша радость, Даша. А теперь смотришь так… будто не на нас. Будто тебя и нет рядом.

Итой внутренне напрягся, но внешне лишь медленно поднял взгляд. Подозрение ещё не обрело форму, но уже дышало совсем близко.

— Я не всё помню, мама, — тихо произнёс он, позволив голосу чуть дрогнуть. — Всё кажется каким-то… чужим. Мне просто нужно время.

Женщина тут же смягчилась. Потянулась к нему и накрыла его руку своей. Он ощутил тепло, мягкость и это липкое человеческое участие. Пришлось приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руку сразу.

— Конечно, милая. Конечно. Мы подождём, сколько нужно. Главное — говори с нами. Не замыкайся в себе.

«Да, будете», — подумал он. — «И сами принесёте мне всё, что нужно».

Чуть позже пришёл Саша, сел у окна. Достаточно близко, и не слишком далеко. Будто нарочно показывал: не давлю, но наблюдаю. Умно.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— Лучше, — ответил Итой.

Саша кивнул, но взгляда не отвёл.

— Это хорошо. Только… ты всё равно говоришь как-то иначе.

Итой медленно поднял глаза. Саша выдержал его взгляд, хотя на миг в лице мужчины мелькнуло напряжение.

— Будто мы тебе чужие, — продолжил он. — Я понимаю, авария, стресс и всё такое. Но ты раньше даже когда злилась, всё равно была… другой.

«Опасный», — холодно отметил Итой. — « Своей наблюдательностью.»

— Прости, — сказал он, опуская взгляд. — Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.

Хорошая ложь почти всегда содержит примесь правды. Саша, кажется, поверил. Или захотел поверить.

— Врач сегодня тебя ещё раз посмотрит, — наконец сказал он. — И, Даш… если что-то вспомнишь об аварии, лучше сказать сразу.

Прохорова он не упомянул. Но Итой и без того помнил, как тело отозвалось на это имя. Чужой страх, спрятанный где-то глубоко под кожей. Это раздражало сильнее, чем ему хотелось признавать.

Врач пришёл ближе к полудню.

Высокий мужчина с аккуратной бородкой, ровным голосом и спокойным взглядом. Он смотрел на Итоя не так, как семья. Без привязанности и лишних эмоций. А с оценкой и привычкой замечать отклонения. Это было неприятно.

— Ну что ж, Даша, — начал он, просматривая данные на планшете, — анализы хорошие. Восстановление идёт удивительно быстро. Для такой серьёзной аварии — даже слишком быстро.

Итой коротко кивнул.

— Через пару недель сможешь вернуться к обычной жизни. Но пока никаких перегрузок, никакого стресса и больше отдыха. Память не подводит?

Итой выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показать, что он что-то скрывает.

— Подводит. Не всё вспоминается сразу. Лица… мелочи… какие-то слова. Всё будто стоит не на своих местах.

Врач посмотрел внимательнее.

— После такой травмы это возможно, — спокойно ответил он. — Но если чувство отчуждения усилится, если начнутся перепады настроения, бессонница, тревога или резкие изменения в поведении — сразу обращайся.

Сказано было это нарочито нейтрально. Итой уловил, это по тому как Саша, стоявший у двери, едва заметно напрягся. Значит, тему уже обсуждали. Без него.

— Разумеется, — ровно ответил Итой.

Врач протянул лист с рекомендациями, но у двери всё же остановился и добавил:

— Через несколько дней я бы хотел ещё раз проверить память и когнитивные реакции. На всякий случай.

Когда дверь закрылась, лицо Итоя осталось неподвижным. Только внутри всё неприятно сжалось. Значит, он где-то промахнулся. Или, что вероятнее, людишки оказались не так слепы, как ему бы хотелось. Нелегко притворяться женщиной, не имея ни малейшего желания ею быть.

ГЛАВА 5. КОГДА ТЫ ГОСТЬ

Когда Итоя наконец выписали, он не почувствовал ни облегчения, ни той радости, которой, очевидно, ожидали от него окружающие. Покидая больницу, он впервые в полной мере ощутил, насколько глубоко оказался в чужом мире.

Едва переступив порог здания, он невольно остановился.

Свет резанул по глазам. Воздух снаружи был совершенно иным: здесь не пахло лекарствами и стерильностью. Вместо этого в нём смешивались пыль, выхлопы, сырость нагретого асфальта и множество других запахов.

Итой медленно прищурился, привыкая к свету. Высокие здания уходили вверх прямыми безликими громадами. Ни следа той красоты, к которой привык его взгляд.

Какой ограниченный мир.

— Даш? — осторожно позвал Саша, подходя ближе. — Всё в порядке?

Итой заставил себя отвернуться от потока машин и прикрыл глаза ладонью, изображая усталость.

— Свет слишком яркий, — произнёс он. — После больницы всё кажется… навязчивым.

Ответ удовлетворил Сашу лишь отчасти. Он кивнул, но сомнение с лица не исчезло. Расспрашивать не стал, хотя продолжал следить за ним.

— Пойдём, — мягко сказал он. — Машина рядом.

Машина.

Ещё одно слово нового мира, за которым скрывалась сущность, пока остававшаяся для него не до конца понятной.

Итой пошёл следом, стараясь двигаться осторожнее. Машина стояла у тротуара — блестящая, тёмная, с гладкими изгибами, больше напоминавшими металлического жука, чем достойное средство передвижения. Итой не видел ни впряжённых существ, ни начертанных рун. И всё же эта земля каким-то образом заставляла свои бездушные повозки двигаться.

Саша открыл дверцу и выжидающе посмотрел на него. Итой на миг задержался.

— Даш? — уже тише спросил Саша. — Ты чего?

— Ничего, — ровно ответил Итой и сел внутрь, внимательно повторив движения «брата».

Салон встретил его замкнутым пространством и запахом ткани, пластика и резкого химического вещества. Перед ним находилась панель с множеством непонятных знаков и приборов, руль, зеркала и стекло, отделявшее их от внешнего мира.

— Что заставляет её двигаться? — спросил он, с интересом разглядывая панель.

Саша повернул голову и несколько секунд смотрел на него.

— Машину? — уточнил он.

— М-м, — безразлично отозвался Итой, словно вопрос не имел особого значения.

— Двигатель. Бензин. Ты же знаешь, — ответил Саша, но в голосе уже слышалось напряжение. — Даш, ты меня начинаешь пугать.

Итой лениво повернул к нему голову.

— Какая чувствительная натура, — произнёс он почти ровно, а затем, словно спохватившись, смягчил тон: — У меня в голове до сих пор каша. Иногда хочется переспросить даже очевидное. Смирись.

Саша завёл машину и ещё раз взглянул на него. Плохо. Для первых дней промахов становилось слишком много. Итой отвернулся к окну.

«Пугать?» Если бы ты знал, насколько ничтожно то, что тебе позволено сейчас понимать.

— После аварии у меня всё как в тумане, — тихо произнёс он. — Иногда приходится переспросить даже очевидное.

Ложь сработала удачно. Простая, правдоподобная и достаточно жалкая, чтобы смертный сам ухватился за неё как за удобное объяснение.

Саша шумно выдохнул и завёл машину. Та отозвалась низким урчанием, почти звериным, но лишённым всякой жизни. Итой чуть прищурился. Когда машина тронулась, он перевёл взгляд на окно.

Город потянулся мимо серыми улицами, перекрёстками, стеклянными витринами, рекламными щитами и потоками людей. Всё вокруг жило в одном лихорадочном ритме, и каждый встречный, казалось, спешил куда-то, опасаясь опоздать.

Как странно. Мир, лишённый магии, заставил своих обитателей ещё сильнее замкнуться в себе. Итой рассматривал прохожих, их одежду, движения, жесты и лица. Ни одной иной расы. Ни намёка на драконов, змайсов, гоблинов или эльфов. Только люди и их бесконечное однообразие.

Неужели магия действительно ушла отсюда вместе с многообразием жизни? Или спряталась так глубоко, что даже он пока не способен её уловить? Мысль неприятно кольнула.

Саша, не отрывая взгляда от дороги, вдруг усмехнулся:

— Ты так смотришь в окно, будто видишь всё это впервые.

Итой чуть повернул голову. Фраза прозвучала легко, почти шутливо. Почти. Под ней чувствовалась проверка.

— Просто много всего сразу, — спокойно ответил он. — После больницы всё воспринимается острее.

— Да, — отозвался Саша. — Но это наш мир. И он не такой плохой, если к нему привыкнуть.

Итой едва заметно усмехнулся. «Наш». Как быстро люди присваивают себе то, что лишь ненадолго переживают.

Красивым этот мир он точно не назвал бы. Полезным — возможно. Эффективным — местами. Но красивым? Нет. Для этого в нём было мало величия и силы.

Дорога заняла не так много времени, но Итою хватило и этого, чтобы ощутить истинный масштаб своего положения.

Когда машина остановилась у дома, Итой впервые испытал не раздражение, а настороженность. Дом был двухэтажным, светлым, с небольшим участком земли перед входом. Сам по себе он выглядел вполне обыкновенным для этого мира, и именно это вызывало напряжение. Здесь, в отличие от больницы, всё было личным, пропитанным присутствием Даши.

Здесь ему предстояло не просто находиться — здесь придётся жить её жизнью.

Саша вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверцу.

— Добро пожаловать домой, — сказал он.

В этих простых словах было столько осторожной надежды, что Итою на миг захотелось рассмеяться.

Домой. Какое нелепое слово.

Он вышел из машины и поднял взгляд на окна.

Стоило переступить порог, как на него обрушился новый поток ощущений. Запах выпечки, тёплый воздух, ткань, дерево, привычные бытовые мелочи, фотографии на стенах, мягкий свет ламп, вязаные покрывала, обувь у двери, баночки, рамки, сувениры. Всё вокруг говорило о привычной жизни, накопленной годами. Дом был не просто местом — в нём отпечаталась чужая жизнь.

— Дашенька! — мать тут же появилась в прихожей и всплеснула руками. — Ну вот, наконец-то дома…

Она шагнула к нему, собираясь обнять, но почти сразу остановилась и вместо этого осторожно коснулась его плеча.

— Пойдём, я всё приготовила, — сказала она с дрогнувшей улыбкой.

«Разумно», — отметил Итой.

Значит, после больницы она тоже стала осторожнее. Теперь боялась не только потерять дочь, но и оттолкнуть её. Полезное изменение.

На столе уже стоял ужин: суп, хлеб, второе, салат, чай и сладости. Очевидная попытка вернуть привычный порядок, будто одним ужином можно было склеить то, что уже дало трещину.

Итой сел, стараясь не выдать неприязни. Пока мать суетилась, а Саша устроился напротив, он изучал кухню, расположение предметов, семейные привычки и выражения их лиц.

Они оба наблюдали. Мать — с тревогой и надеждой. Саша — настороженно. Опасность исходила именно от него.

— Ешь, пока не остыло, — мягко сказала мать, ставя перед ним тарелку. — Я приготовила твой любимый суп.

Любимый. Опять это слово. Казалось, вся жизнь Даши состояла из привычек, которые теперь могли обернуться для него ловушкой.

Он взял ложку, затем вилку — и в этот момент допустил ошибку. Небольшую, почти незаметную, но достаточную. Вилку он держал не так, как женщина, пользовавшаяся ею с детства. Движение получилось чужим: существо впервые столкнулось с незнакомым инструментом и решило подчинить его одной силой воли.

— Дашенька… — осторожно позвала мать. — Ты что?

Итой поднял на неё взгляд.

— Что?

— Ты… странно держишь вилку, — растерянно сказала женщина. — Словно не помнишь, как.

На мгновение разговор оборвался. Саша не вмешался, лишь продолжал наблюдать. Итой мысленно выругался, но внешне спокойно опустил взгляд на руку, будто только теперь обратил внимание на то, как держит прибор.

— Возможно, — тихо ответил он. — После больницы многое ощущается чужим.

Слово было выбрано намеренно. Мать сразу смягчилась, Саша — нет. Он отвёл взгляд, но Итой успел заметить главное: этот момент мужчина запомнил. Пришлось изменить хватку и продолжить есть осторожнее.

Суп оказался терпимым, хотя и слишком плотным. Здешняя пища вообще казалась ему тяжёлой: она не ласкала вкус, а наваливалась на него. Даже простой бульон оставлял после себя ощущение, от которого эльфийская натура невольно протестовала.

Но он ел. Отказ от еды вызвал бы лишние вопросы.

После первого блюда мать поставила перед ним десерт. Нечто дрожащее, сладкое, покрытое липким карамельным слоем. Один его вид уже вызывал у Итоя недоверие.

— Твой любимый пудинг, — улыбнулась женщина. — Помнишь, как ты всегда просила добавки?

Ещё один крючок чужой личности. Итой осторожно взял ложку, почти как оружие, и попробовал. Сладость резко ударила по рецепторам. Вкус оказался вязким, приторным, до неприличия насыщенным.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться.

— Очень вкусно, — солгал он.

Мать сразу просияла. Саша, напротив, чуть нахмурился.

— Странно, — заметил он. — Ты раньше ела его так, будто это лучшее, что существует в мире.

Итой спокойно встретил его взгляд.

— Возможно, после аварии вкус изменился, — ответил он, позволив голосу звучать чуть более устало, чем обычно. — Такое ведь бывает?

Мать поспешно закивала.

— Да-да, конечно. Бывает. Доктор же говорил, что после травмы многое может измениться.

Хорошо. Пусть сама ищет объяснения и латки для его маски.

После ужина мать принялась убирать со стола, а Саша, будто между делом, предложил:

— Пройдёмся немного? Тебе полезно подышать воздухом.

Итой хотел отказаться. Он устал. Даже не телом — необходимостью следить за каждым словом, движением и взглядом. Но отказ тоже мог вызвать вопросы.

— Хорошо, — коротко ответил он.

Они вышли во двор.

Ночь уже вступала в свои права. Воздух стал прохладнее и мягче. В темноте этот мир выглядел немного менее отвратительно. Суета отступила, звуки приглушились, и хотя небо всё ещё казалось ему блеклым и бедным по сравнению с привычным небом Элтаэ, ночной покой хотя бы напоминал порядок.

Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

— Видишь? — сказал он, показывая наверх. — Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так с ней возилась, будто строила дворец для птиц.

Кормушка. Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая деревянная конструкция, выкрашенная вручную. Ничего особенного, но по голосу Саши было ясно: для Даши она имела значение.

— Хорошо, что она всё ещё здесь, — ровно ответил он.

Саша посмотрел на него искоса.

— Ты совсем ничего не помнишь, да?

Опять проверка.

— Обрывками, — сказал Итой. — Скорее ощущения, чем конкретные воспоминания.

Саша кивнул, но убеждённее не стал. Несколько секунд они шли молча. Потом он всё же заговорил:

— Знаешь, после аварий люди меняются. Я понимаю. Правда. И если ты чего-то не помнишь, это тоже можно понять.

Итой насторожился. Так обычно говорят перед тем, как перейти к главному.

— Но? — тихо спросил он.

Саша остановился и повернулся к нему. Во дворе было темно, но света из окна хватало, чтобы разглядеть его глаза. В них смешались боль, растерянность и нарастающий страх.

— Но иногда, — так же тихо произнёс он, — когда ты смотришь на меня… мне кажется, что ты вообще не моя сестра.

ГЛАВА 6 ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ...

Мир не дрогнул, но что-то внутри Итоя на миг застыло ледяным шипом. Неприятно. Случилось раньше, чем он рассчитывал. Саша не был глупцом и видел слишком много. Итой медленно перевёл на него взгляд.

В такие мгновения особенно важно не торопиться. Не спорить и не защищаться слишком резко.

— Возможно, мне и самой иногда так кажется, — произнёс он после короткой паузы.

Это был рискованный ответ. Но правда, смешанная с ложью, почти всегда звучит убедительнее всего. Саша едва заметно вздрогнул. Он явно ожидал чего угодно — обиды, раздражения, оправданий, — но не этого.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он.

— Знаю, — ровно ответил Итой. — Но я действительно чувствую себя странно. Будто всё вокруг знакомо… и одновременно нет. Мне нелегко, Саша.

Мужчина смотрел на него ещё несколько долгих секунд. Потом медленно отвернул голову.

— Ладно, — сказал он. — Прости. Я не должен был так говорить.

Должен был и очень правильно сделал. Теперь Итой знал наверняка: времени на ошибки больше нет. На обратном пути к дому он почти не слушал, что говорил Саша. Всё внимание было направлено внутрь.

Он прокололся уже дважды. На вилке и взгляде, а значит, дальше будет только сложнее. Дом, семья, привычки Даши, её вкусы, прошлое и отношения — всё это было не фоном, а сетью, через которую пройти бесследно будет той еще задачей.

И самое неприятное заключалось в другом. Тело Даши не было пустым, порой оно отзывалось, на слова, имена или же страх. Значит, внутри этой плоти ещё оставались следы прежней хозяйки. И если он не научится управлять этим, однажды тело выдаст его раньше, чем он успеет открыть рот.

Когда он поднялся в свою комнату — комнату Даши — и закрыл за собой дверь, то не сразу подошёл к кровати. Некоторое время просто стоял среди чужих вещей, обводя взглядом полки, стол, книги, одежду, фотографии, мелочи, в которых жила прежняя хозяйка.

Ему предстояло не просто выжить здесь, завоевать право быть в этом теле хозяином. И где-то в глубине, под раздражением, холодом и привычным презрением, шевельнулось чувство куда более неприятное. Неуверенность, совсем слабая, почти неощутимая.

Итой медленно подошёл к зеркалу и остановился напротив отражения. На него снова смотрело чужое лицо. Светлые волосы. Тонкие черты. Женская мягкость, которой он всё ещё не желал признавать.

Он долго смотрел на себя. Потом тихо, почти беззвучно произнёс:

— Я всё равно сломаю этот мир под себя.

Но впервые за всё время слова прозвучали не как уверенность. А как обещание, которое ещё только предстояло сдержать.

ВИКА

После долгого перелёта я была готова признать несколько вещей.

Первое: самолёты — это, конечно, чудо человеческой инженерии, но спать в них нормально могут только люди без позвоночника, младенцы и, возможно, Сеичи.

Второе: мой прекрасный план выглядеть свежей, собранной и загадочно-стильной умер где-то между пересадкой и попыткой найти нормальный кофе.

Третье: Сеичи всё равно выглядел так, будто не летел через половину мира, а просто вышел из красивой рекламы дорогих часов.

Ненавижу таких людей. Особенно когда люблю.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, таща за собой чемодан.

— Как?

— Будто я сейчас сама должна понять, что мне надо поспать, поесть и перестать ненавидеть человечество.

— Ты уже поняла. — он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое и от этого, как назло, раздражаться стало сложнее.

— Вот именно. — фыркнула для проформы — Не мешай мне красиво отрицать очевидное.

Аэропорт встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами, таблички, голоса, объявления, запах кофе, духов, усталости и чужих маршрутов. Всё это было до странного обычным. Я на мгновение даже почти убедила себя: ну вот, прилетели, сейчас нас встретят, поедем, обнимемся, поплачем, порадуемся, посмотрим на Дашу, и всё окажется обычным человеческим чудом.

Почти. Потому что рядом шёл Сеичи и выглядел так, будто прислушивался к чему-то, чего остальные не слышали.

— Ну? — не выдержала я, когда мы вышли в зал встречающих. — У тебя опять лицо древнего предзнаменования.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у тебя, когда ты делаешь вид, что не съел мой последний йогурт.

— Я не ел твой последний йогурт.

— Ага. Он сам просветлел и покинул холодильник.

— Возможно.

— Сеичи.

— Я смотрю.

— Я вижу, что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты видишь?

Он чуть замедлил шаг.

— Пока ничего определённого.

Вот как человек должен реагировать на такую фразу? Правильно. Никак. Потому что если начать реагировать на каждую его загадочную недосказанность, можно быстро уехать крышей в закат.

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь очень умное, но в этот момент услышала своё имя.

— Вика!

Я повернулась. У выхода стоял высокий мужчина с табличкой, которую явно держал только потому, что мама настояла. На табличке крупно, почти торжественно было написано: ВИКТОРИЯ.

Ну спасибо, мам. А то я без официального объявления в аэропорту себя не узнаю.

Мужчина махнул рукой и быстро пошёл к нам. Я узнала его не сразу. Последний раз видела Сашу много лет назад — ещё до всей этой истории с Дашей, до аварии, комы, и моего личного путешествия туда, где нормальные люди не оказываются. В памяти он оставался каким-то более молодым, шумным и простым.

Сейчас передо мной был уставший, но светящийся человек. Вот именно светящийся. Так выглядят те, кому вернули надежду, и они ещё не успели понять, куда теперь с ней идти.

— Вика, здравствуй! — он обнял меня быстро, чуть неловко, будто не был уверен, можно ли, и тут же отступил. — Спасибо, что прилетела. Правда. Мама твоя сказала, ты почти сразу согласилась.

Я мысленно кашлянула. Почти сразу, ага. Если не считать пяти стадий внутреннего торга, трагедии по Каннаму и одной маленькой битвы с совестью.

— Да ну что ты, — сказала я вслух, изображая человека благородного и бескорыстного. — Конечно, прилетела. Как Даша?

При имени сестры лицо Саши изменилось, стало мягче и... сторожнее? Радость никуда не ушла, но под ней проступило что-то более сложное.

— Лучше, — сказал он. — Намного лучше, чем мы вообще могли надеяться. Врачи до сих пор не понимают, как так получилось. Говорят, восстановление идёт… ну, слишком быстро.

Я невольно скосила взгляд на Сеичи. Он молчал. Конечно.

Очень полезный мужчина. Особенно когда хочется, чтобы кто-то сказал: «Да, Вика, это подозрительно» или «Нет, Вика, ты накручиваешь себя». Но нет. Сеичи предпочитал режим красивой статуи с функцией надвигающейся беды.

— А она знает, что я приезжаю? — спросила я, возвращая внимание к Саше.

Тот вдруг улыбнулся. Почти мальчишески.

— Нет. Мы решили сделать сюрприз.

Я моргнула.

— Сюрприз?

— Ну да. Мама сказала, Даша раньше всегда радовалась тебе. Ты же у нас почти семейная легенда после тех ваших летних каникул.

Я медленно повернула голову к Сеичи. Он посмотрел на меня, я на него, очень выразительно. Потому что, простите, но если человек очнулся после четырёх лет комы, ведёт себя «как будто другая», не узнаёт близких с первого раза, а мы такие: сюрприииз, вот тебе ещё одна фигура из прошлого, вспоминай давай бодрее — это как минимум смело. Как максимум — глупо.