Итой. Искупление

Пока картина была удручающе проста. Одни и те же люди, шумные и навязчивые, но чрезмерно эмоциональные. Это не нравилось ему всё больше.

Когда женщина, наконец, ненадолго вышла, а Саша остался, Итой позволил лицу чуть утратить напряжённую неподвижность. Мужчина сел на край кровати и посмотрел на него с усталой теплотой.

— Ты нас правда напугала, Даш, — тихо сказал он. — Мама иногда перегибает, я знаю. Но она любит тебя.

Любит.

Слово прозвучало не вовремя и очень сильно резонировало с тем, что уже однажды разорвало его изнутри в видении. На краткий миг в груди шевельнулось странное тепло. Не его, словно само тело отозвалось раньше, чем разум успел поставить заслон.

На следующий день стало только хуже.

Мать Даши не отходила от него почти ни на шаг: поправляла одеяло, предлагала воду, пыталась накормить и задавала бесконечные вопросы. Её тревога висела в воздухе, как назойливый запах, и мешала думать.

— Дашенька, ты точно ничего не хочешь? Может, воды? Или бульона? Или тебе холодно? Может, плед?

— Я в порядке, — холодно ответил Итой, даже не повернув головы.

Женщина замерла.

— Ты говоришь так странно… — осторожно произнесла она. — Совсем не как обычно.

Итой внутренне напрягся.

Он уже слишком сильно отличался от той, чьё место занял. Это было опасно. Если давить слишком открыто — его сочтут ненормальным. Если станет чересчур покорным — начнут ждать прежнего поведения. В любом случае за ним будут следить.

— Просто устала, — сказал он, заставив себя смягчить интонацию. — Можно мне немного побыть одной?

Женщина поколебалась.

— Конечно… конечно. Отдыхай. Я буду рядом, в коридоре.

Когда она вышла, Итой почувствовал облегчение. Но ненадолго. Он медленно поднялся, подошёл к двери и слегка приоткрыл её.

— Она ведёт себя странно, Саша, — донёсся до него приглушённый голос матери. — Эта холодность… этот взгляд… будто это не она.

— После аварии всякое бывает, — тихо ответил мужчина. — Но да. Я тоже заметил.

— Мне страшно.

Итой прикрыл дверь и несколько секунд стоял неподвижно. Значит, подозрения уже появились. Очень плохо. Он вернулся на кровать как раз в тот момент, когда дверь вновь открылась и в палату вошёл Саша.

На этот раз он не улыбался.

— Прости, если мы тебя беспокоим, — сказал он, садясь рядом. — Мама просто переживает. Мы все переживаем.

Итой молча посмотрел на него.

Саша выдержал взгляд, но что-то в его лице всё же дрогнуло. Он явно пытался увидеть в нём прежнюю Дашу — и не находил.

— Мне просто нужно время, — нейтрально произнёс Итой.

— Хорошо, — после паузы сказал Саша. — Но завтра с тобой ещё раз поговорит врач. Он хочет проверить память. После аварии это важно.

Сказано было достаточно мягко, но смысл прозвучал предельно ясно. Появилась нежелательная возможность быть раскрытым. А как этот мир поступает с теми, кто оказался не на своём месте, он пока не знал.

Итой едва заметно склонил голову, скрывая выражение глаз.

— Я понял... а.

Саша поднялся и направился к двери. Уже на пороге он обернулся.

— И ещё, Даш… если ты правда ничего не помнишь, тебе всё равно придётся вспомнить, кто такой Прохоров. Потому что он спрашивал о тебе утром.

Дверь закрылась. Итой остался один.

Он медленно перевёл взгляд на окно, за которым шумел незнакомый город. Этот мир всё ещё был ему чужд. Но теперь он знал главное: времени у него меньше, чем казалось, а ошибка может стоить слишком дорого.

ГЛАВА 3 ОЧНУЛАСЬ НЕ ТА.

НАШИ ДНИ. СЕУЛ

ВИКА

По спине снова пробежал холодок. Я машинально посмотрела на чемодан. Потом на Сеичи и снова на чемодан. И очень некстати подумала, что мой великий план по красивой независимости, похоже, собирается сдохнуть, даже толком не начавшись.

Как назло, в этот самый момент завибрировал телефон.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Кому я ещё срочно понадобилась в такую минуту?..

На экране высветилось: Мама.

Я нахмурилась. Она редко звонила вот так поздно и без предупреждения. Обычно сперва писала что-нибудь вроде: «Ты не спишь?», а потом уже, не дожидаясь ответа, всё равно звонила.

— Мам? — сказала я, поднося телефон к уху. — Что случилось?

Но голос у неё был очень взволнованный.

— Вика! Ты только представь… Даша очнулась!

Я замерла. Имя прозвучало знакомо, но не сразу легло на место.

— Какая Даша?

— Лидина! Ну Лиды, моей подруги! Господи, да та самая, после аварии! Четыре года… четыре года лежала — и сегодня пришла в себя! Ты понимаешь вообще?!

Я медленно села на край кровати. И только теперь в памяти шевельнулось что-то старое, давнее, почти выцветшее.

— Ничего себе… — выдохнула я. — Серьёзно?

— Абсолютно! Тут сейчас такой переполох, ты бы видела. Лида плачет, Саша сам не свой от счастья, врачи бегают, родственники звонят, дома проходной двор. Все на ушах стоят.

На заднем плане и правда слышались голоса, движение, чья-то торопливая речь, хлопнула дверь. Обстановка была очень суетной.

— И как она? — спросила я уже тише.

Мама на секунду замолчала.

— Ну… очнулась. Говорит. Смотрит. Врачи вообще в восторге. Лида тоже. Все говорят — чудо.

Пауза так и сквозила через всю ее речь

— Но?

Я слишком хорошо знала этот мамин тон.

— Да не то чтобы “но”… — неохотно протянула она. — Просто всё это очень странно. Саша говорит, она как будто… другая, смотрит и говорит иначе. Мать родную сперва не узнала. Может, конечно, после такой комы это нормально, я не знаю. Но у всех ощущение, будто вернулся знакомый человек… и одновременно незнакомый.

Я медленно подняла взгляд. Сеичи уже смотрел на меня. И от этого взгляда у меня внутри всё неприятно подобралось.

— Лида просила, если сможешь, приехать, — продолжила мама. — Просто помочь. Ну там поддержать. Ты же знаешь, я сама сейчас не вырвусь…

И вот тут меня накрыло. Потому что, конечно, именно сейчас.

Именно когда я впервые за долгое время собралась сделать что-то только для себя, когда всё начало более-менее складываться: Каннам, новый проект, отдельная квартира и красивое ощущение, что я взрослая, самостоятельная и вообще молодец, были буквально у меня в руках.

Ну почему? Почему все эти великие жизненные новости всегда происходят тогда, когда у тебя наконец появляются свои планы?

— Мам… — медленно сказала я. — А без меня совсем никак?

На том конце повисла короткая пауза. И уже по этой паузе я поняла, что совесть сейчас вгрызётся мне в печень.

— Вика, ну формально, наверное, как-то можно, — осторожно сказала мама. — Но ты же понимаешь… Лида сейчас вообще не соображает. Саша держится, но там у него тоже всё через край. А Даша… сама не поймёт, что с ней. Я бы не просила, если бы могла сорваться сама.

Я прикрыла глаза.

Вот и всё. Совесть уже вылезла, села напротив и смотрела на меня с лицом святой мученицы.

А я, между прочим, ничего такого ужасного не сказала. Я ведль не отказалась, а просто уточнила. Нормально же? У человека вообще-то жизнь: работа, обязательства. Ну там... чемодан, и в конце концов Каннам! А не просто красивая идея пожить отдельно и не чувствовать себя девочкой, которой всё принесли на блюдечке.

— Когда надо? — спросила я уже без прежнего напора.

— Чем скорее, тем лучше.

Ну конечно. Чем скорее, тем лучше. Я посмотрела на чемодан так, будто это он во всём виноват.

— Я подумаю, — сказала я, и в ту же секунду поняла, как мерзко это прозвучало.

Потому что человек четыре года лежал в коме, очнулся, а я сижу и думаю, как бы поэлегантнее не испортить себе график.

— Вика, — мягко сказала мама, и вот это было хуже всего, лучше бы давила. — Я понимаю, у тебя своя жизнь. Правда понимаю. Просто… если можешь, приезжай.

Всё. Контрольный в голову. Когда мама начинает говорить вот так спокойно, без упрёка, совесть не просто грызёт. Она начинает жрать живьём. Я шумно выдохнула.

— Ладно. Хорошо. Приеду.

Мама выдохнула с таким облегчением, что мне стало совсем стыдно за свою секундную внутреннюю истерику.

— Спасибо, девочка. Я сейчас скину тебе адрес и всё, что знаю.

— Угу.

— И, Вика… там правда что-то странное.

— Я поняла, — уже тише сказала я. — Скинь всё.

Попрощавшись, я опустила телефон и несколько секунд просто сидела, уставившись в пол. Потом очень честно подумала: Вот ведь хас.

Потому что да, я соглашусь. Уже согласилась. Но удовольствия это мне не добавляло ни на грамм. Только ощущение, что меня опять жизнь подловила на повороте и с мерзкой улыбочкой сказала: «А планы? Какие планы?»

— Ну? — спросила я наконец, поднимая взгляд на Сеичи. — Только не надо сейчас делать лицо в духе “я же говорил”.

Он подошёл ближе, как всегда без суеты, но это его спокойствие я уже научилась различать. Обычное спокойствие Сеичи — тёплое. С этим можно жить. А вот такое — ровное, почти ледяное — означало, что внутри у него уже всё решено.

— Я и не собирался, — сказал он.

— То есть?..

— Ты поедешь.

Я сощурилась.

— Вообще-то, да. Это я и без тебя уже решила. Практически героически. Через страдания и внутренние матюки.

— Верю.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

И вот это было особенно подозрительно. Он остановился совсем близко, взял у меня телефон, мельком посмотрел на экран, где уже пришло сообщение от мамы, и вернул обратно.

— Ты не поедешь туда одна.

Я скрестила руки на груди.

— Сеичи…

— Нет. — возразил он без нажима и повышения голоса.

И от этого почему-то сразу понятно: спорить можно.

Выиграть — нет.

— Вообще-то у меня, может быть, есть право хотя бы изобразить самостоятельного взрослого человека, — пробормотала я.

— Есть, — так же ровно ответил он. — Изобразишь это в самолёте.

Я невольно фыркнула.

Вот засранец.

— Ты хоть иногда можешь не быть невыносимо логичным?

— Когда это безопасно — могу.

И всё. Вот после таких фраз мне особенно хотелось чем-нибудь в него кинуть, не сильно. Из любви, так сказать. Я встала и отошла к чемодану, машинально поправила лежащий сверху свитер и только потом спросила:

— Ты думаешь, это связано с тем, что ты почувствовал?

Он на секунду задумался.

— Да.

— И это… та самая “трещина”?

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда ты просто навестишь близких. А я зря потрачу время и буду вынужден признать, что мир всё ещё способен иногда обходиться без неприятностей.

Я покосилась на него.

— О, смотри-ка, у нас даже почти шутка случилась.

Он ничего не ответил, это мне не понравилось сильнее всего.

— Ты сейчас специально говоришь так, будто это обычная поездка? — спросила я уже серьёзнее.

— А ты хочешь, чтобы я сказал иначе?

Я открыла рот, и тут же его закрыла. Потому что нет. Не хочу. Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «это опасно», «что-то вошло в мир», «мне это не нравится» — я начну нервничать окончательно. А он, кажется, этого как раз и не хотел.

Вот же гад ползучий. Всё-то он понимает.

— Ладно, — пробурчала я. — Но я всё равно лечу не потому, что ты там что-то почувствовал, а потому что человек после четырёх лет комы очнулся, и если я не приеду, меня потом собственная совесть доест.

— Разумеется, — спокойно ответил он.

И почему мне кажется, что он надо мной сейчас внутренне издевается? Я снова посмотрела на чемодан. Каннам явно откладывался.

И, если уж совсем честно, меня это бесило. Нет, не так. Бесило и царапало одновременно. Потому что одно дело — самой передумать. Другое — когда тебя снова выдёргивают из жизни, которую ты только-только начала складывать так, как хочется тебе.

— Только давай сразу договоримся, — сказала я, снова принимаясь перекладывать вещи. — Если окажется, что это всё просто кома, счастливые родственники и врачи, которые сами не верят в своё счастье, ты потом не будешь ходить с лицом “я же говорил”.

— Не буду.

— И смотреть вот так тоже не будешь.

— Как?

— Вот так, будто тебе заранее известно, насколько я сейчас ошибаюсь.

— Хорошо.

Я сощурилась.

— Ты мне слишком легко уступаешь. Это подозрительно.

На этот раз он всё-таки едва заметно улыбнулся.

— Просто в более важном ты всё равно уже уступила.

Я хотела возмутиться, правда хотела. Но, если уж совсем честно, он был прав. Я уже решила ехать. А он уже решил ехать со мной.

И почему-то именно это, вместо раздражения, дало странное ощущение нервной и неудобной, но правильности происходящего.

Сеичи тем временем взял со спинки кресла мой пиджак, аккуратно свернул и положил в чемодан. Как всегда без слов. Так словно мы собирались не в потенциально странную поездку на другой конец света, а просто в обычную дорогу.

Но я-то уже чувствовала: обычной она не будет. Потому что Сеичи в такие моменты становился очень задумчивым. А слишком тихий Сеичи — это всегда дурной знак.

ГЛАВА 4: ЭЛЬФ НА ВЫДАНЬЕ

Когда дверь за Сашей закрылась, Итой наконец позволил себе перестать играть и медленно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Головокружение ещё не до конца отпустило, в висках время от времени неприятно стучало, а тело отвечало тупой слабостью на каждое движение. Но теперь это раздражало уже меньше.

Наконец-то можно было подумать. Палата была залита ровным белым светом. Чистые стены, металлические детали, гладкие поверхности, странные устройства, назначение которых он пока не понимал, — всё здесь подчинялось холодной, бездушной функциональности. Ни следа магии, даже целебных рун не наблюдалось. Ни мягкого эха артефактов, облегчающих боль.

Его взгляд упал на предмет, лежавший на прикроватной тумбочке. Тонкий, тёмный, с гладкой стеклянной поверхностью. Именно его Саша называл телефоном. Итой взял его в руку, и предмет тут же ожил — экран осветился от прикосновения.

Эльф замер.

На краткий миг ощущение показалось почти знакомым. Словно он держал в ладони уродливый артефакт, созданный существами, никогда не владевшими настоящей силой, но с завидным упрямством пытавшимися её заменить. Он прислушался — и не уловил ничего, хоть отдаленно напоминающее наличие маны.

На экране появились слова.

Мама: Как ты, Дашенька? Надеюсь, ты ешь, что я принесла!

Итой нахмурился.

Значит, этот предмет не просто отвечал на прикосновения, а хранил слова и передавал их на расстоянии. Связывал людей друг с другом без магии, словно в нём был заключён жалкий, но рабочий аналог связующего артефакта.

Любопытно.

Он осторожно провёл пальцем по стеклу, и изображение на экране сменилось. Ещё одно движение — и перед ним открылся ряд символов, изображений и строк. Слишком много сведений для случайной вещи. Слишком много пользы для столь малого предмета.

— Значит, вот как вы храните знания… — едва слышно произнёс он.

Отвращение никуда не делось, но теперь в нём явственно примешивалось другое. Интерес.

Эти люди не владели магией — или, во всяком случае, не владели ею так, как он понимал это слово. И всё же они сумели создать замену, почти варварскую, но рабочую. Без маны и благословения богов.

Эта мысль одновременно раздражала и цепляла. Если их артефакты не питаются маной, значит, в основе лежит иной вид энергии. И если он разберётся в её природе, поймёт принципы, на которых строится этот мир, то сумеет подчинить себе и это.

Итой опустил телефон на одеяло и уставился в потолок. Мысли быстро начали выстраиваться в чёткий порядок.

Первое — наблюдать. Мать и брат.

Эти двое были его первым источником сведений и первой угрозой одновременно. Женщина слишком привязана, суетлива, и слишком охотно растворяется в собственных чувствах. Таких успокаивать проще всего: достаточно дать им то, чего они жаждут сильнее разума, — надежду. Иллюзию возвращения дочери. Немного покорности, чуть больше усталости во взгляде, несколько правильных слов — и она сама принесёт всё, что ему нужно, уверенная, будто помогает.

С братом всё сложнее.

Саша казался мягким лишь на первый взгляд. В нём не чувствовалось ни воли воина, ни той опасной жёсткости, к которой Итой привык при дворе и на поле боя. Но имелось иное — внимательность. Такие не бросаются вперёд с открытыми клыками. Они смотрят. Сопоставляют. Запоминают. А потому нередко опаснее тех, кто привык шуметь и угрожать в лицо.

Он уже это заметил.

Саша смотрел не просто как брат. Он пытался понять.

Значит, действовать придётся тоньше.

Не отталкивать слишком резко. Не позволять презрению слишком явно проступать сквозь маску. Не ломать образ Даши больше, чем это можно списать на травму, страх и провалы памяти. Давать ровно столько тепла, сколько требуется, чтобы усыпить настороженность. Пусть сами объясняют его холодность последствиями аварии. Пусть сами ищут оправдания. Так даже удобнее.

Пусть думают, что он сломан. Таких жалеют, а тех, кого жалеют, редко считают опасными.

Второе — их технологии.

Телефон.

Маленький артефакт, внутри которого, судя по всему, заключена целая часть этого мира. Связь. Сообщения. Образы. Возможно — знания. Возможно — даже память самой Даши. Если научиться пользоваться им свободно, можно узнать куда больше, чем через расспросы. Значит, придётся попросить помощи. Позже. Так, чтобы это выглядело естественно.

Третье — магия.

При одной только этой мысли Итой медленно сел на кровати, не обращая внимания на тупую тяжесть в теле.

Пока он не чувствовал здесь знакомых потоков, или следов древних чар. Не известно присутствуют ли здесь иные расы. На первый взгляд тут только люди и их тесный, шумный, ограниченный мир. Но поверить, что магия исчезла бесследно, он не мог. В мирах такого не бывает. Сила может исказиться и скрыться под толщей времени, страха или невежества. Но исчезнуть совсем — нет.

Значит, искать нужно там, где слабые прячут непонятое. В легендах, суевериях, слухах или рассказах о чудесах, которых, по мнению разумных, «не существует».

Даже в Элтаэ многие превращали магию в мистику просто потому, что не были способны понять её природу. Здесь, вероятно, происходило то же самое. Если сила когда-либо касалась этого мира, она непременно оставила после себя след — пусть и искажённый.

И, наконец, главное.

Она. Женщина из видения. Голубые глаза. Кровь на губах. Шёпот, который перевернул в нём всё.

— Люблю…

Это слово до сих пор отзывалось внутри чем-то болезненным, почти враждебным и вместе с тем неотвратимым. Всю жизнь он считал подобные чувства слабостью. Презирал тех, кто позволял сердцу лезть туда, где должен править разум. Считал это роскошью глупцов, слишком жалких, чтобы подчинить себя собственной воле.

А теперь сам оказался привязан к одному-единственному образу так крепко, словно в нём сосредоточилась вся ось его новой судьбы. Это бесило, и раздражало до ярости. Но не оставляло выбора.

— Ты здесь, — тихо произнёс он в пустоту. — И я найду тебя.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

Стук в дверь заставил его мгновенно сменить выражение лица.

Когда мать вошла в палату с подносом, Итой уже сидел прямо — внешне спокойный, чуть утомлённый, с тем самым выражением лица, которое люди охотно принимали за последствия пережитого. Взгляд он опустил вовремя, скрыв холодную собранность.

— Дашенька, я принесла твой любимый завтрак. Омлет с зеленью, тосты с джемом… тебе нужно набираться сил.

Запах еды ударил в нос резко, непривычный, но Итой лишь слабо кивнул и взял вилку.

— Спасибо, мама.

Женщина улыбнулась с такой надеждой, что на миг стала почти жалкой в своей уязвимости.

— Ты выглядишь лучше, милая. Я так переживала… Ты была в коме четырее года. Доктора не знали, очнёшься ли ты вообще.

Кома. Значит, тело пролежало неподвижно четыре года. Полезная деталь.

— Мне уже лучше, — ответил он спокойно, делая вид, будто сосредоточен на еде.

— Как я могу не беспокоиться? — голос женщины дрогнул. — Ты наша радость, Даша. А теперь смотришь так… будто не на нас. Будто тебя и нет рядом.

Итой внутренне напрягся, но внешне лишь медленно поднял взгляд. Подозрение ещё не обрело форму, но уже дышало совсем близко.

— Я не всё помню, мама, — тихо произнёс он, позволив голосу чуть дрогнуть. — Всё кажется каким-то… чужим. Мне просто нужно время.

Женщина тут же смягчилась. Потянулась к нему и накрыла его руку своей. Он ощутил тепло, мягкость и это липкое человеческое участие. Пришлось приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руку сразу.

— Конечно, милая. Конечно. Мы подождём, сколько нужно. Главное — говори с нами. Не замыкайся в себе.

«Да, будете», — подумал он. — «И сами принесёте мне всё, что нужно».

Чуть позже пришёл Саша, сел у окна. Достаточно близко, и не слишком далеко. Будто нарочно показывал: не давлю, но наблюдаю. Умно.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— Лучше, — ответил Итой.

Саша кивнул, но взгляда не отвёл.

— Это хорошо. Только… ты всё равно говоришь как-то иначе.

Итой медленно поднял глаза. Саша выдержал его взгляд, хотя на миг в лице мужчины мелькнуло напряжение.

— Будто мы тебе чужие, — продолжил он. — Я понимаю, авария, стресс и всё такое. Но ты раньше даже когда злилась, всё равно была… другой.

«Опасный», — холодно отметил Итой. — « Своей наблюдательностью.»

— Прости, — сказал он, опуская взгляд. — Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.

Хорошая ложь почти всегда содержит примесь правды. Саша, кажется, поверил. Или захотел поверить.

— Врач сегодня тебя ещё раз посмотрит, — наконец сказал он. — И, Даш… если что-то вспомнишь об аварии, лучше сказать сразу.

Прохорова он не упомянул. Но Итой и без того помнил, как тело отозвалось на это имя. Чужой страх, спрятанный где-то глубоко под кожей. Это раздражало сильнее, чем ему хотелось признавать.

Врач пришёл ближе к полудню.

Высокий мужчина с аккуратной бородкой, ровным голосом и спокойным взглядом. Он смотрел на Итоя не так, как семья. Без привязанности и лишних эмоций. А с оценкой и привычкой замечать отклонения. Это было неприятно.

— Ну что ж, Даша, — начал он, просматривая данные на планшете, — анализы хорошие. Восстановление идёт удивительно быстро. Для такой серьёзной аварии — даже слишком быстро.

Итой коротко кивнул.

— Через пару недель сможешь вернуться к обычной жизни. Но пока никаких перегрузок, никакого стресса и больше отдыха. Память не подводит?

Итой выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показать, что он что-то скрывает.

— Подводит. Не всё вспоминается сразу. Лица… мелочи… какие-то слова. Всё будто стоит не на своих местах.

Врач посмотрел внимательнее.

— После такой травмы это возможно, — спокойно ответил он. — Но если чувство отчуждения усилится, если начнутся перепады настроения, бессонница, тревога или резкие изменения в поведении — сразу обращайся.

Сказано было это нарочито нейтрально. Итой уловил, это по тому как Саша, стоявший у двери, едва заметно напрягся. Значит, тему уже обсуждали. Без него.

— Разумеется, — ровно ответил Итой.

Врач протянул лист с рекомендациями, но у двери всё же остановился и добавил:

— Через несколько дней я бы хотел ещё раз проверить память и когнитивные реакции. На всякий случай.

Когда дверь закрылась, лицо Итоя осталось неподвижным. Только внутри всё неприятно сжалось. Значит, он где-то промахнулся. Или, что вероятнее, людишки оказались не так слепы, как ему бы хотелось. Нелегко притворяться женщиной, не имея ни малейшего желания ею быть.

ГЛАВА 5. КОГДА ТЫ ГОСТЬ

Когда Итоя наконец выписали, он не почувствовал ни облегчения, ни той радости, которой, очевидно, ожидали от него окружающие. Покидая больницу, он впервые в полной мере ощутил, насколько глубоко оказался в чужом мире.

Едва переступив порог здания, он невольно остановился.

Свет резанул по глазам. Воздух снаружи был совершенно иным: здесь не пахло лекарствами и стерильностью. Вместо этого в нём смешивались пыль, выхлопы, сырость нагретого асфальта и множество других запахов.

Итой медленно прищурился, привыкая к свету. Высокие здания уходили вверх прямыми безликими громадами. Ни следа той красоты, к которой привык его взгляд.

Какой ограниченный мир.

— Даш? — осторожно позвал Саша, подходя ближе. — Всё в порядке?

Итой заставил себя отвернуться от потока машин и прикрыл глаза ладонью, изображая усталость.

— Свет слишком яркий, — произнёс он. — После больницы всё кажется… навязчивым.

Ответ удовлетворил Сашу лишь отчасти. Он кивнул, но сомнение с лица не исчезло. Расспрашивать не стал, хотя продолжал следить за ним.