Чужая доля

– Почему?

– Потому что я так сказала.

– Это не ответ.

– Соня, я пока не могу тебе объяснить. Я сама не до конца понимаю. Но здесь что-то не так. С этими людьми. Я смотрела их медицинские карты…

– Ну и что там? Они тайные вампиры?

– Не смешно.

– А по-моему, очень смешно! – Соня вскочила. – Ты с лесником сговорилась, да? Он мне сегодня то же самое втирал. Сними, сожги, не ешь. Вы оба больные! Вам просто невыносимо, что кто-то ко мне нормально относится!

– Он к тебе подходил? – Мама подалась вперед. – Что он говорил?

– Что надо, то и говорил! Про мертвых детей рассказывал! Спасибо ему большое, я теперь спать не буду! – она задыхалась. – Знаешь, что я думаю? Что ты всех подозреваешь, потому что сама… Потому что у тебя никого нет! Ни подруг, ни мужа, никого! Ты и папу выгнала, потому что он тебе вечно был должен, а ты считала! Ты все считаешь! И тут тебе люди от души, а ты опять считаешь!

– Папа ушел сам.

– Да конечно! От тебя кто хочешь уйдет! – это было жестоко, Соня понимала, но остановиться уже не могла. – И с работы тебя не в отпуск отправили. Я не дура, мам. Отпуск не дают на пять лет в деревню. Тебя выгнали. Из-за того деда. Ты мне наврала, как всегда, потому что ты всем врешь, «для моего блага», а потом удивляешься, что тебе не верят!

Стало тихо. Мама сидела очень прямо, положив обе ладони на клеенку. Лицо у нее было такое, какое бывало после самых тяжелых суток.

– Да, – сказала она. – Меня уволили. Я хотела тебе сказать.

– Когда? Через пять лет?

– Соня…

– Я к бабе Груне ночевать пойду.

– Никуда ты не пойдешь.

– Попробуй останови.

Она не пошла, конечно. Добежала до калитки, постояла в темноте, послушала, как на другом конце улицы лает чья-то собака, и вернулась, потому что стало холодно и потому что на самом деле уходить было некуда. Мама молча постелила ей постель. Соня легла лицом к стене.

Уснуть не получалось. Ныли пальцы. Обе кисти, от запястий до ногтей, тупо и нудно, как ноет зуб перед дождем. Это от спиц, решила она. Перевязала. Баба Груня предупреждала: с непривычки руки будут гудеть.

Часа в два ночи она встала попить. Мама спала, отвернувшись, и дышала ровно. На обратном пути Соня остановилась перед зеркалом, вделанным в дверцу буфета. В окно светила луна, и было видно все до последней веснушки.

У левого виска, там, где днем прошлась ладонь бабы Груни, в темных волосах белела прядь.

Соня подцепила ее пальцами и поднесла к глазам. Не один волосок и не два. Целая прядка шириной с мизинец, седая от корня до самого конца, жесткая, как проволока. Вчера ее не было. Соня каждое утро заплетала косу перед этим самым зеркалом и знала свою голову наизусть.

Сначала она испугалась. Потом, приглядевшись, передумала пугаться. Седая прядь на темном смотрелась даже красиво. Как у героини из сериала про ведьм. Девчонки в городе за такое мелирование отдавали по три тысячи в салоне. «От нервов, – подумала Соня мстительно. – Довела. Вот пусть теперь любуется». И решила матери не показывать, пока сама не заметит.

Она взяла с буфета телефон, включила фронтальную камеру, повернулась так, чтобы луна падала на висок, и сфотографировалась. Для блога. «Мой новый лук, спасибо стрессу».

На снимке у нее были морщины.

Тонкие, мелкие, веером от наружных углов глаз. И две поглубже, от крыльев носа к уголкам рта. Соня провела по экрану пальцем, думая, что это пыль. Увеличила. Морщины остались. С экрана на нее глядела она сама, только лет на двадцать старше, с усталым ртом и чужой белой прядью.

Она стерла снимок и сделала новый.

На новом было то же самое.

«Галочка, – вспомнила Соня. – Дед Савелий обещал настроить. Улучшение портрета. Это глитч, это фильтр, телефон считает…»

Она подняла глаза на зеркало. В зеркале ей было четырнадцать. Гладкий лоб, круглые щеки, прыщик на подбородке. Все как всегда.

Соня очень тихо положила телефон экраном вниз, забралась под одеяло и до рассвета лежала, сжимая и разжимая ноющие пальцы. Под рубашкой, на голом теле, грел живот красный поясок.

Глава 5. Седьмой кордон

Седую прядь Вера увидела утром. Соня проспала, чего с ней в Долгом еще не случалось, и лежала на спине, закинув руку за голову. Коса за ночь растрепалась. Вера подошла подоткнуть одеяло и остановилась.

Она постояла над дочерью минуту или две. Потом осторожно, двумя пальцами, взяла ее за кисть. Суставы на пальцах, те, что ближе к ладони, были припухшие, а кожа над ними чуть блестела. Соня во сне поморщилась и потянула руку к себе.

– Не трогай… Болит.

– Давно болит?

– С вечера, – Соня разлепила глаза, увидела мать, вспомнила про вчерашнее и отвернулась к стене. – Отстань. Это от вязания.

– Сожми кулак.

– Мам.

– Сожми, я сказала.

Соня сжала. Не до конца: пальцы остановились на полпути, и она зашипела сквозь зубы.

– Не сжимается. Они как деревянные. Сейчас разойдутся, вчера тоже так было, а потом прошло.

Утренняя скованность. Симметричное поражение мелких суставов кисти. Вера сорок раз читала это в учебнике и сотни раз видела у своих пациенток, полных одышливых женщин за шестьдесят, которые вызывали скорую «на давление» и протягивали для манжеты скрюченные руки. У четырнадцатилетних девочек такого не бывает. То есть бывает, один случай на много тысяч, и называется это ювенильным артритом, и начинается он не за одну ночь.