Цена измены

– Привет, – глухо произнес он и протянул её прозрачную упаковку с орхидеей.

– О-о, Никита… спасибо… – Она взяла цветок, на миг залюбовалась им, как ребенок, потом снова подняла на него глаза. И столько нежности в ее взгляде было, что он не выдержал, отвернулся.

Инна его мрачность оценила по-своему. Решила, очевидно, что он все еще злится на ее слова.

– Никита, – голос ее звучал виновато и ласково. – Давай забудем вчерашний день?

О, он бы многое отдал, чтобы и правда его забыть.

– Я знаю, тебе было очень тяжело в последнее время. И на работе из тебя жилы тянули, и дома – никакого просвета. Ты как белка в колесе. А я думала только о себе. А еще… только не смейся… приревновала тебя как дура. И мама вчера приходила, накрутила меня, конечно. И тут ты приходишь с банкета… и от тебя так сильно пахнет женскими духами. Я понимаю, что ты там общаешься с разными людьми, мужчинами, женщинами… Но вот почувствовала этот запах и всё. И ничего не могла с собой поделать. А потом ты ушел, и я вдруг осознала: что мы делаем? Что я делаю? Ведь это же мы. Мы же любим друг друга, это самое главное. Ты же любишь меня, Никита?

– Люблю. – Горло перехватило, и голос сдал. Тогда он повторил тверже и громче: – Люблю.

– И я тебя люблю, так сильно люблю, что самой страшно… Прости меня. Я так не думаю на самом деле. Всё, что я сказала вчера, это… неправда.

Она глубоко вдохнула.

– Господи, я…

Но договорить не успела. Из детской показался Митька. Увидев Дементьева, подбежал, обхватил руками. Никита взъерошил его волосы, потом присел на корточки, притянул к себе, обнял, наверное, слишком крепко – тот тут же вырвался.

– Пап, ты чего? Пошли лего собирать?

– Митенька, – Инна приобняла его за плечи. – Побудь еще с Машей. Папа потом к вам зайдет. Он устал и… нам надо поговорить.

– У-у-у, – недовольно протянул Митька, но спорить не стал, поплелся назад.

Инна снова обратилась Дементьеву, потянула его за рукав.

– Ну что? Ты на меня сердишься?

Она заглядывала в глаза, словно пыталась разгадать, что у него на уме. А он прятал взгляд.

– Нет. Конечно, нет, – выдавил он.

– А почему такой хмурый? Почему… Никит, а где ты ночевал?

– В гостинице.

– Так я и думала. Ты иди помой руки, а потом – на кухню, у меня для тебя сюрприз, – сказала она с затаенной улыбкой.

В ванной Дементьев уставился на свое отражение в зеркале. Воспаленные веки. Под глазами тени. У Инны – так же, хоть она и подкрасилась слегка. Видимо, тоже всю ночь не спала. Думала про них, про него, винила себя, в то время как он…

Он зажмурился – видеть себя не мог.

Инна ждала его на кухне. Стол накрыла, откуда-то достала свечи. И уже разлила в бокалы вино.

– Садись, что стоишь? – с улыбкой сказала она.

А у него ноги словно к полу приросли.

– Инн, я должен тебе что-то сказать. Я… вчера был с другой… женщиной.

Инна еще по инерции улыбалась какое-то время, и было страшно наблюдать, как она постепенно осознает его слова, как меняется ее лицо, словно превращаясь в мертвый камень.

Инна встала из-за стола, подошла к окну. Бесконечно долго молчала. И Дементьев не мог себя заставить подойти к ней. Даже не потому, что боялся или стыдился, хотя и это тоже. Но тут он чувствовал – Инна в одно мгновение стала чужой. И недостижимо далекой. Будто между ними разверзлась пропасть.

Инна не устраивала ему сцен и истерик, ни в чем не обвиняла, лишь спросила, кто она. А потом потребовала уйти.

***

С того проклятого вечера прошёл почти месяц. Почти месяц они живут порознь. Хотя какой там живут?

Дементьев, скорее, существовал по привычке, на автомате. Спал, ел, работал. И так по кругу, день за днем.

Диану по его просьбе главный перевел в другой отдел. Хоть Дементьев и понимал, что виноват лишь он, но не мог находиться с ней в одном кабинете. Смотрел на неё – а видел закаменевшее лицо жены. Он был готов сам уволиться, но увяз в незаконченных делах по горло.

Диана возмущалась, потом плакала, просила, обещала.

– Я не могу тебя видеть, извини, – процедил он.

Им все равно, конечно, приходилось временами пересекаться по работе, но хоть не каждый день.

***

Первые дни, когда он только ушёл, и то было легче. Тогда его терзали вина и стыд перед Инной, перед Митькой, даже перед чертовой Аллой Арнольдовной.

На мнение тёщи ему, конечно, по большому счету плевать, но ведь получилось так, что она оказалась права, когда говорила, что Инна ещё горько раскается, что «связалась со своим вахлаком».

И вообще, всё получалось как будто зря… Все эти годы Дементьев из кожи вон лез, чтобы доказать, наверное, даже больше самому себе, что достоин, что эта старая карга ошибается, и что его Инна никогда не пожалеет о своем выборе.

Уже не его…

Поначалу он ещё на что-то надеялся. Первые полмесяца каждый день приходил после работы, а в выходные – заявлялся то к обеду, а то и с утра. Говорил, что к детям – уж этого Инна не могла ему запретить. Но любую его попытку хотя бы поговорить с ней, объясниться, покаяться, пресекала сразу: «Не хочу ничего знать. Не унижай меня хотя бы этими подробностями».

В девять вечера, после того как Митька засыпал, произносила сухо и холодно: «Тебе пора».

Но потом они всё же поговорили. После двух недель этих мытарств. Накануне у него с тёщей случился грандиозный скандал. Дементьев только привёз Митьку со школы, даже разуться не успел, как нагрянула Алла Арнольдовна.

Увидев Никиту, несколько секунд тёща страшно вращала глазами, а потом зашлась клёкотом:

– Как посмел ты, кобелина поганая, заявиться после всего в дом, где дети? Грязь свою сюда притащить? Заразу? Неблагодарная ты скотина! Да я сделаю так, что ты детей вообще больше не увидишь! Все связи подниму! Засажу тебя…

Инна тогда поскорее увела Митьку в детскую, надела ему наушники. Но что-то он все равно успел услышать. И на другой день, когда Дементьев заехал за ним в школу, спрашивал встревоженно:

– Пап, а почему бабушка так про тебя говорила? Ты чем-то заразился? Ты болеешь?

– Нет. Ничем я не болею, не переживай.

– А почему тогда она так сказала?

– Потому что… Да просто твоя бабушка была не в духе.

С минуту Митька озадаченно молчал.

– Пап, а почему ты дома не ночуешь? Только не говори опять, что так надо. Вы с мамой поссорились?

Снова повисла пауза.

– Я обидел маму. Очень сильно, – мрачно ответил Никита.

– Так ты извинись! И вы помиритесь.

Дементьев не нашелся, что ответить. Молча смотрел на дорогу, стиснув челюсти.

– Пааап, ну, пожалуйста! – канючил Митька. – Ну, вернись домой!

Тем же вечером, после очередного «тебе пора», он преградил собой кухонный проем, не давая ей пройти, и твердо сказал:

– Инн, я никуда не уйду, пока мы не поговорим.

Она могла сколько угодно держать лицо и делать вид, что ей все равно, но в тот момент её глаза резанули Дементьева такой болью, что горло свело спазмом и голос дрогнул.

– Я знаю, Инн, я очень перед тобой виноват. Страшно виноват. Это была ошибка. Я очень сожалею… – нужные слова никак не шли на ум. Одни только банальные фразы, которые не могли выразить и малой доли того, что было на душе. Эти слова даже ему казались ничтожными. Впрочем, Дементьев никогда не умел красиво говорить. – Дай мне доказать, дай всё исправить… хотя бы ради детей… Клянусь, что этого никогда больше не повторится. Я люблю тебя. Я без тебя… я не могу без тебя. Инн, я же вижу, тебе тоже плохо… Что угодно сделаю для тебя… для нас…

Инна прервала его.

– Перестань, пожалуйста. Нет больше никаких нас. Я не смогу быть с тобой. Никогда. Это не обида и не злость во мне говорят. Я просто больше тебе не верю.

– Но тебе ведь самой плохо…

– Ну, конечно, мне плохо, – она горько усмехнулась. – У меня ведь вся жизнь рухнула. И ты ошибаешься, если думаешь, что можешь что-то наладить. Нет, Никита, это конец, пойми ты уже. Не все ошибки можно исправить. И когда ты тут, мне еще хуже, как ты не поймешь! Я как будто снова и снова переживаю это… Вижу тебя, а вот здесь, – она прижала ладонь к груди, – будто нож проворачивается… раз за разом. Я задыхаюсь от боли, когда ты рядом.

Инна судорожно вздохнула, словно сейчас заплачет, но моментально взяла себя в руки. Потом посмотрела на него.

– Не приходи сюда. Пожалуйста. Хотя бы какое-то время не приходи. Не мучай меня.

Только тогда он понял, что это конец, безоговорочный, бесповоротный. Осознал, что Инна отсекла его от себя навсегда, и всё, ради чего он жил, рассыпалось.

В тот вечер Дементьев уходил и чувствовал себя как человек, которому сообщили, что он смертельно неизлечимо болен. И в запасе у него – всего ничего.

16

Настоящее время

Время ползло мучительно медленно. Каждая минута растягивалась до бесконечности. Ждать было невыносимо. Душа рвалась прочь. Хотелось самой бежать в темноту улиц, искать, звать. Казалось, сердце подскажет, где Митя. Но координатор сказал: кто-то должен все время находиться дома. Дома…

Этот дом, еще недавно уютный и родной, теперь вдруг стал казаться тесной клеткой, душной тюрьмой. И совсем тяжело было находиться рядом с ним, с Никитой. Даже не глядя на него, Инна чувствовала, что он делает, куда смотрит. Его близость и сейчас заставляла сердце болезненно сжиматься и кровоточить. И в то же время Инна понимала: не будь сейчас его рядом – одной было бы гораздо страшнее. Только пусть он не смотрит на нее вот так, не касается её…

Молчаливое тягостное ожидание вдруг прервал телефон. Звонили Никите. Инна повернулась к нему в надежде: вдруг какие-то новости от поисковиков. И тут же отшатнулась, поняв по выражению его лица – звонит она. Диана.

У Никиты всегда лицо было как открытая книга. И сейчас он, схватившись за телефон с нетерпеливой надеждой, сразу переменился. Нахмурился и смутился одновременно. Бросил на неё сконфуженный взгляд и вышел с телефоном в гостиную.

И снова резануло по живому. Предатель… Уж хотя бы здесь, сейчас, в такую минуту мог бы не общаться со своей любовницей. Неужели он не понимает, как унижает этим… Инна сглотнула ком и на пару секунд крепко зажмурилась, не давая слезам проступить.

Из гостиной донесся его раздраженный голос:

– Что ты хотела? … А ты откуда знаешь про Митю? … Инна сказала? … Звонила тебе сама? … Нет, не нашелся… Послушай, я не хочу быть грубым, но я же тебя просил: не звони… Нет, ничего не надо… Да чем ты можешь помочь? … Всё.

Никита вернулся на кухню, посмотрел на Инну в смятении, прикусил нижнюю губу. Очевидно, хотел спросить и не решался заговорить с ней про эту женщину.

– Да, я ей звонила, – отчеканила Инна, опережая его вопрос. – Как и Климову. Потому что не могла найти.

– Ясно. А откуда у тебя ее номер?

В другой раз, в их прошлой жизни, Инна бы со стыда сгорела, но сейчас было плевать.

– Твоя Диана тебе звонила. Это была суббота. Где-то месяца два назад. Ты тогда пошёл с детьми гулять, а телефон оставил дома. Я ответила. Хотела сказать, чтобы перезвонила позже. А она сразу сбросила. Минут через тридцать перезвонила снова и снова молча сбросила. И да, после этого я сохранила ее номер. Всё прояснили?

– Она не моя. Инн, у меня с ней правда больше ничего…

– Прекрати. Я ничего не хочу знать. Избавь меня от всего этого… – Инна, судорожно выдохнув, простонала: – Господи, когда уже этот координатор придет. Может, сами ему позвоним? Ну невозможно так… вдруг пока мы тут ждем, наш мальчик…

– Не накручивай себя раньше времени. Сейчас я его наберу.

Но тут загудел сотовый Инны, а на экране высветилось Мама. Инна обреченно ответила на вызов. Мать тут же заголосила в трубку:

– Ну что? Митя вернулся домой? Почему не звонишь? Сказала же, что позвонишь! Держишь мать в неведении! Смерти моей хочешь?

– Митя… – произнесла Инна, и горло перехватило спазмом.

– Что Митя?! – кричала на том конце Алла Арнольдовна. – Что Митя?!

– Его еще нет, – с трудом выдавила Инна и прижала ладонь ко рту, чтобы снова не разреветься.

– Как нет?! Как это нет? Где он? Ты там что, совсем с ума сошла?! Полицию срочно вызывай. Дура! Какая же ты дура! Это же всё твой вахлак! Он украл ребенка, а ты…

Инну мелко затрясло. Внезапно обессилев, она позволила Никите забрать у нее телефон и сбросить вызов. Позволила даже отвести ее в комнату, усадить на диван, укутать пледом.

– Тебя всю знобит. Давай я тебе горячего чаю налью?

Инна качнула головой.

– Позвони координатору, – попросила она.

Но звонить не пришлось, Роман пришел сам.

– Ну что? Есть что-нибудь? – в унисон спросили они.

– Пока ничего, но отчаиваться не надо. Мы лишь опросили соседей, одноклассников, обошли близлежащие дворы. Плохо, конечно, что уже темно. Но сейчас наши вместе с полицией обходят все подъезды окрестных домой. Проверяют подвалы, чердаки, люки. А мы с кем-нибудь из вас давайте наведаемся к вашим родственникам.

– Мити у мамы нет, она только что звонила, – вымолвила Инна.

Но координатор настоял, что надо проверить все и каждого, а спорить с ним сил не было.

Вместе с Романом к Алле Арнольдовне поехал Никита. Не было их чуть больше часа, и за это время Инна едва с ума не сошла. Металась по комнате, не находя себе места.

Всю жизнь далекая от религии, тут она бормотала шепотом, сумбурно, неистово: «Господи, если ты есть, верни Митеньку. Умоляю, Господи. Пусть только он найдется! Пусть только он будет жив…».

Вернулись от матери они ни с чем. И почти сразу ушли. Никита вместе с поисковиками отправился обходить дворы и улицы. А для неё время как будто остановилось…

Паника сменилась тяжелым оцепенением. Правда, потом, среди ночи, проснулась Маша, вся в слезах. И через не могу приходилось как-то справляться с собой, кормить её, качать, успокаивать, загоняя вопль ужаса в самую глубь души.

А утром пришёл Никита. Инна, подскочив с дивана, кинулась к нему, но увидела его лицо и остановилась в страхе.

– Нет, только не говори, что… Пожалуйста, нет…

Никита смотрел на нее со смесью острой жалости, вины и горечи. И этот его взгляд убивал. В сердце будто разом впилось тысячи ледяных игл. Только не это! Только не самое худшее!

– Что с ним?! – выкрикнула Инна.

– Мы не нашли его. Инн, я только что из полиции. Мы посмотрели записи с камер. В общем, опер говорит, что Митю, скорее всего, забрали. Просто он свернул за поворот и всё. Исчез.

– Как забрали? Что значит – забрали? Что значит – исчез? Кто его мог забрать? Зачем? – захлебываясь рыданиями, кричала она.

Но Никита молчал.

_______________________

СПОЙЛЕР!

Для вашего успокоения, дорогие читатели, еще раз напомню - ребенок жив и в целом здоров. И чуть позже найдется.

17

В доме стоял терпкий запах успокоительных капель. От них плыла голова, а тело казалось ватным. Инна сидела на диване в оцепенении и неотрывно смотрела перед собой в одну точку.

А всего час назад она опять билась в истерике. Потому что после слов «Митю забрали» в голове всплывали картины одна другой страшнее. Обрывки жутких происшествий из новостей, которые она всегда старалась не слушать и не читать. Однако что-то как-то да отложилось в памяти, и теперь страх в воспаленном мозгу рисовал сплошные ужасы.

Внутренности выкручивало от мысли, что её мальчика мог кто-то обидеть. Она металась, кричала, сгибалась пополам, задыхаясь. Никита ловил её, прижимал к себе, что-то говорил, но все его слова тонули в горестном крике.

Кажется, Инна обвиняла его. Колотила в грудь, хлестала куда придется, пыталась вырваться, но он не выпускал, пока она, истощив все силы, не обмякла. Потом опять заставил выпить это чертово успокоительное. И теперь она сама себе напоминала полудохлую рыбу.

Правда, внутри все равно жгло и кровоточило.

«Маленький мой, где же ты? Прости, что не защитила… – шептала про себя. – Что не уберегла».

И как назло, вспоминалось всё самое плохое. То, о чем и прежде думать было стыдно. А сейчас – вообще хоть в петлю лезь от ненависти к самой себе, от чувства вины.

Буквально на днях он нарисовал картинку «Моя семья». Обычный детский рисунок: домик, полянка, солнце, мама, папа и ребенок.

«А где Маша?», – спросила тогда Инна. Митя юлил, придумывал отговорки, но пририсовать сестру отказался наотрез. Дошло до слез, криков и стояния в углу.

Господи, зачем она к нему так прицепилась с этим рисунком? Как могла она свою горечь выплеснуть на него?

И тут же вспомнилось, как он выспрашивал у нее жалобно, кого она больше любит: его или Машу. И почему-то так расстраивался на ее ровное: «Одинаково». Ну, что ей стоило хоть раз его утешить? Сказать, что, конечно же, он ей безумно дорог? Что бесконечно любим? А она ещё и Никиту ругала, когда тот шёл у Мити на поводу и потворствовал его капризам.

Один раз они даже поссорились с Никитой. Не глобально, но оба остались друг другом недовольны. Это как раз тогда всплыли Митины прогулы, и её вызвали в школу. Было самое начало второй четверти. Сначала Инна долго уговаривала Аллу Арнольдовну приехать посидеть с Машей. Та долго возмущалась, но все же приехала. И, как всегда, наговорила кучу «напутственных слов» так, что Инна шла в школу уже вся на взводе. А Митька семенил рядом, еле поспевая за ней, и испуганно частил:

– Она – сама плохая! Она – злючка!

– Может, это Оксана Викторовна заставила тебя сбегать с уроков? – строго спрашивала Инна.

В школе она слушала про Митины выходки и сгорала от стыда. А когда шли обратно, то не разговаривала с ним. Он дергал ее за рукав пальто, заглядывал снизу, хныкал и поскуливал: «Мам, ну, прости. Ну я так больше не буду. Мам, ну говори со мной!».

Что она ему тогда сказала? Что он ее опозорил и говорить с ним ей не хочется. Господи, лучше бы тогда она язык свой проглотила. А хуже всего то, что именно так с ней поступала мать. Всегда. За малейшую оплошность. И она, сама того не замечая, поступала так же, словно забыла, какой несчастной, нелюбимой и брошенной чувствовала себя в детстве...

А потом, вечером, Никита вернулся с работы и стал общаться с Митей, как ни в чем не бывало. Инна его одернула:

– Ты что, не понимаешь? Он наказан! Он почти неделю сбегал с уроков. Врал мне, тебе, учителю. Переругался со всеми одноклассниками. Девочку обозвал и толкнул.

– Может, были причины?

– Были, конечно. Как Маша родилась, причина у нас одна – ревность. И желание привлечь к себе внимание всеми правдами и неправдами. Но мы не должны потакать его капризам.

– И что ты от меня хочешь? – устало вздыхал Никита.

– Чтобы ты был со мной солидарен! А не показывал, какой ты хороший и добрый, и какая я плохая и злая.

– Инн, по-моему, ты раздуваешь из мухи слона. Митька уже и так все понял. Ему сейчас плохо. Вон сидит у себя несчастный. Ревет. И мы должны делать вид, что нам все равно? Или что так и должно быть? Ну, брось. Меня мать и не за такое не наказывала. Да она меня вообще не наказывала ни за что.

– Ну, знаешь ли… Я же его не бью, не ругаю, но он должен понять, что мы его поведением недовольны.

– Ну, считай, ты уже всё ему показала, – упрямился Никита. – Правда, Инн, хватит. Мне вот мать всегда говорила: ребенку должно быть дома хорошо.

Инна тогда спорить не стала, но немного обиделась на Никиту, что не поддержал. А сейчас сердце кровью обливалось: два дня она не подпускала к себе Митю. Два дня не замечала его несчастных глаз. Потом он порезал руку, и, конечно, она сразу и простила, и утешила, и пожалела.

А сейчас думала про те два дня, и горло сдавливало. Как она могла быть такой жестокой к нему, такому родному, маленькому.

А ведь была еще та безобразная пощечина…

***

– Инн, тебе надо поспать, – сквозь гул в ушах различила она голос Никиты.

Он присел рядом, приобнял ее, успел даже коснуться губами виска. На миг захотелось прильнуть к нему, снова почувствовать крепкие руки, но тут же откликнулось жгучей болью: он другую обнимал. Целовал другую… Он предал их.

Вялый язык не слушался, и Инна, поморщившись, отклонилась. Впрочем, Никита понял и без слов. Убрал руки и отодвинулся. И сразу стало холоднее.

– Инн, ну ты все равно постарайся уснуть. Хоть ненадолго.

Какой тут может быть сон, отрешенно думала Инна. Она вообще больше спать никогда не сможет. Однако сознание меркло и уплывало, словно она тихо опускалась на дно реки, озера, болота? Неважно...

Однажды, еще в детстве, Инна тонула на море. Перевернулась с матраса и камнем пошла в воду, даже подумать ни о чем не успела. И что странно – не было ни страха, ни боли, ни ужаса. Только умиротворение.

Вот и сейчас внезапный сон принес ей умиротворение. Она расслабилась и отдалась этому ощущению. Рядом в этом сне оказался Никита. Как она раньше любила его руки, всегда теплые, чуть шероховатые, но все равно самые нежные. От его ласк мгновенно теряла голову.

А потом… потом случились вторые роды, тяжелые, мучительные, с разрывами. Первый раз после них был почему-то настолько болезненным, что их близость, прежде такая желанная и упоительная, казалась сущей пыткой. Инна потом лежала, не дыша, в холодном поту. Но признаться Никите не смогла. Стыдно было.

Позже боль ушла, но ожидание боли осталось. И неприятные ощущения никуда не делись. Откровенные прикосновения Никиты больше не будили внутри жаркий трепет, не будоражили сладко кровь. Словно внутри все скукожилось и застыло. Хотя нет, один раз, после аварии у них получилось почти, как раньше, как-то само собой. Но потом снова всё…

Инна подумывала ему признаться, но так и не осмелилась. Как сказать любимому мужу, что от его ласк внутри всё только напрягается? И в те разы, когда она ничего не чувствует – это еще хорошо. Как такое сказать и не обидеть? Он ведь примет всё на свой счет, хотя она винила себя. Да она практически стала думать о себе, как о неполноценной!

Плакала втихаря. И подмечала, вроде бы, незначительные детали, но такие, оказывается, говорящие. Однажды утром Никита опаздывал на работу, торопился очень, а она заметила, что одна пуговица ослабла и немного болтается. Хотела позже, вечером, пришить покрепче, но увидела, что кто-то уже постарался. Кто? Диана, конечно. А в последний месяц он приходил поздно с работы и отказывался от ужина. Говорил: Диана их там всех накормила.

Инна помнила Диану с турбазы, помнила ее вороватые взгляды, которые та бросала украдкой на Никиту. Но тогда она еще верила в него, как в себя. И кроме легкого раздражения ничего к ней не испытала.

Это потом сомнения, подозрения, неуверенность сплелись в такой тугой клубок, что она в ком угодно готова была видеть соперницу. А уж в умнице Диане, которая вечно рядом с её мужем, – тем более.

Иногда слова жгли язык, но сказать про свою ревность она так и не сумела. Это казалось таким унизительным. Боже, да она сама ему всегда говорила, что никогда не опустится до ревности и выяснения отношений.

А Никита, как назло, приходил домой вечерами и рассказывал про работу, про отдел и, конечно же, про Диану. Без всякой задней мысли. Но Инну душила обида, хотя виду она не показывала. А вот по-настоящему она испугалась, когда Никита про нее умолчал. Рассказывал про фуршет и вдруг запнулся, смолк, смутился сразу. Начал говорить о чем-то другом. А у Инны все обмерло внутри. Даже дышать больно стало…

***

Сон окутывал ее, уносил прочь от реальности. Только в груди по-прежнему кололо. А потом вдруг полыхнуло резкой болью, и Инна, вздрогнув, проснулась с криком:

– Митя!

Никита с Машей на руках тут же заглянул в комнату.

– Сколько времени? – встревоженно спросила она.

– Да почти столько же. Ты всего минут пять спала…

– Митя…

Но договорить не успела – в дверь позвонили. Долго, настойчиво, требовательно.

Никита открыл дверь, и Инна услышала голос матери:

– А ты что тут здесь забыл? Куда внука дел, сволочь?

Что ей отвечал Никита, Инна не слышала. Да и Маша тут же зашлась в плаче.

Покачиваясь, она вышла в прихожую.

– Мама, Митю украли, – тихо простонала она со слезами.

– Что? Как? Кто украл? – Алла Арнольдовна вращала глазами, охала, переспрашивала. Но потом, будто набравшись сил, снова разразилась: – Идиоты! Ребенка не уберегли. Сгубили! Что еще можно было ожидать от вахлака и такой дуры! Что? Уже обратно его впустила? Тфу. Дура, тря…

Никита передал Инне плачущую Машу, а сам распахнул входную дверь, схватил Аллу Арнольдовну за рукав кашемирового пальто и поволок на выход.

– Э-это что… Как ты смеешь? Руки убери, паршивец! А ты куда смотришь…

Он ее все-таки вытолкнул и сам вышел следом.

Из подъезда еще какое-то время доносились ругань и угрозы матери, но Инна не вслушивалась. Она сидела на диване, покачивая, прижимала к себе Машу и тихонько нашептывала: Митя, Митенька…