Чужая доля

«Секта, – подумала Вера. Мысль была простая и трезвая, и за нее хотелось держаться. Какие-нибудь старообрядцы или еще похуже. Мало ли в глуши чудиков. Носят вериги из волос покойных родственников. А он сбежал. Потому и озирался на платформе, потому и сказал: доехал».

Объяснение было хорошее. Оно объясняло пояс. Оно не объясняло только того, что случилось в машине, но об этом Вера приказала себе не думать. Она выбросила обрезок в мусорное ведро, под картофельные очистки, вымыла руки с хозяйственным мылом, дважды, и легла спать.

* * *

Звонок раздался через одиннадцать дней.

За эти одиннадцать дней она разослала резюме в шесть частных клиник и в две государственные поликлиники. Из клиник не ответили. В поликлинике на Заводской обещали перезвонить, а на другой день кадровичка, пряча глаза, сказала, что ставку сократили.

Банк прислал уведомление о просрочке. Коллекторы звонили теперь не только ей, но и на городской телефон, которым никто не пользовался лет десять. Трубку однажды сняла Соня. О чем с ней говорили, она не рассказала, только ходила потом два дня с белыми губами и на вопросы отвечала: «Нормально все».

Номер был незнакомый, с кодом, которого Вера не знала. Она хотела сбросить – и не сбросила.

– Вера Андреевна Ладыгина? – голос был женский, суховатый, не молодой и не старый. Таким голосом говорят в учреждениях, где на двери висит табличка с часами приема. – Добрый день. Вас беспокоит администрация Усть-Лихвинского района. Кривцова Таисия Ильинична, заместитель главы по социальным вопросам.

– Слушаю.

– Ваши данные нам передали в областном министерстве. У нас открыта вакансия по программе «Земский фельдшер». Вам знакома эта программа?

Вера была знакома. Про нее на подстанции говорили с усмешкой: миллион дают, да только за этот миллион надо пять лет просидеть в такой дыре, откуда и волки ушли.

– В общих чертах.

– Тогда я сразу по существу. Единовременная выплата – один миллион рублей, перечисляется в течение тридцати дней после заключения договора. Служебное жилье, половина дома, с печным отоплением, но дрова за счет района. Оклад плюс сельские. Обязательство отработать пять лет. Фельдшерско-акушерский пункт в деревне Долгое.

Вера не сразу поняла, отчего у нее похолодели пальцы. Потом поняла.

«Место рождения – деревня Долгое Усть-Лихвинского района».

– Простите, как вы сказали? Долгое?

– Долгое. Тридцать восемь километров от райцентра. Автобус дважды в неделю. – На том конце помолчали, – вам знакомо это название?

– Нет, – соврала Вера. – Первый раз слышу. А сколько там населения?

– Девятнадцать человек.

– И на девятнадцать человек вы держите ФАП*?

– Держим, – в голосе Таисии Ильиничны ничего не изменилось. – Контингент у нас там особый, Вера Андреевна. Возрастной. Младшей жительнице шестьдесят восемь, остальным крепко за восемьдесят. Долгожители. Сами понимаете, такие люди без медицинского присмотра оставаться не могут. Прежний фельдшер у нас, к сожалению, выбыл пять лет назад, и с тех пор мы никого не можем найти. Молодежь не едет.

– А почему вы звоните именно мне?

– Потому что вы опытный специалист со стажем на скорой. Потому что в настоящий момент вы, насколько мне известно, не трудоустроены, – пауза. – И потому что в Долгом вас очень ждут.

– Меня?

– Фельдшера, – поправилась Кривцова. – Ждут фельдшера. Старики уже и дом протопили, и побелили. Они у нас гостеприимные. Вы подумайте, Вера Андреевна. Дочку вашу можно оформить на семейное обучение, в деревне есть учительница на пенсии, она с удовольствием поможет. Воздух, озеро, грибы. Ребенку полезно.

Про дочку Вера ей ничего не говорила.

Она хотела спросить, откуда в районной администрации знают про Соню. И про то, что она не трудоустроена. И не странно ли, что ей звонят из района, где родился человек, умерший у нее на руках две недели назад. Вопросов было много, и все они были правильные.

Но был еще миллион. Он стоял перед глазами круглой цифрой с шестью нулями, и против этой цифры все правильные вопросы выглядели бледно. Миллион закрывал две трети Олегова долга. Миллион означал, что на двери перестанут появляться листки, а Соня перестанет ходить с белыми губами. И город, в котором каждый второй видел ролик, останется где-то за лесами, в тридцати восьми километрах от ближайшего райцентра.

«Совпадение, – сказала себе Вера. – Он оттуда приехал, потому и попал ко мне, а не к кому-то еще. В области таких районов двадцать, в каждом по три вакансии, вот и вся мистика. А данные им дали в министерстве, там теперь про меня все знают».

– Я подумаю, – сказала она.

– Подумайте. Только недолго, — и Таисия Ильинична, уже прощаясь, добавила тем же ровным учрежденческим голосом: – У нас там осень ранняя. К Покрову, бывает, уже и снег ложится. Хорошо бы вам успеть до снега.

Вера положила телефон на стол экраном вниз и какое-то время сидела не двигаясь. Потом пошла на кухню ставить чайник.

Соня делала уроки, пристроив учебник между хлебницей и сахарницей. В своей комнате она заниматься не любила, говорила, что там «давят стены». Левой рукой она подпирала щеку, правой писала, и на запястье правой руки, поверх манжеты домашней толстовки, было что-то намотано в два оборота и завязано узелком.

Серое. С темными и светлыми прожилками.

– Это что у тебя? – спросила Вера, и собственный голос показался ей чужим.

– А? – Соня глянула на руку. – А, это. Фенечка. Я в ведре нашла, когда мусор выносила. Ты чего такие вещи выкидываешь? Это же ручная работа, сейчас такое в тренде, этника всякая. Я ее постирала.

– Сними.

– Почему?

– Сними, я сказала. Она грязная. Она с вызова.

– Мам, я же говорю: постирала. С шампунем, – Соня повертела запястьем, любуясь. – Смотри, как села. Как будто на меня мерили.

Вера шагнула к ней, взяла за руку и попыталась поддеть узелок. Узелок был маленький, тугой, и ногти у нее соскальзывали. Она потянула сильнее.

– Ай! Больно же!

– Потерпи.

– Да что с тобой такое?! – Соня выдернула руку и отодвинулась вместе с табуреткой. Глаза у нее стали злые и мокрые. – Нормальная фенечка! Ты из-за всего теперь будешь психовать? Из-за ролика психуешь, из-за звонков психуешь, теперь из-за веревочки? Я, между прочим, тоже человек! У меня тоже может быть что-то свое!

Она схватила учебник и ушла к себе. Хлопнула дверь.

Вера осталась стоять посреди кухни. Чайник закипел и отключился. В наступившей тишине она слышала, как за стенкой Соня шмыгает носом и что-то сердито бормочет, должно быть, наговаривает голосовое сообщение подружке.

«Обычный обрезок, – подумала Вера. Тряпка. Волосы – это просто кератин, они сто лет лежат и ничего им не делается. Отрежу ночью, когда уснет».

Ночью она вошла к дочери с маникюрными ножницами. Соня спала на боку, выпростав руку из-под одеяла. Вера присела на край кровати, подсунула лезвие под серую полоску и сжала.

Ножницы не взяли.

* ФАП — фельдшерско-акушерский пункт

Глава 2. «Дареному коню в зубы не смотрят»

Районная администрация в Усть-Лихве помещалась в двухэтажном кирпичном здании, крашенном в цвет какао. Перед крыльцом стоял гипсовый Ленин, маленький, по плечо взрослому человеку, с отбитым и заново приделанным носом. На голове у вождя сидела ворона и чистила перья. Соня сфотографировала ее на телефон, подумала и сфотографировала еще раз, уже вместе с матерью, которая в это время пыталась одной рукой удержать два чемодана, а другой – отыскать в сумке паспорт.

– Мам, улыбнись. Это для истории. «Последний день цивилизации».

– Сонь, не сейчас.

– А когда? Потом связи не будет, я читала. Там даже на картах серое пятно.

Ехали они сюда почти сутки: сначала ночным поездом, тем самым, усть-лихвинским, который обратным рейсом привез в город Петра Долгова, потом от станции на такси, потому что автобус от станции до поселка ходил по расписанию, известному одному водителю. Вера за всю дорогу спала часа два. Остальное время она лежала на верхней полке, смотрела в потолок и раз в полчаса свешивалась посмотреть на дочь. Соня спала на нижней, подложив правую руку под щеку. Серая полоска на запястье никуда не делась.

За эти десять дней Вера перепробовала все. Маникюрные ножницы, кухонные, свои рабочие, с тупым концом. Канцелярский нож. Один раз, дождавшись, пока Соня уйдет в душ и оставит руку поверх шторки, попыталась поддеть узелок иглой. Игла согнулась. Ткань пружинила, скользила и не давалась, а Соня после того случая стала запираться в ванной на задвижку и сказала, что если мать еще раз подойдет к ней с острым предметом, она напишет на горячую линию для подростков.

Говорила она это вроде бы в шутку. Вера решила пока отступить. В конце концов, рука под обрезком была розовая, теплая, никакой борозды, никакого отека. Обыкновенная тряпочка на запястье. У половины Сониных одноклассниц на руках болталось и не такое.

Таисия Ильинична Кривцова приняла их в кабинете на втором этаже. Она оказалась под стать своему голосу: высокая, сухая, очень прямая, в сером костюме и с серой же гладкой прической, до того тугой, что кожа на висках казалась натянутой. Лет ей могло быть и пятьдесят, и семьдесят. Она поднялась навстречу, но руки не подала, а указала на стулья.

– Доехали. Вот и славно. Как дорога?

– Спасибо, нормально.

– Чаю не предлагаю, автобус у вас через сорок минут, а бумаг много. Садитесь, Вера Андреевна. И ты, девочка, садись.

Соня села и уставилась на хозяйку кабинета с тем беззастенчивым любопытством, с каким дети разглядывают людей в инвалидных колясках. Вера проследила за ее взглядом и поняла, в чем дело. Левый глаз у Таисии Ильиничны не двигался. Правый смотрел живо, цепко, перебегал с лица на лицо, с бумаг на окно. Левый стоял неподвижно, светлый, чуть светлее правого, и глядел прямо перед собой, куда бы ни поворачивалась голова. Он и не моргал.

«Протез, – определила Вера. – Стеклянный, старого образца, сейчас делают получше». И незаметно пихнула дочь коленом.

Договор был на шести страницах. Вера прочла его весь, от шапки до реквизитов, хотя Кривцова дважды посмотрела на часы. Выплата, жилье, оклад, обязательство отработать пять лет, в случае досрочного расторжения – возврат пропорционально неотработанному времени. Ничего сверх того, что обещали по телефону. Она потянулась за ручкой, которая лежала на столе поверх бумаг, но в последний момент передумала и достала из сумки свою. Привычка со скорой: чужих ручек она в руки не брала с тех пор, как один диспетчер перезаражал чесоткой полподстанции.

Ей показалось, что неподвижный глаз Таисии Ильиничны в эту секунду чуть сощурился. Но показалось, конечно. Стеклянные глаза не щурятся.

– Аккуратная вы, – сказала Кривцова. – Это хорошо. В Долгом аккуратных любят.

Чтобы листы не разлетались от сквозняка, она придавила их какой-то деревяшкой. Вера, подписывая последнюю страницу, мельком на нее глянула. Плоская палочка длиной с карандаш, темная, затертая до блеска, и на ребре пять глубоких зарубок, сделанных ножом. Сувенир, должно быть. Или линейка какая-нибудь старинная, из тех, что хранят в краеведческих музеях.

– Ну вот, – сказала Таисия Ильинична, собирая экземпляры. – Теперь вы наша. Деньги придут в течение месяца. Автостанция через дорогу, автобус синий, водителя зовут Валерий. Он вас довезет до самого места. И, Вера Андреевна… – она помедлила. – Старики там с характером. Привыкли по-своему жить. Вы уж с ними не воюйте. Угощать станут – не отказывайтесь, обидятся. Они от чистого сердца.

– Я учту.

– Вот и учтите.

* * *

Синий ПАЗик стоял на площадке за автостанцией, и его можно было узнать издалека по надписи, выведенной на борту масляной краской: «Восток-1». Буквы были красные, старательные, с подтеками. Водитель, плотный дядька лет пятидесяти в тельняшке и в кепке блином, курил у передней двери и на чемоданы посмотрел без одобрения.

– В Долгое? – спросил он вместо приветствия.

– В Долгое.

– Фельдшерица, значит. Ну-ну, – он затоптал окурок. – Барахло в салон кидайте, багажника у меня нету. Валера. Можно Космонавт, все так зовут.

– А почему Космонавт? – тут же спросила Соня.

– А потому что в семьдесят девятом году мальчик Валера написал письмо в отряд космонавтов. Просил зачислить. Ответ пришел на адрес школы, зачитали на линейке. С тех пор и летаю, – он похлопал автобус по боку. – Садитесь, поехали. Мне еще засветло назад обернуться.

Кроме них, пассажиров не было. Вера села у окна, Соня устроилась через проход, вытянув ноги на соседнее сиденье, и воткнула наушники. ПАЗик зарычал, затрясся и покатил по главной улице мимо почты, мимо магазина «Товары для дома», мимо длинного забора больницы, за которым желтели березы. Потом дома кончились, началось поле, а за полем встал лес.

Вера никогда не видела такого леса. Она выросла в городе, и лес для нее был чем-то вроде большого парка, куда ездят за грибами на электричке. Здесь ели стояли вплотную к дороге, темные, в седых лишайниках до самых макушек, и гравийка шла между ними, как по дну канавы. Солнце, с утра яркое, сюда не доставало. Километров через пять Валера включил фары.

– Лихолесье, – сказал он, не оборачиваясь. – Отсюда и до самого севера. Говорят, если идти прямо и не сворачивать, через месяц выйдешь к морю. Только не выходил никто.

– А ходили?

– Ходили. В шестидесятых тут леспромхоз хотели ставить, просеку били. Бросили, – он переключил передачу, мотор взвыл. – Тут много чего бросили.

Соня выдернула один наушник.

– Мам, сеть пропала. Все. Одна палка была – и нету.

– Я предупреждала.

– Ты говорила «плохая связь», а не «никакой связи». Это разные вещи. Как я буду блог вести?

– Там бугор есть за кладбищем, – подал голос Валера. – Связной называется. На нем ловит. Не всегда, но ловит. Старики туда как на работу ходят, дед Савелий – тот вообще каждый день. У него этот… как его… канал.

– Какой канал? – не поняла Вера.

– В телефоне. Он там на гармошке играет и про жизнь рассуждает. Две тыщи подписчиков, между прочим.

– А сколько ему лет? – спросила Соня.

– Савелию-то? Девяносто девять. В январе сто стукнет.

Соня присвистнула и посмотрела на мать. Вера пожала плечами. Про долгожителей она была предупреждена.

Гравий сменился грунтовкой, и автобус пошел медленнее, переваливаясь на корнях. Дважды переезжали по бревенчатым мосткам через ручьи с черной торфяной водой. Потом лес слева расступился, блеснуло что-то узкое, длинное, свинцовое – озеро, – и Валера сбросил скорость до пешеходной. У дороги стоял столб. Обыкновенный деревянный столб в рост человека, серый от старости, и на нем, на уровне груди, было навязано тряпичных лент, выцветших до одного цвета.

– Межа, – сказал Валера. – Дальше ихняя земля.

Он произнес это буднично, но Вера заметила, что перед столбом он быстро, почти украдкой, тронул пальцами что-то под тельняшкой. Крестик, наверное.

В ту же секунду Соня охнула.

– Что? – Вера рывком повернулась к ней.

– Ничего, – дочь растерянно терла запястье. – Нагрелась. Фенечка. Как будто к батарее приложили. И прошло.

– Покажи.

– Да нормально все, мам! Не начинай, – Соня натянула рукав до пальцев и отвернулась к окну. Через минуту добавила другим голосом, удивленным: – А тут красиво. Смотри, какие дома. Как на открытке. Странно, я думала, будет страшная дыра, а тут как будто… ну, как будто я здесь уже была.

Вера ничего не ответила. Она смотрела на водителя. Валера остановил автобус метрах в ста от крайней избы, посреди дороги, двигатель глушить не стал и дверь открыл, не вставая с места.

– Дальше ножками, – сказал он. – Тут недалеко.

– А до дома довезти?

– Мне разворачиваться негде.

Развернуться было где: дорога перед деревней расширялась в утоптанную площадку, на которой свободно разъехались бы два таких автобуса. Вера посмотрела на площадку, потом на Валеру. Тот глядел в лобовое стекло.

– Вы всегда тут останавливаетесь?

– Всегда.

– Почему?

Он помолчал, пожевал губами. Потом все-таки обернулся, и Вера увидела, что глаза у него совсем не веселые.

– Ты, фельдшерица, баба, я гляжу, неглупая. Дам тебе совет, а ты хочешь слушай, хочешь нет. Я сюда двадцать два года езжу. Продукты Тоньке в лавку вожу, пенсию вожу, почту. И за двадцать два года я у них стакана воды не выпил. Даже из автобуса не выхожу, они сами подходят. Люди они хорошие, ласковые, слова худого не скажу. А только ты у них ничего не бери. В долг не бери.

– Я и не собираюсь занимать, – сказала Вера. – У меня свои деньги есть.

– Я не про деньги.

– А про что?

Валера открыл рот, закрыл и махнул рукой.

– Да ну, – сказал он с досадой. – Все равно не поверишь. До тебя тоже не верили. Вылезайте, мне ехать надо. В пятницу буду, если что передать – к дороге выходи.

Они выгрузили чемоданы на обочину. ПАЗик сдал назад, развернулся на той самой площадке, где разворачиваться было негде, и ушел за поворот. Сделалось очень тихо. Потом в этой тишине заиграла гармонь.

* * *

Встречать их вышла вся деревня.

Вера сначала увидела только цветные пятна в конце улицы, потом пятна приблизились и оказались людьми. Впереди шел высокий старик в пиджаке с орденскими планками и растягивал меха, выводя что-то плясовое. За ним, по двое и по трое, двигались остальные: женщины в платках и ярких кофтах, мужчины в начищенных сапогах. В центре несли на вышитом полотенце каравай.

– Офигеть, – сказала Соня шепотом и подняла телефон. – Мам, это реально как в кино. Это вообще законно?

Вера считала. Восемнадцать человек. Пришли, кажется, все, кто мог ходить. И ходили они хорошо. Никто не шаркал, не опирался на палку, не останавливался перевести дух. Гармонист притопывал. Две старухи с краю, одинаково круглые, пересмеивались и толкали друг дружку локтями. Вера искала глазами то, что привыкла видеть у людей под девяносто и за девяносто: трясущиеся головы, отечные ноги, синюшные губы, согнутые спины. Не находила. Перед ней были крепкие, румяные деревенские пенсионеры лет шестидесяти пяти, от силы семидесяти. В поликлинике таких записывают в группу здоровья и ставят в пример.

«Вот так же и он выглядел, – подумала она. – На платформе».

Мысль была неприятная. Вера ее отогнала.

Каравай несла небольшая полная старушка в белом платочке, повязанном по-девичьи, под подбородок. Лицо у нее было круглое, мягкое, все в мелких морщинках, как печеное яблоко, а глаза – голубые и до того ясные, что хотелось улыбнуться в ответ, еще не услышав ни слова. Она остановилась в двух шагах и поклонилась, низко, в пояс, не выпуская полотенца.

– Здравствуйте, гости дорогие! Заждались мы вас. Уж так заждались! Я Аграфена Тимофеевна, а зовите бабой Груней, меня все так зовут. Не побрезгуйте хлебом-солью. Сама пекла, с ночи тесто ставила.

От каравая шел такой дух, что у Веры свело желудок. Она с утра ничего не ела, кроме вокзального кофе. Корка была темно-золотая, блестящая, в середине стояла деревянная солонка. Полагалось, она знала, отломить кусок, макнуть в соль и съесть.

«Угощать станут – не отказывайтесь».

«Ты у них ничего не бери».

Дело было, разумеется, не в словах водителя. Мало ли что болтает человек, который в детстве просился в космонавты. Дело было в ней самой. За последние полгода Вера выработала для себя закон, простой, как устав караульной службы: ничего не брать даром. Ни у кого. За все платить, и платить сразу. Этому ее научил Олег, который двенадцать лет брал у всех подряд – у нее, у ее покойной матери, у друзей, у банков, – и каждый раз искренне собирался вернуть. Она слишком хорошо знала, чем кончается «да что ты, свои люди, сочтемся». Кончается оно листком на двери.

А тут ей, незнакомому человеку, выносят хлеб, над которым кто-то хлопотал с ночи. Протопили дом. Побелили. И ведь не откупишься: не станешь же совать бабушке за каравай двести рублей.

– Спасибо вам большое, – сказала она. – Очень красиво. Только вы меня простите, Аграфена Тимофеевна, меня в дороге укачало. Я сейчас ничего не могу, даже воду. Попозже, ладно?

Гармонь смолкла на полутакте.

Тишина длилась секунду, не больше. Но за эту секунду Вера успела увидеть, как у бабы Груни дрогнули на полотенце пальцы и как высокий гармонист быстро глянул на женщину в очках, стоявшую с ним рядом, а та едва заметно качнула головой. Потом баба Груня улыбнулась еще шире.

– Да что ты, милая, что ты! Какие прощенья! Укачало – дело житейское, у нас дорога-то вон какая, все кишки вытрясет. Отдохнешь, тогда и покушаешь. А ты, красавица? – Она повернулась к Соне. – Тебя-то не укачало?

– Меня нет, – сказала Соня. – Я вообще с утра голодная. А можно?

– Нужно!

Соня сунула телефон в карман, отломила от каравая кусок с поджаристой коркой, ткнула в солонку и откусила. Глаза у нее закрылись.

– М-м-м! Мам, ты дура, что отказалась. Он теплый еще! Спасибо!

– На здоровье, дитятко, – сказала баба Груня, и голос у нее сделался совсем медовый. – На доброе здоровье.

По толпе прошел вздох, тихий, общий, как будто восемнадцать человек одновременно выдохнули. Гармонь заиграла снова. Старухи заговорили все разом: какая большая, какая ладная, коса-то, коса какая, чисто шелк, а глазки мамины, а худенькая, ничего, откормим. Соню обступили, гладили по плечам, заглядывали в лицо. Она смеялась, жевала и с набитым ртом отвечала, что зовут ее Соня, лет ей четырнадцать, а коса своя, не наращенная.

И тут баба Груня, поправляя ей выбившуюся прядь, опустила взгляд на Сонину руку.

Вера стояла близко и видела все. Круглое румяное лицо в одно мгновение сделалось серым. Не бледным, а именно серым, цвета печной золы. Губы разошлись. Баба Груня качнулась, и каравай поехал с полотенца. Его подхватила женщина в очках.

– Груня! Что с тобой?

– Ничего… Ничего, Зоя. Сердце. Кольнуло.

Вера уже держала ее за запястье. Пульс частил, сто двадцать, не меньше, но был ровный. Рука оказалась сухая, горячая и сильная, совсем не старушечья.

– Присядьте. Где у вас болит? За грудиной? В руку отдает?

– Нигде, милая, нигде не болит. Отпустило уже, – Баба Груня мягко, но настойчиво высвободила кисть. Смотрела она не на Веру. Она смотрела на серую полоску у Сони на запястье, и в голубых глазах стояло что-то такое, чему Вера не сразу подобрала название. Потом подобрала. Так смотрят родственники, когда им выносят из реанимации вещи. – Откуда у тебя, дитятко, опоясочка этакая?

– Эта? – Соня подняла руку. – Нравится? Мне тоже. Я ее…

– В городе на ярмарке купили, – перебила Вера. – Сувенир.

Соня уставилась на мать. Вера ответила ей взглядом, который дочь знала с детства и который означал: «Молчи, потом объясню». Объяснить она не смогла бы и сама. Просто в ту секунду ей показалось очень важным, чтобы эти ласковые люди не услышали слов «скорая» и «мусорное ведро».

– На ярмарке, – повторила баба Груня. – Вон оно как. Ну, носи, дитятко. Хорошая вещь. Старинная работа, теперь так не ткут.

Она отвернулась, и женщина в очках повела ее под локоть в сторону. Вера услышала обрывок фразы, сказанной вполголоса: «…Петина. Я его руку из тысячи…» – и ответное: «Тише. После».

Гармонист уже стоял перед Верой, сняв картуз. Вблизи он оказался еще выше, с седым ежиком, с крупным носом и с веселыми, совершенно разбойничьими глазами.

– Савелий Кузьмич, – представился он. – Бывший председатель, ныне блогер. Ты на Груню не гляди, она у нас чувствительная. Давай-ка чемоданы, фельдшерица. Не боись, не надорвусь. Я в твои годы мешки с зерном по два зараз таскал, а с тех пор только здоровей стал.

И он, девяностодевятилетний, подхватил оба чемодана, как пустые, и зашагал вперед.

* * *

Фельдшерский пункт стоял посреди деревни, на пригорке. Это был длинный бревенчатый дом под шифером, разделенный надвое: слева крыльцо с красным крестом на двери, справа – жилое. Наличники сияли свежей голубой краской. В палисаднике доцветали золотые шары.

Внутри было тепло и пахло известкой, сухой травой и печеным. Печь занимала чуть не треть комнаты и была выбелена до синевы. На окнах висели занавески с вышивкой, на полу лежали полосатые половики, на кроватях – их было две, железных, с шишечками, – громоздились подушки под кружевными накидками. Вера ожидала увидеть казенную нищету, панцирную сетку и тумбочку с инвентарным номером. А увидела дом, в котором словно кто-то жил и только что вышел.

Но главным был стол.

Он стоял у окна, накрытый скатертью, и на нем не осталось свободного места. Пироги на блюде, прикрытые полотенцем. Миска с творогом. Глиняная крынка, запотевшая, с молоком. Банки: варенье малиновое, варенье черничное, грибы соленые, огурцы. Мед в туеске из бересты. Десяток яиц в лукошке. Горка румяных шанег. Отдельно, на лавке, лежало неуместное: две пары толстых шерстяных носков, серых с красной каймой, варежки, вышитое полотенце и свернутый кольцом тканый пояс, тоже красный с серым. Поверх пояса – деревянный гребень, резной, с частыми зубьями, потемневший от времени.