Обсидиановый демон

Я вообще не люблю учиться. На занятиях нас постоянно учат письму и чтению, но мне хочется лишь играть с друзьями. Единственные занятия, которые я пропускаю – когда все тренируются, используя свои силы. Я лишняя на этом времяпровождении, а потому обычно просто гуляю по улице рядом с нашим зданием. Пару раз я, конечно, посещала их, но быстро поняла, что только мешаюсь под ногами, к тому же могу пострадать.

Бегу в свою комнату, – она у меня небольшая, но уютная, и вся оклеена постерами с героями из любимых мультфильмов. Розовые обои, розовая кровать, стены, стул и даже стол – розовый цвет – мой любимый. Мне нравится представлять, что когда-нибудь я вырасту и у меня появятся необычные силы, желательно похожие на магию фей из книжек. Беру в руки свою игрушечную волшебную палочку и распыляю из неё иллюзорную пыльцу, воображая, что я настоящая фея.

Мама помогает мне переодеться в платье, заплетает волосы в высокий хвост, повязывает на него розовый бант, а в дополнение на ногах сияют босоножки на застёжке. Не сложно догадаться, что цвет у них тоже розовый.

– Мам, смотри! Я облачко! – я кружусь вокруг своей оси, и моё воздушное платье порхает оборками и рюшами.

Мама улыбается:

– Наша принцесса самая прекрасная на свете. Сегодня твой день, и ты будешь сиять самой яркой звёздочкой.

Я хотела поблагодарить её, но тут раздался щелчок в замке двери, и показалась сначала связка огромных воздушных шаров, а затем ноги папы, спрятанные за этим парящим розовым безумием. Я тут же бросаюсь к нему:

– Папочка!

– Здравствуй, моя принцесса, я не опоздал? – он переводит виноватый взгляд с меня на маму и обратно. – Какая же ты красивая!

Я заливаюсь гордостью за своё платье и прямо пылаю, утопая в счастье! Это непременно самый лучший день в моей жизни!

Мама помогает отцу распределить шары по комнате, заканчивает приготовления и вот уже на пороге появляются гости. Я встречаю своих друзей, они дарят мне всякие несусветные подарки, которые покупали за них, конечно же, их родители. Но меня это нисколько не волнует, ведь сегодня мой день рождения! Я буду рада даже просто подаренной конфете!

Нас усаживают за стол, и мы, смеясь и без умолку рассказывая всякие небылицы лопаем торт, распивая по пять кружек чая. Мама иногда приходит нас сфотографировать на свои часы, которые носят все повсеместно, как только достигают совершеннолетнего возраста. Мы с девочками и мальчиками дурачимся, записываем смешные видео, корчим лица, в общем делаем всё, что делали бы наши сверстники.

Я вдруг вспоминаю, что забыла принести свою волшебную палочку и несусь в свою комнату, но по пути останавливаюсь у приоткрытой двери родительской комнаты. Мама с папой разговаривают на повышенных тонах, и мне снова становиться тревожно. Мама в пятый раз спрашивает отца:

– Где ты был?! – я слышу в её голосе злость.

– На работе! Ты же знаешь, у нас полный завал! Почему ты злишься? Разве я опоздал? Нет! Пришёл вовремя, принёс эти дурацкие шары, что ещё тебе нужно?!

Почему же папа так разговаривает с мамой? Разве она заслужила такое отношение к себе? Она всё утро готовилась, чтобы устроить мне праздник.

– Я следила за твоим трекером, и ты не был на работе!

Отец садится на край кровати, устало потирая виски. Я затаилась, боясь даже дышать.

– У нас на кухне с десяток чужих детей, ты правда хочешь выяснять отношения сейчас? Лучше бы ты так за своей дочерью следила, чем за мной, глядишь, у неё наконец-то и силы могли пробудиться!

Мне хочется плакать от колких слов своего отца, но я лишь крепче вжимаюсь в стену.

– «Своей»?! Это и твоя дочь тоже!

– Это – не может быть моей дочерью!

В комнате раздаются спешные шаги, мама места себе не находит:

– Не говори о ней так! Просто её глаза ещё спят, но она обязательно обретёт силы!

Отец устало вздыхает:

– Мы столько денег потратили на эти клиники и что? Нет в ней сил! Нет и не будет! Лучше бы она вообще не появлялась на этот свет! Всё ты виновата! Ты её такую родила!

Тут я уже не выдерживаю, и разрыдавшись в три ручья бегу в свою комнату. Забираюсь под одеяло и судорожно плачу, закрывая рот рукой, чтобы никто не услышал мои всхлипы. Почему же он так сказал? Почему? Неужели родиться такой как я – плохо? Почему моё существование должно вызывать вопросы даже у родителей? Они не любят меня? Просто из-за отсутствия способностей? Мне хочется сбежать, но в доме полно гостей, и я должна проводить их. К тому же нельзя, чтобы родители узнали, что я подслушала разговор.

Я кое-как вылезаю из-под одеяла, стираю с глаз слёзы, беру в руки волшебную палочку и возвращаюсь на кухню:

– Простите, что опоздала, мне показалось, что я потеряла свою палочку, – я случайно всхлипываю, выдавая своё расстройство.

– Ты из-за палочки так распереживалась? Йона, не бойся, у настоящей волшебницы сила есть даже без неё! – с улыбкой на лице говорит мне моя подружка Сая. Ей говорить легко, она стихиец. В подтверждение этого, Сая поднимается на стул, возносит руки к потолку и с него начинают сыпаться снежинки. Её стихия – вода.

Я улыбаюсь ей в ответ, искренне восхищаясь её силой и способностью скрасить любую грусть.

К вечеру мои друзья расходятся по домам. За каждым из них приходят родители, и уводят отдыхать. У меня же ещё были запланированы фейерверки, так что я остаюсь дожидаться, пока мама с папой переоденутся.

Сейчас они выглядят счастливо, словно и не было того разговора, но на душе у меня скребут кошки, ведь я услышала то, что не должна была.

Мы выходим на улицу, и в нос сразу бьют ароматы выпечки, доносящиеся из магазинчика рядом с нашим домом. Повсюду горят неоновые вывески, огни негаснущих фонарей, по дорогам с рёвом проносятся автомобили, на тротуарах снуют прохожие, готовые унести меня волной вслед за собой. Мама крепко держит одну мою руку, отец вторую, и я чувствую некую опору и уверенность, что с ними мне ничего не грозит. Мы идём в парк, откуда можно запустить фейерверк. Навстречу нам попадаются гуляющие парочки, семьи, компании девушек и парней и просто одиночек. Стоит мне заглянуть в их глаза, и я вижу удивление при виде меня. Их глаза такие необычные и разнообразные; красные, жёлтые, ореховые, янтарные, зелёные, голубые, серые, – и все они имеют свою силу.

Янтарные отражают принадлежность к оборотням, ореховые – стихии, красные – менталисты, жёлтые – исцеление, зелёные позволяют «общаться» с природой, пользуясь силой земли, голубые – техники, среди которых есть специалисты даже по ракетостроению, серые – металлокинетики. Есть и ещё несколько других цветов, но мама говорит, что мне пока рано знать, что именно они означают. Я как-то спросила у своих друзей, но они поделились только информацией о семье Дорейн, хотя в ней я не нуждалась. Все знают, что их семья одна из самых могущественных в стране и даже в мире. У их золотых глаз нет зрачков. Говорят, их глаза похожи на солнце. На планете Обсидиан, – это единственное солнце, которое можно увидеть, но я сомневаюсь, что когда-нибудь встречусь хоть с одним членом из семьи Дорейн. Есть ещё одни глаза – белые, и принадлежат они девушке-оракулу, изображение которой я вижу везде, куда бы не пошла.

Она похожа на ангела; у девушки белоснежные волосы, белые глаза под покровом таких же белых ресниц, даже брови её бесцветные. На вид ей лет пятнадцать, но живёт она уже несколько сотен лет. Горят, она появилась в момент, когда солнце исчезло с нашего горизонта. Люди верят, что она сама является этим солнцем, сошедшим до нас, и имя ей – Элия.

Тем временем, пока я предавалась раздумьям, мы уже зашли в глубь парка. Отец скинул рюкзак и начал свои приготовления. Мама продолжала держать меня за руку:

– Как только запустим фейерверки, не хочешь ещё прогуляться?

Я понимала, что возможности провести время целой семьёй может и не появится в ближайшем будущем, а потому согласилась:

– Конечно! – я старалась, чтобы голос у меня звучал весело, но мне всё ещё было неприятно от услышанных слов обо мне.

Отец закончил устанавливать какую-то странную коробку, зажёг фитиль и отошёл в сторону, поближе к нам. Я с замираем сердца приготовилась ждать, когда в небе прогремят красивые сполохи. Первый залп поднялся вихрем в небо и прогремел, рассыпавшись на миллионы цветных искр, а затем последовал второй. Я упустила момент, когда мама убрала свою руку. Я наслаждалась зрелищем, и не заметила, как они с отцом о чем-то шепчутся, пока перед моими глазами разворачивалось чудесное представление, и я была всецело поглощена им.

А потом…

Среди красочных залпов блеснуло лезвие. Мать накинулась на меня и повалила на землю. В руке у неё был острый нож, которым совсем недавно она резала торт. Я перепугалась:

– Мама! – закричала я, не понимая, зачем она наставила на меня лезвие.

В глазах матери стояла пелена слёз, она вдруг судорожно начала трястись и приговаривать:

– Потерпи, милая, я избавлю тебя от этих проклятых глаз раз и навсегда, просто потерпи.

Я не желала ни терпеть, ни избавляться от своих глаз. Я начала кричать и вырываться, но она держала меня крепко. Бросив взгляд на отца, заметила, что тот прикрывает ладонью рот и озирается по сторонам, а фейерверки всё сверкали и сверкали…

– Помоги мне! Что ты встал столбом! – заорала на него мать.

Отец засуетился, но всё же подошёл, вцепившись в мои руки.

– Потерпи, малышка, мы тебя вылечим, – нервно заговорил отец.

Его руки до боли сжимали меня, пригвоздив к грязной земле. Мать давила на моё тело, а я продолжала хрипло визжать и вырываться, пока не получила удар по лицу. От звонкой пощёчины всё вдруг закружилось, перед глазами засверкали искры, вперемешку с огнями цветных залпов.

ФИУ. БАМ. ФИУ. БАМ.

А затем начался ад.

От ножа, вонзившегося в мой левый глаз, я практически сразу потеряла сознание, не сумев справиться с болевым шоком. Прежде, чем закрыть второй глаз, сквозь слёзы я увидела, как мать поворачивает голову и начинает кричать.

Когда я очнулась, вокруг меня толпились люди. Левый глаз болел так дико, что я не могла ничего сообразить. Я кое-как поднялась на ноги и увидела, что сталось с моими родителями. Их тела были разрублены на такие мелкие куски, что невозможно было вообразить монстра, способного на столь зверское убийство.

Сначала я обмочилась от страха, а после оставила весь праздничный торт на траве, опустошив свой желудок. Грязная, израненная, без левого глаза, я так и стояла, смотря на останки своих родителей, пока не приехали каратели, а вместе с ними и медики.

Глава 3. Торг.

Йона.

– Таким образом, мои родители решили сыграть в игру: «выколи глазки своему малышу». – я усмехаюсь.

Не заметно, чтобы пиджак оценил мою рифму, но я собой точно горжусь. Ну а что мне ещё остаётся? Дерел морщится, его брови хмурятся, он долго и упорно рассматривает досье, почёсывая голову, а потом выдаёт:

– И это всё?

Я чуть не заорала во всю глотку, едва сумела сдержать порыв:

– Я так и сказала! – возмущаюсь своим охрипшим голосом. – попить не найдётся?

Пиджак смотрит на меня презрительным взглядом, полным подозрения. Особое внимание он уделяет шраму, оставшемуся на месте моего левого глаза:

– Почему ты не сделала операцию? Можно было восстановить свой прежний глаз. Судя по отчёту из банка… – он копошится в бумагах. – Дорейн платит тебе много даже по меркам гончих.

Мне не нравится, что они сунули нос в мою банковскую выписку. Какая им вообще разница, сколько я получаю за свою работу? Всем известно, что иметь в своём услужении гончую стоит немалых денег. Я пытаюсь придумать ответ, который бы пришёлся по душе пиджаку и тем, кто за ним стоит:

– Гончей я стала лишь год назад. До этого мне негде было заработать такую большую сумму. К тому же, вся зарплата уходит на страховку, и не мне вам объяснять, что из-за верзил, побивших меня, круглая сумма снова уйдёт на лечение. Когда же мне заниматься своим глазом? – в моих словах звучит почти что правда. Я не собираюсь раскрывать им все свои карты.

Пиджак снова морщит свой лоб:

– Допустим. Тогда возникает другой вопрос, – он немного молчит, выдерживая паузу, словно обдумывает, как лучше сформулировать предложение. – После похорон тебя вдруг удочеряет некий мужчина, которого ты зовёшь своим сенсеем. – Тут я напрягаюсь, потому что про сенсея я им ничего не говорила. – Но вот в чём загвоздка: ни имени, ни фамилии, ни адреса у него нет. Отсюда возникает множество вопросов: где вы жили? кто он такой? почему взял тебя под опеку?

Хотелось бы мне самой знать, но к большому сожалению, мне до сих пор ведом ответ только на его первый вопрос:

– Мы жили на севере Кан-Арексиса, недалеко от академии. – на самом деле жила я там одна, сенсей лишь появлялся иногда, изводил меня донельзя тренировками и уходил в закат, оставляя наедине с ранами и побитым телом.

Пиджак вновь хмурится:

– Хочешь сказать, – тебе неизвестно кто он такой? – по глазам вижу, что он не верит ни одному моему слову. Интересно, на сколько далеко простирается его терпение?

Я молчу, а затем решаю устроить торг:

– Дайте мне воду, а я отвечу.

Вообще-то я уже просила попить, но почему-то моя просьба осталась заигнорена. Им, конечно, плевать на моё состояние, но ворочать сухим языком не слишком приятно.

– А потом ты запросишь еду? Затем комфортный стул, а после и кровать для сладкого сна? – язвит пиджак.

Я расплываюсь в кривой улыбке:

– Было бы неплохо.

Надо видеть, как перекосило рожу Дерела. Зачем предлагает, если знает, что от такого сложно отказаться в моей-то шкуре?

– Будет тебе вода, но на большее не рассчитывай. – он подаёт сигнал, и спустя пару минут в помещение заходит та самая щуплая дама и приносит стакан воды.

Я просто вне себя с такой щедрости! Интересно, им пришлось с силой её отбирать? Не могу промолчать:

– Сколько вам пришлось заплатить за этот стакан? Пятьсот сару? Тысячу? Или вы с боем отвоевали у местных?

В следующее мгновение я понимаю, что лучше бы я молчала. Дамочка демонстративно переворачивает стакан, и вода расплёскивается на пол. Я удручённо вздыхаю. Пиджак видимо расщедрился на жалость ко мне:

– Принеси ей бутылку.

– Без газа, – встреваю я, надеясь, что мне не принесут отраву.

Щуплая дама закатывает глаза и уходит, с грохотом закрыв дверь. И в самом деле, худшего дня в её жизни не случалось. Я же решаюсь на ещё одну небольшую наглость:

– Можете сковать руки спереди? – я ёрзаю, показывая, что с закованными за спиной руками мало что могу сделать.

Дерел щурится, оценивая риски. Неужели он думает, что я смогу сбежать отсюда? Без своей MALINA, с пристёгнутыми к полу цепями ногами, да ещё и чудом должна умудриться взломать биометрический замок? К тому же, за дверью стоят верзилы, которые при первой же возможности снова огреют меня по башке, и боюсь, в этот раз потерей сознания всё не обойдётся. Пиджак снова подаёт знак и внутрь заходит верзила. Видимо дамочка бежит в этот момент кабанчиком за водой.

– Принеси вместе с водой трубочку.

О, я готова расплакаться! С какой нежностью он это сказал! Сколько заботы! А если я ему что побольше про свою жизнь расскажу, то и вовсе расцелует в щёки и отпустит? Шутки шутками, но расслабляться рано. Где-то у них в заложниках Кайден, и пока он носит на себе метку, моя шкура в большой опасности. К моей радости, наконец приносят воду и трубочку. Пиджак открывает бутылку, вставляет трубочку и пододвигает ко мне:

– Пей и будь добра ответить на вопросы, госпожа Йона.

Дважды мне предлагать не нужно. Я тут же наклоняю голову и принимаюсь жадно втягивать воду. На моё счастье, она без газов и даже слегка прохладная. Оставляю половину, не зная, доведётся ли мне ещё выклянчить одну бутылку, а затем обращаюсь к Дерелу:

– Что вы хотите знать?

Пиджак складывает руки в замок, опираясь на стол:

– Для начала ответь, ты знаешь, почему родители пытались… выколоть твои глаза?

На этот вопрос у меня есть ответ, пусть я и не совсем в нём уверена:

– Да, – делаю паузу. – Они верили, что если провести операцию и восстановить глаза заново, то можно пробудить силу. Позже, я нашла документы, когда разбирала вещи из дома. Они всё подготовили заранее, и даже подписали, дав своё согласие. Не знаю, с кем был заключён договор – вторая сторона не упоминалась в документе, вероятно, операция проводилась бы нелегально, чтобы не задавали лишних вопросов.

Пиджак задумчиво потирает лоб:

– Уж проще было убить.

Я немного опешила с такого заявления, но не могу не согласиться. Возможно, если бы они так и сделали, то жизнь моя не расцвела бы алыми красками крови и страданий. Мои родители не знали, или предпочитали не принимать правду о том, что глаза невозможно изменить, и сила не появится, сколько не проводи операций. Было много умников, которые пытались комбинировать глаза, делая пересадки, наивно полагая, что смогут создать машину для убийств. Только вот ничего не получалось и жертвы были напрасны. Сила глаз у всех людей происходит с их рождения, и остаётся неизменной до самого конца, пока не сыграют в ящик.

– И тем не менее, я здесь. – я невесело улыбаюсь.

– Поговорим о твоём сенсее. Откуда он взялся?

Прослушав мою историю, он снова ничего не узнает, но раз его волнуют любые крохи, так и быть.

Глава 4. Сенсей.

Йона, 5 лет.

Сирены не смолкали целую вечность, ну или мне так казалось. Группа врачей принялась осматривать меня, тяжело вздыхая. Не знаю, каково им было смотреть на мою рану, думаю, привычно, они ведь часто сталкиваются с подобным. Зато сама я хотела провалиться сквозь землю. В сторону тел родителей старалась не поворачивать голову. На моё счастье, меня довольно скоро напоили какой-то дрянью, погрузили в сон, и видимо увезли к больницу, потому что очнулась я среди пикающей аппаратуры, белых стен, пристёгнутая руками к койке.

Первое, что я испытала – страх. Дикий и первобытный страх. Воспоминания о том вечере хлынули волной в мой неокрепший разум. Я начала извиваться и кричать, пытаясь вырваться. На мои крики тут же сбежались врачи и медсёстры. Одна из женщин, грузная на вид, сделала мне укол, и я обмякла, как моя тряпичная кукла.

К койке подошёл незнакомый дядька, держа перед собой планшет:

– Мы дали тебе успокоительное. Скажи, как ты себя чувствуешь? Глаз не болит?

Только после его вопроса я осознала, что действительно не ощущаю никакой боли. Дотронуться до лица я не могла, но даже так чувствовала гору бинтов, повязок, каких-то тампонов, прикрывающих то безобразие, которое, вероятно, там осталось. Я неоднократно сталкивалась с врачами, так что угрозы в них не видела:

– Нет, мне не больно, – отвечаю я, и голос мой звучит до того тихо, что я начинаю сомневаться, что им удалось расслышать. Судя по тому, как ловко мужчина вбивает что-то в планшет, – меня он всё же услышал.

Медсёстры суетливо ставят свои капельницы, потому что пока я дёргалась, то сдёрнула иглу.

– С тобой хотят побеседовать каратели, скажи, ты готова дать показания? – обращается ко мне мужчина-врач. – Если плохо себя чувствуешь, то я скажу им приходить позже.

Я смотрю на его бейдж:

– Доктор Ларс Реверсон…

Мужчина резко спохватывается, хватаясь одной рукой за шапочку:

– Ох, прости, я совсем забыл представиться! – он суетливо поправляет свой бейдж и улыбается мне одними глазами. Половина его лица скрыта под медицинской маской. – Я Ларс Реверсон, твой лечащий врач, а это Майя, – он указывает на грузную медсестру, затем кивает в сторону второй девушки, на вид она только-только закончила академию. – А это Наоми. Они будут ухаживать за тобой, пока ты не поправишься.

Я стараюсь улыбнуться им, но у меня не выходит из-за действия лекарств:

– Я готова дать показания.

Мне скрывать нечего, и пусть я совсем не хочу возвращаться воспоминаниями в тот вечер, но они ведь всё равно не отстанут, я знаю, – видела в сети множество фильмов, где каратели допрашивают подозреваемых или свидетелей. Лучше уж закончить с этим как можно быстрей.

Доктор хмурится, видимо сомневается в моём состоянии:

– Ты уверена? Йона, для своего возраста ты пережила большое потрясение.

Я мотаю головой:

– Пусть заходят, я скажу им всё, что знаю.

Доктор кивает мне и вместе с медсёстрами покидает палату. Вместо них появляются два карателя: один мужчина средних лет с лысой головой, а второй парнишка лет двадцати. На поясе у него закреплено оружие, и даже в своём возрасте я знаю, что это MALINA, – чудо-пушка, способная изменять свою форму, переводя режимы. Значит передо мной каратель и его гончий. Лысый ставит рядом с койкой стул и садится, рассматривая меня с любопытством. Его интерес вызывает не рана вместо левого глаза, а чёрная радужка в правом. Он что-то нажимает в своём планшете:

– Меня зовут Морен Стенсом, я капитан отряда карателей, подразделение 25D – отдел по борьбе с преступностью Кан-Арексиса. – он произносит это с такой гордостью, что никто бы не стал сомневаться в важности всех этих умных слов. – А это мой гончий – Арчи.

Странное имя, но я подозреваю, что он использует псевдоним. Гончие часто выбирают себе что-то отличное от своих имён, но мне вообще плевать, кто он и как его зовут по-настоящему:

– Меня зовут Йона Мария Велакис, мне пять лет, проживаю по адресу: Лисовская, двадцать семь. – не знаю, зачем я всё это проговариваю. Ощущение, будто я нахожусь под гипнозом.

Лысый улыбается:

– Видимо, ты и правда хорошо себя чувствуешь. Не против, если мы зададим несколько вопросов?

Я мотаю головой:

– Не против.

– Хорошо-хорошо. В таком случае, госпожа Йона, скажи пожалуйста, ты помнишь, что произошло в парке?

Мысли у меня начинают расплываться, вероятно лекарство действует слишком быстро:

– Мы пошли взрывать фейерверки, у меня был день рождения. Мама… она напала на меня, – я судорожно хватаю ртом воздух, будто подавилась. – Она хотела избавить меня от глаз, а потом что-то произошло, она закричала, но я не помню… я потеряла сознание.

Лысый бросает взгляд на своего гончего, тот согласно ему кивает. Мне совсем не ясно, что он имеет ввиду, но я и не лезу.

– Почему твоя мама напала на тебя? – снова обращается ко мне капитан.

– Я не знаю, – мне кажется, что я вот-вот заплачу, но слёз почему-то нет.

Капитан Морен кивает в сторону моего здорового глаза, и я вижу, что ему неловко:

– Ты родилась без каких-либо сверхсил. Знаешь ли ты, что твой случай единственный на весь мир? На Обсидиане нет ни одного человека, кто после утраты солнца и восхождения куба рождался бы без сил.

Глупый вопрос. Я узнала об этом, как только начала здраво мыслить:

– Да, знаю.

– Твой случай исключителен. У меня есть документы об исследованиях, которые проводились в частных клиниках. Родители заставили тебя?

В его взгляде нет ни капли тревоги за меня или жалости.

– Мама с папой хотели мне помочь, – тихо отвечаю я. Не хочу, чтобы их считали убийцами. – они не причинили бы мне вреда.

Капитан Морен морщится, Арчи что-то невнятно фыркает, какое-то ругательство, но я не расслышала.

– Родители не поступают так со своими детьми, если хотят помочь им. Ты уверена, что твоя мама напала на тебя? Может, это был кто-то другой? Тот, кто жестоко убил твоих папу и маму?

Он даёт мне ещё одну возможность оправдать моих родителей? Им же проще искать одного убийцу, а не копаться в нападении на меня, и отдельно на маму с папой. Я решаю угодить им:

– Не помню, я могла перепутать. На улице было очень темно, а я слишком быстро потеряла сознание.

Мой ответ пришёлся ему по душе. Мне же лучше, если от меня отстанут побыстрей. Лысый снова тыкает в свой планшет, а потом вдруг хмурится:

– У меня плохие новости для тебя, госпожа Йона. – он выдерживает паузу, вскинув на меня вопросительный взгляд. Я киваю, давая согласие озвучить что бы это ни было. – Мы оповестили всех родственников о случившемся, но, к сожалению, все они отказались забрать тебя под опеку. Мне неприятно об этом говорить, но скорей всего тебя заберут в приют.

Последнее его слово для меня звучит как приговор. Почему никто не захотел взять меня к себе? Тётушка и дяди отказались от меня?

– Почему? – вопрос срывается сам по себе.

Капитан вновь переглядывается с Арчи, словно гончий может дать ответ за него. Тот лишь пожимает плечами. После раздумий, лысый решает выдать мне правду такой, как она есть:

– Твои глаза. Не подумай, я не хочу тебя оскорбить, ты не виновата, что родилась такой, но боюсь, без способностей тебя никуда не примут. – Он имеет ввиду работу? Но разве есть разница, какие у человека глаза? Когда вырасту, я смогу работать так же, как и другие.

– Почему? – снова спрашиваю я.

Капитал Морен что-то пыхтит себе под нос. У него, кстати, серые радужки, а в зрачках видны переливы сплавов. Металлокинетики зачастую находят работу среди карателей, так говорил мне папа.